Юность Крупской

«…От него исходит жгучий жар молодости, здоровья. У Надежды начинает кружиться голова, когда рабочий Бабушкин берет ее под руку в темных местах улиц, чтобы не упала. Она чувствует, даже слышит, как колотится его сердце, но Крупская намерена не придавать значения мимолетным ощущениям. Это всего лишь слепая страсть…» — «Кремлевские жены», Лариса Васильева.

— Я же просила… — Надя нахмурилась, строго взглянув из‑под тонких бровей на самоуверенное лицо Бабушкина. — Не провожать меня. —Ну, Надежда Константиновна. — улыбнулся революционер, обнажая белые зубы с остренькими резцами, как у какого-нибудь хищника, — красивым девушкам опасно ходить по ночному Петербургу. Крупская хмыкнула и подняла свои голубые, ясные глаза на высого юношу, плечом опирающегося о стенку каменный угол здания. Бабушкин был невероятно красив и обаятелен: питерский рабочий, выбившийся из крестьян, молодой мужчина несколько за двадцать, убеждённый марксист, с густыми тёмными усами и умными зелёными глазами с каким-то огоньком, разжигающим не только пожар революции, но и пугающее чувство в груди. — Иван Васильевич, бросьте Вы это. — смутилась Надя, которую одновременно и пугало внимание Бабушки, возбуждающее в ней нежелательно чувствово, что заставляло краснеть из-за неухоженных ногтей и ворочаться по ночам в кровати; и льстило. — Что же такого в том, что молодой и симпатичный рабочий желает проводить до дому красивую, умную и невероятно очаровательную, привлекательную девушку с густой светлой косой. — улыбнулся революционер, ловко забрав из рук удивлённой Крупской стопку книг, перевязанных бечевкой, — Надежда Константиновна, я просто отпугиваю от Вас нежелательных ухажёров. Он имел в виду нескольких социалистов (да и не только их), которые вчера на конспиративной квартире во время собрания то и дело бросали заинтересованные взгляды на тонкую фигурку Нади, на ее пухлые губы. Эти взгляды не нравились девушки и совершенно не интересовали её, у Крупской одна любовь — марксизм. Однако, если влюблённые взоры не смущали Надю, то вот настойчивое внимание — да: подсаживались, говорили, заглядывали в глазки, хотели постоянно сопровождать ее куда-нибудь. За их спинами вышли другие люди, члены революционного кружка, парочка бросила обиженные взоры на них. «Эх, не со мной!» — Это нехорошо, Иван Васильевич, — опустила глаза девушка, когда они с мужчиной пошли вперёд. — Что же «нехорошо?» — Дурно это, дурно… Любовь — это не чувство, с которым можно играть подобным образом. Вы думаете, что это на один вечер, а между прочим, это раз и навсегда, — начала Надя, смотря под ноги, — Я не имею ничего против «свободной любви», признаю, что сексуальное желание— есть норма. Однако же, мне не этого хочется. — Полно, Надежда Константиновна, оставьте эти буржуазные предрассудки…— грубо выплюнул он, но после, смягчившись, добавил, — Так чего же тебе хочется? — Моя любовь есть идея быть полезной миру, бороться против эксплуатации человека человеком. — Надя остановилась, развернулась к мужчине и, уперевшись в его красивое лицо своими глазками с пушистыми ресницами, ответила, чеканя каждое слово, — И желаю лишь одного: чтобы никакое чувство не поколебало моих твёрдых планов и убеждений. Бабушкин тяжело выдохнул, вмиг став серьёзным. — Тогда. Желаю Вам, Надежда, чтобы никогда и ничего не смогло изменить Ваших взглядов и убеждений! — в его голосе слышалось разочарование, и он, оставив девушку, пошел вперёд, — Пойдем, Надя. Иван Васильевич никогда не называл ее так— просто и ласково — «Надя». Конечно, попробовал однажды, но девушка ощетинилась, ясно давая понять — нельзя. А сегодня. А сегодня она не зашипела, позволила. Она смотрела на его широкую спину и думала: вспомнила отца, умного и смелого человека, его болезнь и смерть, слёзы матери, ее постоянные переживания. Внутри что-то сжалось. Надя не знала мужской ласки, кроме отцовской. Он был единственным из мужчин, кто любил ее тепло и искренне. Она вспомнила и первую любовь, Николая Уткина, друга отца. Он всегда наставлял ее, приносил запрещённую литературу, заложил в ее голову мысль о революции. Но Уткин был женат и вдвое старше её — между ним и пятнадцатилетней Надей не могло быть ничего, кроме дружбы и наставничества. А Роберт Классон? Этот талантливый молодой учёный, увлёкшийся идеями революции. Да, он умен, невероятно умён, горит своей идеей! Но он относился к ней как «к одной из», просто человек на время, симпатия, которую требует молодость. С Иваном Васильевичем все не так. Они впервые встретились в школе для пролетариев, когда он, подперев щеку тяжёлым кулаком, внимательно слушал молоденькую и высокую девушку, записывал за ней. Глядел жадными до знаний глазами. Бабушкин был очень прилежным учеником, писал, правда, словно курица лапой. Затем он стал появляться и на собраниях марксистого кружка, с лёгкостью освоил грамоту, начал зачитываться запрещённой литературой, словно алкоголик спиртным в запое. Он был неравнодушен к молодой учительнице, таскал ей тяжести, просил рассказать что-нибудь дополнительное, уточнял то, чего не понимал. И Наде нравилось просвещать его, нравилось быть лучом света в царстве невежества, нравилось наблюдать, как вспыхивают глаза Бабушкина, стоило кому-нибудь затянуть политический спор. Рядом с ним Надя ощущала себя не только наставницей, но и кем‑то уязвимым, кого этот человек готов был оберегать с почти собачьей преданностью. — Надя, пойдёмте, — он повернулся к ней и улыбнулся ласково и добродушно. Крупская тихонько подошла к нему, и они в полной тишине брели дальше, к ее дому. Ноябрьский ветер хлестал им в спину. Уже у подъезда они снова развернулись друг другу. Лицо Бабушкина, обветренное с добрыми зелёными глазами под чёрными бровями, с сухими и потрескившимися губами выглядело слишком родным и близким для человека, с которым Надя была знакома три месяца. Он хотел было сказать что-то, но в ту же секунду Надя подняла голову, одной рукой огладила его колючую щеку и поцеловала. Иван Васильевич тут же подался вперёд, свободной ладонью притянул девушку за талию к себе. Отстранившись от него, Крупская спрятала голову на груди Бабушкина. Мужчина напряжённо гладил ее тонкую спинку. Ни холодный ветер, ни ночь, ни тяжёлая связка книг в руке Ивана— ничего не мешало им в ту минуту. Он тихо позвал её по имени и, не в силах сдержаться, осыпал её лицо быстрыми поцелуями. Она лишь молча подставляла социалисту нос, переносицу, глаза и наслаждалась — Люблю! С первой встречи люблю! — улыбался он глуповато-счастливой улыбкой, — С первого слова люблю, с первого взгляда. — Молчи, несчастный, — прервала Бабушкина Надежда, целуя в ответ, целуя с нежностью, с потайным желанием. Зинаида Невзорова, стоя у холодного окна, удивлённо глядела на молодых людей, милующихся рядом с подъездом.