the taste of lies and cigarettes

Впервые Аки Хаякава понял, что пропал, самым обычным утром вторника. Он стоял в коридоре штаба с отчётом в руках и ждал, пока Макима закончит разговор с каким-то чиновником из Киото. Солнце било в окно за её спиной, превращая красные волосы в расплавленное золото, а глаза — в два бездонных колодца, глядя в которые хотелось забыть собственное имя. Она говорила тихо, размеренно, но её голос заполнял всё пространство, проникал под кожу, заставлял сердце биться быстрее. Аки смотрел на неё и чувствовал, как немеют пальцы. Это не было обычной симпатией. Не было юношеской влюблённостью, которую можно перерасти, как детскую одежду. Это было что-то иное — всепоглощающее, граничащее с одержимостью, почти фанатично-религиозное. Макима стала его алтарём. Его святыней. Его божеством, которому не нужны молитвы, но которому он всё равно молился — молча, в глубине своей души, каждую секунду, проведённую рядом. — Хаякава, — она наконец повернулась к нему, и её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. — Ты что-то хотел? Он протянул отчёт. Их пальцы едва не соприкоснулись — Аки отдёрнул руку быстрее, чем следовало, словно боялся обжечься о божественный огонь. — Отчёт о последней миссии, Макима-сан. — Хорошо. Оставь на столе. Она снова отвернулась к окну, и разговор был окончен. Аки вышел из кабинета на ватных ногах, прикрыл за собой дверь и прислонился спиной к стене в пустом коридоре. Сердце колотилось как бешеное. Ладони вспотели. Он смотрел на свои руки и думал о том, что даже не смеет коснуться её. Даже в мыслях. Даже в фантазиях он всегда останавливался в последний момент — потому что это казалось кощунством. Макима была не просто женщиной. Она была идеей. Мечтой. Тем, чего он никогда не получит, но без чего его жизнь не имела бы смысла. Он достал сигарету, прикурил и затянулся, глядя в потолок. Дым заполнил лёгкие, но пустоту в груди он заполнить не мог. — Аки! Голос вырвал его из мыслей. Аки обернулся. По коридору шла Химено — чуть растрёпанная, с неизменной повязкой на глазу и сигаретой в зубах. Она улыбалась — широко, открыто, той самой улыбкой, которая всегда предназначалась ему одному. — Ты чего тут стоишь с таким лицом, будто тебе смертный приговор зачитали? — Просто задумался. Химено подошла ближе, встала рядом, оперлась плечом о стену. От неё пахло табаком и дешёвым кофе — запахи, ставшие почти родными за те годы, что они работали вместе. — Опять к Макиме ходил? — спросила она буднично, но в голосе мелькнуло что-то, чего Аки не уловил. Или не захотел улавливать. — Относил отчёт. — Ага, отчёт. Она затянулась, выпустила дым в потолок и вдруг сказала, не глядя на него: — Ты же знаешь, что она никогда... — Я знаю, — перебил Аки. Слишком резко. Слишком быстро. — Я всё знаю, Химено. Не надо. Повисла пауза. Химено докурила, затушила окурок о подоконник (плевать на правила пожарной безопасности) и вдруг взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, шершавыми, совсем не такими, какими он представлял пальцы Макимы — изящные, прохладные, с идеальным маникюром. — Пошли, — сказала Химено. — Я угощаю. Ты выглядишь так, будто сейчас рассыплешься. Аки позволил увести себя. Позволил усадить за столик в дешёвой забегаловке, позволил накормить рамёном, позволил болтать о пустяках. Химено шутила, смеялась, рассказывала о том, как Денджи и Пауэр снова устроили погром в офисе. Аки слушал вполуха, кивал, иногда даже улыбался — вежливо, механически. А сам думал о том, как Макима сегодня поправила прядь волос за ухо. Об этом крошечном, ничего не значащем жесте. И о том, что он отдал бы десять лет жизни, чтобы иметь право коснуться этих волос. — Эй, Аки. — Химено пощелкала пальцами перед его лицом. — Ты вообще здесь? — Здесь, — ответил он, возвращаясь в реальность. — Прости. Устал. В её единственном глазу мелькнуло что-то грустное, но она тут же спрятала это за новой улыбкой. — Ладно, уставший ты мой. Доедай и пошли домой. То есть... каждый к себе. Пока что. «Пока что», — повторил Аки про себя, и от этого «пока что» внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. *** Это случилось дождливым вечером, когда Химено пришла к нему в квартиру без приглашения. Она стояла на пороге, мокрая до нитки, с бутылкой дешёвого саке в одной руке и пачкой сигарет в другой, и смотрела на него так, будто он был единственным человеком в мире, способным её спасти. — Я больше не могу, Аки, — сказала она тихо. — Не могу делать вид, что мы просто напарники. Он не успел ответить — она сделала шаг вперёд, прижалась мокрым лицом к его груди и заплакала. Не так, как плачут женщины в фильмах — красиво, трогательно. А так, как плачут люди, которые очень долго держались. Горько, некрасиво, взахлёб. — Я знаю, что ты любишь её, — шептала Химено между всхлипами. — Я всё знаю. Мне не нужна твоя любовь, Аки. Мне нужен ты. Просто ты. Рядом. Я согласна на всё, что ты можешь дать. Он стоял, обнимая её, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не сердце — сердце давно уже было не его. Ломалась та часть души, которая ещё могла сопротивляться. Макима никогда не будет с ним. Это факт, такой же непреложный, как то, что солнце встаёт на востоке, а проклятия убивают людей. Макима — божество, а божества не спускаются к смертным. Химено — живая, настоящая, любящая его так сильно, что готова довольствоваться крохами. Так почему бы не дать ей эти крохи? — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как-то неестественно. — Давай попробуем. Химено подняла заплаканное лицо и посмотрела на него с такой надеждой, что Аки захотелось провалиться сквозь землю. — Правда? Ты не шутишь? — Не шучу. Она поцеловала его — жадно, отчаянно, словно боялась, что он передумает. Он ответил на поцелуй, потому что надо было отвечать. Потому что так делают люди, которые «пробуют». Её губы были солёными от слёз, и пахли табаком, и всё это было... неправильным. Не таким, как в его фантазиях. Но он заставил себя не думать об этом. Месяц спустя они съехались. *** Квартира была маленькой, но светлой. Химено выбирала её сама — долго, придирчиво, как выбирают не жильё, а будущее. Она хотела, чтобы всё было идеально. Чтобы у них было «своё место». Чтобы Аки, возвращаясь с миссий, шёл не в пустую коробку, а домой. Она обставила квартиру сама: купила занавески с дурацким цветочным узором (Аки они не нравились, но он не сказал ни слова), расставила на подоконнике горшки с геранью, повесила в прихожей их совместное фото — единственное, где они были вдвоём, снятое кем-то на корпоративе. Химено на фото смеялась, а Аки смотрел куда-то в сторону. Даже тогда он смотрел в сторону. Но Химено это не замечала — или делала вид, что не замечает. Она была счастлива. По-настоящему, искренне, всей душой. Она просыпалась раньше него и готовила завтрак — омлет, подгоревший по краям, потому что она так и не научилась нормально готовить, но зато сваренный с такой любовью, что Аки физически чувствовал этот подгоревший вкус как упрёк. — Доброе утро! — она встречала его улыбкой, когда он выходил из спальни, взлохмаченный и хмурый после очередной бессонной ночи. — Кофе почти готов. Садись. Он садился. Ел подгоревший омлет. Пил горький кофе. Говорил «спасибо» и «вкусно». И каждое утро, пока Химено щебетала о планах на день, он думал о том, как Макима пьёт кофе. Наверное, она вообще не ест обычную еду. Наверное, она питается солнечным светом и человеческим обожанием. — Аки, ты меня слушаешь? — Да. Прости. Недосып. — Опять кошмары? — Химено нахмурилась и потянулась через стол, чтобы коснуться его руки. — Может, сходишь к врачу? У меня есть знакомый... — Не надо. Всё в порядке. Он мягко убрал руку — недостаточно резко, чтобы обидеть, но достаточно, чтобы Химено замолчала. Она кивнула, сделала глоток кофе и сменила тему. Она всегда меняла тему, когда он закрывался. И это разбивало ему сердце. Потому что она заслуживала большего. Потому что она заслуживала мужчину, который будет слушать её утреннюю болтовню и улыбаться не из вежливости, а потому что ему действительно интересно. Мужчину, который будет целовать её, закрывая глаза не для того, чтобы представить другую. Но этим мужчиной он быть не мог. *** Ночь была худшим временем. Днём Аки ещё справлялся. Днём были миссии, тренировки, Денджи с его идиотскими выходками, Пауэр с её вечным хаосом. Днём он был солдатом, охотником на демонов, профессионалом. Днём он почти забывал. Но ночью... Ночью он лежал в постели, чувствуя спиной тепло Химено, и смотрел в потолок. Она всегда засыпала быстро — прижималась к нему, обнимала рукой, шептала «спокойной ночи» и почти сразу проваливалась в сон. А он оставался один на один со своими мыслями. И они разъедали его изнутри, как кислота. А что, если бы Макима сказала «да»? Эта мысль приходила каждую ночь, как заведённая. Он гнал её, но она возвращалась — навязчивая, мучительная, сладкая, как галлюцинация. Он закрывал глаза и представлял. Представлял, что рядом с ним не Химено с её табачным запахом и огрубевшими от многолетней работы руками, а Макима. Её прохладная, гладкая кожа. Её тонкие пальцы, скользящие по его груди — медленно, изучающе, почти лениво. Её красные волосы, разметавшиеся по его плечу. Её голос — тихий, лишённый эмоций, но именно поэтому такой завораживающий: — Аки... Она никогда не называла его просто по имени. Всегда «Хаякава». Но в его фантазиях она говорила именно так — «Аки». Просто. Интимно. Так, как не говорил никто другой. В этих фантазиях они не спасали мир, не сражались с демонами. Они просто... существовали вместе. Лежали на крыше под звёздами. Сидели в парке на скамейке, и она клала голову ему на плечо. Пили кофе на балконе их общей квартиры — той, которой у них никогда не будет. Иногда он представлял, как они разговаривают. Не о работе, не о миссиях — о чём-то простом. О детстве, о мечтах, о том, какой была бы их жизнь, если бы они были обычными людьми. Иногда он представлял большее. Он представлял, как целует её. Как касается её лица, проводит пальцами по скулам, по линии подбородка, и она не отстраняется. Она смотрит на него своими бездонными глазами, в которых — впервые — теплится что-то человеческое. Что-то, предназначенное только ему. И она позволяет. Позволяет ему быть ближе, чем кому-либо. В эти моменты его дыхание учащалось, пульс бился где-то в горле, а тело реагировало так, будто всё происходило наяву. А потом Химено шевелилась во сне, её рука крепче сжимала его талию, и Аки возвращался в реальность. Резко. Болезненно. Как будто его окатывали ледяной водой. Он открывал глаза и смотрел на женщину рядом с собой. На её простое, уставшее лицо, расслабленное во сне. На её повязку, чуть съехавшую набок. На её губы, сложенные в лёгкую улыбку — ей, наверное, снилось что-то хорошее. И его накрывало волной отвращения к себе. Он лежал рядом с женщиной, которая отдала ему всю себя без остатка, а сам в это время мысленно раздевал другую. Какой же он после этого человек? Какое право он имеет называться её мужчиной? Аки осторожно, чтобы не разбудить, высвобождался из её объятий, вставал и шёл на кухню. Там он садился за стол, закуривал и смотрел в темноту за окном. Сигаретный дым смешивался с ночным воздухом, и в этом горьком облаке ему было легче дышать. «Ты жалок, Хаякава, — говорил он себе. — Ты жалок и труслив. Ты не можешь быть с той, кого любишь, и не можешь полюбить ту, с кем ты есть. Ты предаёшь обеих. Каждую секунду. Каждым вдохом». Он курил одну за другой, пока пачка не пустела, а потом сидел в тишине до рассвета. А утром Химено просыпалась, находила его на кухне, улыбалась и говорила: — Опять не спал? Ну ты даёшь, Аки. Завтрак будешь? И он снова кивал. Снова ел подгоревший омлет. Снова говорил «спасибо». И круг замыкался. *** Химено не была слепой. Химено была женщиной, которая слишком многое повидала и слишком многих потеряла, чтобы обманываться иллюзиями. Она знала, что их отношения — это не любовь. По крайней мере, не та любовь, о которой пишут в книгах и поют в песнях. Но она убедила себя, что ей хватит того, что есть. Что его присутствие, его забота, его тепло рядом — достаточная плата за его отсутствующий взгляд. Однако правда всегда находит способ выйти наружу. Случилось это в дождливую субботу — самую обычную субботу, одну из тех, что они проводили вместе, потому что миссий не было, а на улице лило так, что не хотелось выходить. Химено решила убраться в квартире. Аки был в душе, и она, напевая себе под нос какую-то дурацкую песенку, собирала разбросанные вещи. На тумбочке с его стороны кровати лежал ежедневник. Химено тысячу раз видела этот ежедневник — потрёпанный, с загнутыми уголками, в котором Аки записывал даты миссий и заметки по работе. Она никогда не заглядывала внутрь — не потому что не хотела, а потому что уважала его личное пространство. Но сегодня, когда она случайно задела ежедневник локтем и он упал на пол, раскрывшись на середине, её взгляд упал на страницу. И она замерла. Там не было ни заметок по работе, ни дат миссий. Там были рисунки. Не профессиональные — явно любительские, сделанные шариковой ручкой на полях и в уголках. Но узнаваемые. Профиль Макимы. Её глаза. Её волосы. Снова и снова — на каждой странице, где хватало свободного места. Иногда просто контур, иногда более детальный набросок. А на одной странице — имя. Просто имя, написанное несколько раз, с разным нажимом, будто он писал его, думая о чём-то своём: Макима. Макима. Макима-сан. Химено стояла с ежедневником в руках и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не резко, не с болью — скорее тихо, как падает в пропасть камень, который слишком долго висел на краю. Она знала. Она всегда знала. Но одно дело — догадываться, и совсем другое — увидеть собственными глазами. Увидеть доказательство того, что в его мыслях, в его душе, в его сердце всегда была другая женщина. Что их квартира, их постель, их жизнь — всё это было лишь декорацией. Что она, Химено, была просто... заменой. Доступной заменой. Из ванной донёсся шум воды — Аки закончил мыться. Химено медленно закрыла ежедневник, положила его на место и выпрямилась. Она сделала глубокий вдох и нацепила улыбку — ту самую, которую носила каждый день, ту самую, которая была её лучшей защитой. Аки вышел из ванной с полотенцем на плечах. — Ты чего такая бледная? — спросил он, нахмурившись. — Всё нормально, — ответила она. — Просто голова закружилась. — Может, прилечь? — Да. Сейчас. Он поверил. Потому что привык, что она всегда говорит «всё нормально». Он отвернулся к шкафу за одеждой, и Химено, глядя на его спину, впервые за всё время позволила себе подумать: «Ты никогда не будешь моим. Даже если она никогда не посмотрит на тебя, ты всё равно будешь принадлежать ей». Она не сказала этого вслух. Просто ушла на кухню, села за стол и закурила. А потом ещё одну. И ещё. Пока пачка не опустела. Вечером они легли спать как обычно. Химено прижалась к его боку, положила голову на плечо и закрыла глаза. Аки лежал без сна, глядя в потолок, и думал о том, почему Химено сегодня была такой молчаливой. Но он не спросил. Побоялся услышать ответ. Так и жили. Трое в одной постели: Аки, Химено и призрак Макимы. *** Макима ничего не знала. Или знала, но ей было всё равно — что, пожалуй, было ещё хуже. Аки видел её почти каждый день. На планёрках, на брифингах, в коридорах штаба. И каждый раз его сердце сжималось, как от удара током, а дыхание перехватывало. Он смотрел на неё украдкой, как вор, как голодный пёс, которому бросили кость, но велели не трогать. И каждый раз, отводя взгляд, он чувствовал, как внутри разрастается чёрная, удушливая пустота. В тот день Макима вызвала его к себе одного. — Хаякава, — она сидела за столом, перебирая какие-то бумаги, и даже не подняла головы, когда он вошёл. — У меня для тебя специальное задание. — Слушаю, Макима-сан. — Оно связано с долгосрочным наблюдением. Придётся на несколько недель уехать из Токио. Аки замер. Уехать из Токио — значит, уехать от Химено. Но это также значило уехать и от Макимы, что было почти невыносимо. Однако разве мог он отказать ей? Разве мог он когда-нибудь сказать «нет» своему божеству? — Я согласен, — сказал он, не раздумывая ни секунды. Макима наконец подняла голову и посмотрела на него. Её глаза — холодные, нечеловеческие — встретились с его, и уголки её губ дрогнули. — Ты очень преданный, Хаякава. Это редкое качество. — Она помолчала, а потом добавила: — Как у тебя дела с Химено? Вопрос был задан так буднично, что Аки не сразу понял его вес. А когда понял, внутри всё похолодело. Макима — она знала? Знала о его чувствах? Знала о его фантазиях, о его боли, о его ежедневнике, полном её портретов? Или это была просто вежливость, случайный интерес начальницы к жизни подчинённого? — Всё хорошо, — ответил он, и голос не дрогнул. — Спасибо, что спросили. — Я рада. Химено — хорошая женщина. Береги её. Она снова опустила взгляд на бумаги, давая понять, что разговор окончен. Аки вышел из кабинета и только в коридоре понял, что всё это время не дышал. Она сказала: «Береги её». И это было хуже любого отказа. Потому что даже если бы он набрался смелости — даже если бы он упал перед ней на колени и признался во всём — Макима никогда бы не восприняла это всерьёз. Она видела в нём солдата, инструмент, преданного пса. Не мужчину. Никогда — мужчину. В тот вечер он вернулся домой позже обычного. Химено ждала его с ужином. Она улыбнулась, когда он вошёл, но улыбка вышла натянутой — она всё ещё помнила тот ежедневник, хотя Аки об этом не догадывался. — Как прошёл день? — спросила она. — Нормально, — ответил он и добавил: — Мне дали долгосрочную миссию. Придётся уехать на несколько недель. Химено перестала помешивать суп. Спина её напряглась. — На несколько недель? — Да. — Понятно, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало столько тоски, что Аки на мгновение захотелось подойти, обнять её, сказать что-то правильное. Но он не знал, что сказать. Он вообще разучился говорить правильные слова. Вместо этого он подошёл к столу, сел и взял ложку. Суп был пересолен. Химено, наверное, нервничала, когда готовила. Он съел всё до конца. *** Чемодан был собран. Билеты на поезд лежали на тумбочке. До отправления оставалось три часа. Химено стояла в дверях спальни и смотрела, как Аки застёгивает куртку, проверяет документы, укладывает в сумку последние мелочи. Она не плакала — слёзы кончились ещё в ту ночь, когда она нашла ежедневник. Теперь внутри была только тихая, сухая, бесконечная грусть, которая больше не прорывалась наружу, но и никуда не уходила. — Ты будешь звонить? — спросила она. — Да. Постараюсь. «Постараюсь». Не «конечно». Не «каждый вечер». Просто «постараюсь». Химено кивнула, принимая этот жалкий ответ как данность. Она подошла к нему, взяла за руку — ту самую, что рисовала Макиму на полях ежедневника, — и тихо сказала: — Я буду ждать тебя, Аки. Сколько бы это ни заняло. Я всегда буду ждать. Он посмотрел на неё, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. Или на жалость. Или на благодарность. Трудно было различить. — Я знаю, — сказал он. — Спасибо тебе. Она отпустила его руку. Он взял чемодан и вышел. Дверь захлопнулась. Химено осталась одна в их пустой квартире. Она постояла немного, глядя на закрытую дверь, а потом прошла на кухню и взяла пачку сигарет. Закурила, глядя в окно на серое, затянутое тучами небо. Аки ушёл, но в каком-то смысле его никогда здесь и не было. Он всегда принадлежал другой — той, что даже не знала об этом. Или знала, но не придавала значения. Что было ещё хуже. Химено выпустила дым в потолок и закрыла глаза. — Дура ты, Химено, — прошептала она самой себе. — Какая же ты дура. *** Поезд мерно стучал колёсами, унося Аки прочь из Токио. За окном проплывали серые пригороды, поля, редкие перелески. Он сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думал. Думал о Химено, оставшейся в пустой квартире. О её последнем взгляде — тихом, обречённом, но всё ещё полном надежды. О том, как она сказала «я всегда буду ждать», и о том, как больно ему стало от этих слов. Потому что он знал: она будет ждать. Она действительно будет ждать. А он... что сделает он? Он знал ответ. Он вернётся к ней. Потому что это был его долг. Потому что она заслуживала хотя бы этого — хотя бы его присутствия, хотя бы иллюзии отношений. Потому что бросить её сейчас было бы последней подлостью, на которую даже он, при всей своей жалкости, не был способен. Но так же ясно он знал и другое: каждую ночь в разлуке он будет думать о Макиме. Каждое утро просыпаться с мыслью о ней. Каждую свободную минуту прокручивать в голове одни и те же фантазии — «а что, если бы». И когда он вернётся в Токио, в их квартиру с дурацкими занавесками и геранью на подоконнике, он снова будет играть роль любящего мужчины. И Химено будет делать вид, что верит ему. И они снова будут жить втроём: он, она и призрак женщины, которую он никогда не получит. Аки закрыл глаза и представил Макиму. Её бездонные глаза, в которых никогда не было и не будет ответа на его чувства. Её голос, произносящий «Хаякава» с той же интонацией, с какой говорят «стол» или «стул». Её волосы, до которых он никогда не дотронется. Её губы, которые никогда не произнесут его имя так, как ему хочется. «Я люблю тебя», — сказал он ей мысленно. «Я знаю, что ты никогда не ответишь. Я знаю, что ты никогда не увидишь во мне мужчину. Но я всё равно люблю тебя. И это моё проклятие. Моё самое долгое, самое мучительное, самое сладкое проклятие». Поезд мчался сквозь серый день, унося его в неизвестность. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Химено: «Береги себя. Я люблю тебя». Аки прочитал, но не ответил. Он просто смотрел на экран, пока тот не погас, а потом снова отвернулся к окну. Где-то там, в Токио, осталась женщина, которая любила его. Где-то там, в штабе, осталась женщина, которую любил он. А где-то посередине, в этом вечном, изматывающем зазоре между «люблю» и «любим», был он сам — Аки Хаякава, человек, который разучился быть счастливым. Поезд увозил его всё дальше. Дождь за окном усилился. Аки смотрел на серое небо и думал о том, что, наверное, в этом и заключается его судьба: вечно идти по дороге, которая ведёт не туда. И никогда не сворачивать, потому что некуда. Потому что путь к Макиме закрыт, а путь от неё он никогда не сможет пройти до конца. Остаётся только этот бесконечный, выматывающий рейс между двумя станциями, ни на одной из которых он никогда не будет дома. *** Прошло три недели. Аки вернулся в Токио поздним вечером, когда город уже зажёг свои бесконечные огни. Миссия была выполнена — ещё одно дело, закрытое и сданное в архив. Но внутри, в душе, ничего не закрылось и не разрешилось. Всё осталось по-прежнему. Химено ждала его на пороге квартиры. Она была в том самом домашнем платье, которое он видел сотни раз, и от неё, как всегда, пахло табаком. Но ещё от неё пахло радостью — тихой, сдержанной, почти детской, с какой встречают вернувшегося из долгой поездки любимого человека. — С возвращением, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я так скучала. — Я тоже, — ответил Аки. Это была ложь. Почти ложь. Он скучал по комфорту, по привычке, по тому, как она смотрит на него, а не сквозь. Но это было не то же самое, что «скучать по Химено». Это было «скучать по тому, что Химено даёт». Она обняла его, прижалась всем телом и замерла так, словно хотела вплавиться в него, стать его частью. Аки обнял её в ответ — правильно, тепло, так, как обнимает любящий мужчина. И на мгновение он почти поверил в это. Но только на мгновение. Ночью, когда Химено уснула в его объятиях — измученная, счастливая, наконец-то спокойная, — он снова лежал без сна и смотрел в потолок. Завтра он пойдёт в штаб. Завтра он снова увидит Её. И всё начнётся заново. Но это будет завтра. А пока — рядом дышала Химено, и её рука лежала на его груди, прямо над сердцем, которое никогда ей не принадлежало. Аки закрыл глаза и заставил себя уснуть. Просто чтобы не думать. Просто чтобы не чувствовать этот вечный, горький, никуда не уходящий привкус. Вкус табака и лжи.