Говорение языками

-Я чай налью, сядь, пожалуйста, посиди. Кащей открывает крышечку пузатого заварника, нюхает вчерашний взбухший чефир. Тот плещется на дне, крошась мелкой чайной пылью. Пахнет забористо, липкие серые пятна уже качаются на поверхности, но пить можно, решает старший. Ребро все еще саднит, сидеть прямо больно, не то что двигаться, а шарить в верхних ящиках в поисках Грузинского дело совсем неблагодарное, поэтому он делает Адидасу знак тихим кашлем и со звуком протаскивает открытый чайник на центр стола. За окном заходит солнце, Вовина макушка румянится розовым светом. Руку покалывает, стоит вспомнить какими мягкими и приятными ощущались его волосы, кожа под кончиками пальцев. Однако лицо Кащей привычно держит под контролем, всегда с настороженным ожиданием, оценивающим прищуром. Адидас оборачивается заварить чай, глаза прыгают по столу вправо-влево, находят ладонь, опутавшую пузатый заварник, скользят к носику, следят неотрывно чтоб не пролить. Обычно темные и колючие но в теплых солнечных лучах... Кащей сильно озадачивается. Чайник заполняется кипятком. "Че со мной сегодня такое то с самого утра, то ли это Вовчик сегодня специально, блять, такой ...?" "А какой?" Вова словно не замечает пару припечатанных к нему зрачков, спокойно ставит на плиту чайник, начинает обыскивать кухню. Лопатки на широкой спине ходят под серой тканью футболки. Громыхает чашками, отодвигает стаканы, находит две чистые фарфоровые кружки. Новые, недавно дарили пацаны на днюху. Веселые оранжевые кружечки в крупную крапинку выставляются перед лицом неподвижного Кащея. -Где у тебя сахар? Он опять подставил лицо розовым лучам, смотрит прямо, буднично, но тон серьёзный и напряжённый. Радужка противоречиво теплая, объемная, глубокая, как шершавая кора дерева, как кофейная гуща с медом, как бурная река, живая, сильная. Кажется если подойти ближе можно почувствовать запах хвои. Сырой земли. Потрогать прохладную гладь. Потрогать. Надо срочно сворачивать с подобного потока мыслей, особенно когда Вова от него что-то хочет. Однако внешне Кащей не теряется совершенно: -Кончился, все до крошки сожрали. -Совсем без сладкого невкусно. Че есть: конфеты, печенье? Кащей с неохотой отрывает глаза от строгого, но искрящегося дикими лесными огоньками взора. Осматривает свою зарумяненную кухню. Мятные пряники он съел вчера. В доме было по всем углам глухо да сухо. Вдруг чувствует на плечах вес усталости. Подумав с минуту отвечает: -Варенье. Вишневое. В холодильнике. Под окном. Скрипит деревянная дверца, мутная литровая банка вытягивается из тёмного шкафа, ставится с громким бухом на раскладной стол. Заварка разливается по чашкам, из угла ящика выуживается ложка. Наконец Вова обходит стол и скребет табуреткой напротив Кащея. Чай будет долго остывать. Пар кольцами низко кружит над поверхностью. Крутой кипяток заварили, понятное дело. Молока тоже нет, по-татарски не получится. А жаль. Вова ушёл от закатных бликов и теперь обитает ближе к голой стенке, ожидая чай в области никитиного полумрака. Буравит варенье. -Это же Ильнара Фаридовна давала? Мне, тогда, на окончание школы? -Наверное. Вовин взгляд немного оттаивает. Кащей не любил признавать как часто Вова пытался ему что-нибудь всучить, подарить или "случайно" забыть у него. Особенно из еды. Не любил не потому что чурался, таким как он на роду написано "дают-бери, бьют-беги". Не любил, потому что сразу начинал думать как сильно ему нравится подачки именно от него, от Вовы, получать. Суворов был с детства просто пропитан мушкетёрским благородством и принципиально делился, когда видел у других недоимок а у себя излишек, думал Кащей. Но предаваться фантазиям ему никто не мог запретить, и безмолвными оглушительно трезвыми вечерами, за прочтением подаренного на день рождения сборника Булычёва или разглядывая новый будильник - "У нас с Маратом таких итак уже два, а тетка опять посылку прислала, им на заводе дают все под зарплату, на, возьми!" - Кащей заходился в затяжные тайные предположения о двойном значении всех этих подгонов. Что-то в этом было не пацанское, не обязательное. Ни в одном завете не сказано, что без просьбы помогать надо. Попросят - брата выручаешь. Но тут другое. Кащей не просил. Никогда. Ни разу. Просто не отказывался. Бывали случаи что кроме Вовиных закруточек реально жрать с отцом нечего было. Когда Кащей только откинулся, восстановить свое положение в Универсаме он решил не нахрапом а хитростью, так чтоб его как бы сами попросили автором стать. С общака не тянул, на работу не шел, западло. Все затирал про какие-то глобальные схемы. Про то что уважение надо кровью заработать, а как уважение будет там и коробки таскать необязательно. "-Пока свои схемы разработаешь еще сильнее на скелет ходячий похож станешь."- недовольно заявлял Вова, ощупывая сквозь плащ предплечье старшего в курилке после сборов. "-А мне к лицу легкая дистрофия, Адидас, я же Кащей." А на следующий день ему в качалку притаскивали свеклу с луком и пару суповых косточек от Диляры. "-Борщ свари, отца накормишь хоть. -Ай, ай, спасибо, Владим Кириллыч, партия вас не забудет!" Во всей этой скромной бытовой помощи невозможно было не начать видеть скромные бытовые просьбы. Будто Вова говорил ему "айда поешь" или "поспи". А его просьбы Кащей всегда рвался исполнить по первому зову, тем более такие пустяковые. Что ж ему, жалко ради друга кишку побить да кемарнуть подольше? Самое страшное, что другие, совсем не бытовые подарки тоже говорили. И что Вова подразумевал книжкой их общего любимого автора или зимней кофтой для бати Кащей уже решительно не готов был понимать. Но не принять не мог. Пристрастился. Кащей возвращается на табуретку в душной квартире. "Сядь, посиди, я сам чай налью. Без сладкого невкусно." - шелестит эхом где-то далеко в башке, Кащей старается туда не ходить. "Че пристал ко мне со своим чаем?" Вова молча берет ложку варенья, размешивает в чужой чашке, потом в своей, осторожно отпивает. Украдкой затылок трогает и молчит, молчит, молчит. Жар валит от печки, от кружек с чаем. Сами стены за весь день теплой погоды впитали яркое казанское солнце. Теперь квартира будет долго и медленно остывать. Кащей избирает тактику нападения. Свою постоянную. -Вов, че с тобой последнее время происходит? -А че со мной происходит, Кащей? Че то не так? - вскидывается сразу, хоть и тон напускает ровный. Глазки блестят холодно, загнанно. -Ну, а я почем знаю? Ты мне скажи. -Вопросом на вопрос прешь? Кащей ухмыляется в свое отражение на поверхности чая. Это его фраза. Он так говорит, когда муштрует. -Ты как с цепи сорвался. Мусора заманались уже от подъездов кровь после твоих дежурств отмывать. Теперь, видите ли, плохое настроение, сам сказал, - Вова шмыгает носом, уже просек, куда дальше пойдет чужой допрос, но ждет спокойно, - Че не так то? В институте головняк? Поэтому туда не ходишь? Девка тебя там какая расстроила? Адидас угрюмо молчит, Никита продолжает, отпив чай: -Ты если эту байду не кончишь с нами никакие приличные люди дела водить не станут, скажут "нахер их, стрельнутых, от греха подальше, вальнуть проще чем договориться". Так че случилось то? Вова заметно напрягает мышцы рук. За окном темнеет, но на кухне по прежнему жарко, в тишине снова неуютно. Вова мнется: -Неспокойно щас. Кащей фыркает. Злится: -Ты мне щас за политику лечить будешь? Давай мне башку не морочь, Вова. -Мне неспокойно, че ты пристал-емае, - поспешно цокает младший, Кащей плечами подается к столу вперед, внимательно прислушиваясь, Вова раздражённо поднимает кружку с чаем, дует на поверхность, свободной рукой описывая круг в воздухе, - На душе у меня. Как бы... Никита понимающе кивает, взглядом соглашается, но решает продолжать переть, не в силах тишину больше слушать: -Значит девка? -Хуже. Никита подвисает. Не задумываясь переспрашивает: -Как это? Че, больно красивая? Или подментованная? С каждым словом Суворов выглядит все мрачнее. -Никит, давай не будем. Адидас подбирает со стола мокрую ложку, черпает жирно варенье, отправляет в рот, ложкой за зубы цепляясь. Все также упрямо тырит глаза в чай. Кащей продолжает, ему хочется дразнить, хочется сделать что угодно чтоб вернуть себе его карий взгляд, он смеется: -Ты че, Адидас, влюбился? Вова наконец смотрит на старшего такими замученными и упрекающими глазами, что Кащей понимает: попал. Совершенно случайно и наугад. А получилось в яблочко. Вова так тщательно бы не стал прятать, а тут прячет. Всем видом показывает: не суйся. -Давай не будем. Сердце грузно переворачивается в груди. -Ты это завязывай. Слышишь, не вздумай ты это. Адидас горько и издевательски усмехается, в его тоне мстительность и желание уколоть: -Что завязывать? А ты когда завяжешь? -Да че ты тут гонишь?! При чем тут я? Я с тобой по-людски, блять, Вова! Младший молчит, взгляд горит, щеки раскраснелись. Взгляд упал в свои пальцы томящиеся на боку кружки. Кащей начинает чувствовать какой-то слепой липкий и бесячий страх. -Ты можешь на меня, блять, смотреть?! Вова в таком оцепенении что выглядит гораздо старше своего возраста. Как каменная глыба он медленно поднимает здоровые зрачки в кащеево лицо. Становится еще более жутко. -Вов, а знаешь, тебя тут вообще-то никто не держит. Выручить мы тебя с Маратиком выручили. Все живы-здоровы. Плохое настроение? Хуево. Айда еще кого-нибудь отпизди, может меня? -Пошел ты нахуй, спасатель. Кащей резко дергается всем телом, рефлекторно пытается схватить собеседника за шкирку, глаза злые, ему не нужна никакая заточка. Но спазм в сплетении нервов под кожей в этот раз такой силы что Кащей не успевает от шока даже прийти в себя чтоб захлопнуть рот и не выдавить жалкий скулеж. Перед глазами черная пропасть. Он слышит, как собственный сдавленный голос шипит высокое "бляяяять". Делает вдох. Ребро опять простреливает, зато уже слабее, когда разгибается. Слышит как слева встают, шаркают к нему медленно. Сверху голос быстро упрекает: -Заебали кости твои, показывай давай. Кажись сломал. Потихоньку пересидев боль, Кащей чувствует, что бок перестал пульсировать, открывает глаза. Вова ставит хлипкую табуретку напротив автора. -Майку снимай. Хлопковую ткань стягивает с плеч бесспорно, осторожно, одной рукой перетягивая ее со спины через голову. Кащей освобождает руки, мятый комочек оставляет в кулаке. Адидас наклоняется к левому боку, одной рукой поворачивает автора за плечо, чтоб к свету от окна развернулся, второй берется за корпус ниже ребер. Рассматривает, брови домиком заломив. Кащей задерживает дыхание, чтоб так не кололо, тоже опускает глаза. Красная припухлая лужа разливается на три, максимум четыре ребра. Площадью чуть меньше размера ладони. В центре ярко-красный круглый отпечаток кулака того шустрого. Будет кусаться пока не заживет. А это недели две, думает Кащей. Не надо было так драпать сразу после того как в бочину пропустил. А он развивал первую космическую. Суворов все молчит, глазами грустными грудную клетку омывая. Пальцами по ребрам шастает мягко, и когда Кащею уже невмоготу становится эту близость молчаливую терпеть, он скалится: -Ну че, от физры освобождение? -Зверье ебучее, - комментирует сосредоточенно вглядывающийся Суворов, -ты им ваще ничего не сделал. -Перед старшими за языком следи. Вова улыбается глядя на Кащея снизу вверх. Глаза в глаза. Кащею кажется он сходит с ума. Почему-то веет лесом, влажной землей, мутной речной водой. Потрогать. Пальцы зарываются в русые волосы. Все как хотел, не в поисках ран, не случайно и не в шутку. Наслаждаясь мягкостью. Бледное лицо напротив чуть удлиняется. Кащей осознает, что поздно. Руку из глади ручья вынимает медленно. Суворов отстраняется, выпрямляясь по струночке на табурете. Смотрит в центр груди Кащея, ни следа улыбки. Желание коснуться, ощутить кожу кожей, послушать запах волос, которое последний час высасывало из автора все силы, оставляло безвольной куклой, сводило с ума - отступило назад перед однозначно превосходящей силой. Древней, властной, знакомой с детства. Страх. Суворов снова стреляет в него глазами. У Кащея нет выбора, кроме как молча смотреть в ответ. Солнце почти полностью зашло, на кухне зловещие сумерки. Мучительно медленно Суворов берет заледеневшую руку Кащея. В очередной раз за вечер мозг отключается, Никита моргает непонимающе. Страх сковывает плечи, от напряжения снова ноет ребро. Вова держит руку Кащея в своей. И ведёт её неуверенно обратно к макушке. От страха как всегда в ушах начинает шуметь. Адреналин. Толком не успел в себя прийти после погони, рука помнит очертание пера. Глаза помнят кровь, уши помнят крик. Смерть. Лучший друг. Единственное существо на этом белом свете которое... "Хуже." Осторожно рукой огибая чужую шею, пальцами закостенелыми скользя по коже, в волосы пальцами. В глазах Никиты отражается только смерть. Оказалось их встреча случится не в ночной хате под шконкой, как рассчитывал. Даже не в соседней к дому подворотне, не в пустой квартире присосавшись к пузырю. Смерть напротив, наконец приветствует его. Сейчас. Пахнет вареньем. Газом от плиты. Сухой штукатуркой собственной кухни. Смерть принес на своих устах родной человек, кто-то знакомый, кто-то кто ему был так... Он несёт смерть, Кащей хотел бы сказать что он не нарочно. Что он не осознает, не может дать согласие. Но Вова бледен. Напуган. Примерно как полчаса назад, когда Кащей сложился пополам ровнёхонько по сгибу над столом, а Вова искренне продумывал как вызвать скорую со старого не оплачиваемого несколько лет домашнего телефона. Вова знает, в нервной дрожи пальцев и в пугливой поступи движений видно - он знает, что несет смерть. -Нәрсә...? Все кажется нереальным, диким, от шока Кащей выпускает изо рта несколько необдуманных звуков. На первом, материнском, Никита всегда говорит тихо, полушёпотом. Бишек жыры - не для всех ушей. Ему не отвечают. Не останавливаются, движение медленное, сосредоточенное. Целенаправленное. На него надвигается лес. Вова начинает подкрадываться миллиметр за миллиметром. Смотрит куда-то в район подбородка. Руки нервно мнет на своих коленях, губы сжимает, ступает осторожно, как по льду. Лицо Суворова плавно касается Кащея. Волосами. Лбом. Суворов делает дырявый вдох, лицо обретает мрачную решимость. Будто он готовится прижигать рану или прыгать с парашютом. Губы младшего застывают так близко, что Никита уже почти чувствует их тепло на своих. Но застывают. Движением век медленным взгляд Суворова в Кащеев упирается. Так близко глаза лесные Никита еще ни разу не разглядывал. Очень зря, думает. Вова нервно ресницами вздрагивает. Сердце старшего, сжатое бетонными плитами, судорожно дёргается. Кащей запястье к чужому белому лицу подносит мягко как может. Но Вова все равно чуть вздрагивает: тело реагирует быстрее, всегда на инстинктах после драки. Старший касается лица осторожно, движение старается изобразить нежное. Глаза широко распахнуты, зрачки по лицу напротив бегают. Пальцем скулу поглаживает. Выходит нервное, дрожащее. Выдыхает, не сдаётся. За подбородок младшего берет, сердце молотящееся в груди игнорируя. Всматривается в глаза, осмелев: Вова в изумлении. И он его целует. Единственное существо на всем свете, которое ему дорого. Зажмуривается, ощущает как острый иней в легких тает. Слышит шокированный выдох от Вовы, чувствует его на собственной щеке. Пробует смерть на вкус, ожидает укола боли или хотя бы страшного обморока в темноту. Но вместо этого находит языком шершавые искусанные губы, продолжает существовать на своей кухне. На вкус как сахар. Он никогда не был так рад сидеть на своей кухне. С закрытыми глазами гораздо легче. Его не отталкивают, от ощущения миновавшей, но пролетевшей очень близко гибели, голова легкая, парящая. Он дает смерти попробовать себя. Кажется, ей приятно. Еще раз: невесомо и уважительно. А протеста все нет. Кащей входит в прохладную воду, наконец может не торопиться, привыкнуть. Пережидает, привыкая к температуре. Волосы пшеничные наконец под пальцами ощущает, отмерев от заклятия. Слушает журчание ручья, греясь в ярком солнышке. Парень деревенский, заходит почти сразу по пояс, тяжесть глубины преследуя. Гладит младшего по голове, губами ведет медленно, почти останавливаясь. Адидас не дышит. Кащей не видит, но знает: он хмурит брови, замирая от всестороннего присутствия кащеевских рук. А оттаявшими пальцами безумно хочется поглубже в него зарыться: согреться. Кащей греется. Не веря, что смерть может быть такой приятной. Но глаза открыть все равно не хочет. В лесу тихо. Редкие птицы, далекие снежные вершины, тяжелые ели. Молчат. Только стучит кровь в висках Кащея, немного мешая красотой наслаждаться. На бедре появляется рука, на нее опираются, вес перенося, ближе грудью притираясь. Никита оживает. Придерживает за челюсть, пробует снова языком провести по нижней. Вова шумно пыхтит, двигает осторожно головой, отвечая. Раскрывает уста, второй ладонью в грудь кащеевскую упираясь. Никита неожиданно вспоминает: он по пояс голый. Майка из разжатого кулака валяется под столом. Кожей чувствует чужие пальцы жадные, сознание во вспышках, по шее вниз скатываются мурашки. Полуреальный запах вишни чувствует. Его так мало. Кто-то из них дрожит. Не понять кто. Но причина ясна: не дай бог этому закончится. Не тогда когда губы Суворова так близко, когда он тянется к поцелую всем телом, трогает до боли вжимаясь пальцами в мышцы груди, рук, плечей. Его язык скользит и перекатывается во рту Кащея. Губы ровные, всегда с гордым изгибом, сейчас сминаются Кащеем поочерёдно: сначала нижняя, потом верхняя. Кончиком носа каждый раз на чужой натыкаясь, игнорируя бесцеремонно попытки Вовы к поддержанию дыхания. Младший только и успевает что редкими глотками пить воздух и позволить Никите изучать его губы, язык, зубы. Вова тихо что-то шепчет себе под нос. Трется кончиком носа о Кащея, ведет губами по щеке. Старший заходит глубже, ему нравится гнаться за ледяным течением. Все равно. Сжимает кулак в чужих волосах, потом отпускает, снова гладит. Ловит губы Суворова, снова втягивает уже с давлением, распаляясь. Вова старается отвечать спокойно, в чужой рот отправляет мычание сдержанное. Но надолго Суворова не хватает. Он подается плечами вперед, по чужой груди ладонями проводя, трется тканью майки о друга. Кащей вздрагивает от ощущения трения на сосках, терпит с шипением укол в рёбрах. Младшему нравится, он захваченную губу Кащея прикусывает. Кащей снова дергается, рукой по столу попадает с громким стуком. Кусает в ответ, старается медленно, выходит плохо. Повадки у него далеко не королевские. Руки дрожащие возвращает к плечам младшего. Снова пробует кусаться, но мягче, не таким голодным волком. Выбивает из Вовы расслабленное грудное мычание, Вова ушибленный бок придерживает, чтоб Кащей не выгнулся случайно. Последний оказывается вжат спиной в стену. Оштукатуренная поверхность охлаждает но царапает позвоночник. Суворов напирает, одной ладонью оглаживая вздымающееся солнечное сплетение, второй от колена отталкиваясь, чтобы быть ближе. Чувствует через майку тепло голой кожи, не может не стремиться. Не может успокоиться. Выдыхает воздух теплыми сгустками прямо в губы. Снова шепчет неразборчиво. Дышит часто. Никита впервые ощущает себя зажатым в угол. Становится жарко. Он чувствует, что Вова перед ним совсем как брусочек масла перед ножом. Что он растекается на глазах. Кащей, обоими руками утонувший в волосах младшего, окончательно уходит под воду, раскрывает рот, глотает, дышит, пьёт. Отпускает. Все равно. -Кил минем янга. Шепчет в забытьи. Открывает глаза. Напротив смотрят в ответ лихорадочно, глазами все такими же волшебными, но теперь совсем не спокойными. Никиту прошибает осознанием. Вова потянулся его целовать первый. Кащей захлебывается. Руками судорожно по футболке тонкой проходится, вверх вниз кожу растирая, к себе прижимает, успокаивает. Вова совсем близко табурет подставляет, их сиденья на расстоянии узкой щели, размером с палец. Вплотную подставить мешают колени, кащеевы чуть выше, упираются Суворову в расставленные ноги по бокам табурета. Одной рукой все еще упирается в бедро старшего, ладонью широко обхватывая. Набравшись смелости даже сжимает, вызывая огненные искры перед глазами. Никита сидит без майки, его пробираемый мурашками торс просматривается и прощупывается Суворовым ежесекундно, то изучая, то проверяя реакцию на определённые касания. Осторожно, чтоб не травмировать и без того ноющие ребра, Кащей поднимается от стены навстречу Вове. Он сходит с ума от недостатка его кожи. -Майку снимай. В глазах младшего нет ни секунды сомнения. Нож через масло. Так легко. Когда Суворов выпутывает руки из рукавов футболки, однозначно угадывается в очертаниях его штанов причина лихорадочно блестящих зрачков-бусин. Во рту пересыхает. Осталась ли хоть одна свободная капля крови в организме для мозгов? У Никиты ни одной. Поэтому увидев румяное лицо с разхлестанными волосами и пьяным взглядом, Никита выхватывает из рук младшего футболку, бросает под стол, от чего Суворов все еще рефлекторно чуть подпрыгивает, но смотрит за чужими движениями с маниакальной улыбкой. Кащея должен пугать такой Вова. Но он его возбуждает. Кащей хватает одной рукой чужое плечо, второй загребает жадно внутреннюю сторону бедра, сжимает, растирает ткань треников, которая тут же отдает колючим теплом по ногам и бедрам младшего. Вова от растерянности и будто какого-то долгожданного облегчения издает одновременно удивленный и поощряющий звук. Хватается за ребра Кащея, обходя ушиб. Пальцы старшего бедра гладят, а глаза впитывают Суворова хмельного. Полураздетого. Даже слишком одетого, на вкус Кащея. Как он дрожит. Улыбается. Выгибается навстречу рукам, шумно через нос вдыхая, на выдохах явно душит стоны. У Кащея терпение лопается, он хватая плечи, носом проводя по ключицам, в шею утыкается. Чувствует как в собственной крови закипает кислород. Когда чужая шея оказывается мягкой на ощупь и чуть солоноватой на вкус. Кожа проминается под зубами, оттягивается, теплеет. Кадык оказывается покрыт слюной от горячего языка. Молочное горло двигается, мышцы под челюстями перекатываются под губами, на задней поверхности шеи оказывается родинка. Кащей понимает, что возможно стоит остановиться, когда слышит громкий несдержанный стон-просьбу от Вовы, потому что он полностью упустил момент как он вгрызается в чужую челюсть, кусая и оставляя следы под подбородком, рукой поглаживая чужой пах. Вова плавится. Горячим воском, медом, мягким ароматным маслом. Он весь влажный и слабый, стекает в руки Никиты. Надеется что старший соберет, что не уберет ладони и не оставит бесформенной кучей. Он не оставляет. Руки гладят его бока, сжимают ноги. У него стоит так, как никогда не вставал: ни на Абдулова в "Карнавале" ни на старшаков на речке. Вове очень стыдно. Стыдно, что он не пробовал этого раньше. Что пробует сейчас. Что из его башки до рта пытается дорваться совсем больной бред. Благо, Вова его почти полностью прячет за пошлыми и банальными звуками, которые сам от себя слышит впервые. До артикуляции доходят какие-то отдельные слоги: "Айда...", "Ники...", "Бок.", "Ты... Тиш...". Никита целует и гладит его, будто не знал в жизни ничего, кроме этого. Вова чувствует, что завтра его алая шея будет болеть, что его губы распухли а в животе уже подступают фейерверки. Вове в какой-то момент становится страшно, ведь его губы отчаянно пытаются что-то произнести в перерыве между поцелуями и вздохами, независимо от него бормочут что-то и голос такой, каким он себя не узнает: счастливый, тихий, осторожный. Фразы тянутся бесконечно и невозможно разобрать конкретных слов. При полном отсутствии отдельных синтаксических единиц в шёпоте Суворова отчетливо слышен смысл. Легкий, приятный, просящий, заклинающий, обещающий. Похоже на молитву, которую Вова не знает. Но на каком бы языке ее не произнесли она понятна тому, кому предназначалась. Никита слушает весь этот нечленораздельный поток слогов и прекрасно понимает: надо либо ставить Вову под холодный душ либо... Сделать то, что он просит. -Пож-а... Ты... Ну-н... Пожалс..- Вова задерживает дыхание, чтобы не залить кухню ужасно громким стенанием,- Никит, м, пошли на-д...-Прикрывая глаза под очередное широкое движение языка поперек шеи, низко шуршит на выдохе, - на твой.. Диван-ц, а то... М-бок... Пожалуйста. У Кащея еще сильнее тяжелеет в паху. Перед глазами пляшут звезды. Пожалуйста, пошли на диван. Колется под скулами теплым лихорадочным возбуждением: он попросил. Кащей сделает все, когда так просят. В тот вечер Вова возвращается домой заполночь. Шуршит в тишине квартиры замком, проходит на пустую кухню и сидит в тишине без света. Все спят. Голова пустая и тихая, в груди засели остатки звуков, горло саднит. Не помнит ни слова, что он сказал. Но помнит что точно что-то говорил. Много. Что-то страшное, настоящее. И от этого еще хуже. Трудно быть счастливым, когда завтра тебя расстреляют. Вову разрывает. Это был первый и последний раз, когда он говорил на наречиях, понятных только им с Кащеем. Привык пользоваться словом в своих целях. Всегда думать о том что говоришь и особенно кому говоришь. Хотя иногда Вове кажется, что все слова, которые он когда-либо произносил за всю свою жизнь были бессмысленны на фоне бреда, который лился из него, прижатого плотно к коже Кащея на его скрипучем диване, светлой и искренней рекой, лился таким тоном, каким разговаривают с младенцем, прощаются перед смертью с товарищами, обещают навсегда бросить пить и признаются в любви. Хуже.