Исцарапать себе губы в кровь

      Улыбка — это искренний жест доброжелательности, радости.       Улыбка — это сарказм.       Улыбка — это оружие для построения доверия.       Улыбка — это способ скрыть свои эмоции.       Улыбка — это способ скрыть свою боль.       Аластор улыбался, сколько себя помнил, что бы ни происходило: день рождения, разговоры с родственниками, смерть горячо любимой maman, при убийстве отца, при первом и дальнейших вещаниях по радио, при убийствах неугодных, при собственной смерти и после неё.       Улыбка была для него одновременно великим благословением и великим проклятием. Никто не мог понять его чувств, а он сам не знал, что и чувствовать. Если бы не сделка с Рози за день до его смерти, он бы подумал, что заключил её гораздо, горааааздо раньше, вплоть до своего как такового рождения в Новом Орлеане, в тёплых и не очень объятиях своей семьи. Хотя можно ли заключить подобную сделку на душу ещё нерождённого ребёнка или даже проклясть? Всё может быть, но матушка вряд ли бы так поступила, а отец, каким бы отморозком он ни был, вряд ли встал на острие ножа, с одной стороны которой Рай, а с другой Ад, где он бы постоянно клонился во вторую сторону.       Даже на секунду он не может опустить эти грёбанные уголки губ. Грёбанный рот, грёбанная улыбка, грёбанные швы из зелёных нитей, которые, даже если сорвать, они снова появятся. Да даже если и не появятся вновь, мышцы, скорее всего, уже до такой степени атрафировались, что уголки не опустятся в перевёрнутую улыбку.       А что сейчас? Аластор чувствует неимоверную, тянущую и жгучую боль после сокрушающего удара Адама. Сил еле хватило, чтоб телепортироваться к себе в будку, еле хватило доползти до стола. Такой позор, такой позооорр… Клялся сделать всё, клялся уничтожить этого ничтожного первого человека, быть таким… Героем! А что в итоге, что в итоге-то? Мало того, что не справился, так ещё и попал на камеры дронов его врага, уже представляет, как тот ликует.       А что ещё более гадкое? То, что он почти пожертвовал собой ради «друзей». Сильнейший демон-грешник в Аду? И… Друзья? Сам себе противоречишь, идиот! В Аду же нет друзей!       Рот чуть-чуть приоткрылся, и полился смех. И это не обычный смешок, это не просто какой-то смех. Это была истерика. Долгая, по ощущениям длящаяся бесконечность. Смех перелился в отчаянные завывания, до такой степени, что голос осип. Горло заболело, захрипело, лёгкие не выдерживали этого, от чего грудь только сильнее заболела, а кровь потекла с новой силой.       И лишь спустя пятнадцать минут он вдохнул воздуха и откинулся назад, тяжело дыша. Надо улыбаться. Даже сейчас, когда дело — хуже некуда, надо улыбаться.       Собрав всемоставшиеся силы в кулак, он выпрямился. Надо зашить рану, как были зашиты уголки рта.       Где-то в процессе в его место зашла Чарли. Шарлотта Морнингстар, которая косвенно была причиной нынешних обстоятельств.       — А-Аластор, как ты? — видимо, краткое празднование победы закончилось, и, наконец, хотя б кто-то вспомнил об Аласторе. Какая любезность!       — Ох, Чарли, Чарли! — непривычный голос без радиопомех прозвучал звонко, пусть и с лёгкой хрипотцой. Голова повернулась вбок, чтоб тот мог увидеть пришедшую. Уже знакомое жалобное лицо, блестящие от беспокойных непролитых слёз глаза, поджатые губы в чёрной помаде. — А ты-то сама как думаешь? Я всегда в порядке! — засмеялся, но через секунду замолк, отворачиваясь, чтоб продолжить свою работу. Место снова начало болеть.       Секунда благоговейной тишины вскоре прервалась цоканьем каблуков девушки, которая встала сбоку от Радиодемона. Она всё ещё с поджатыми губами и сверлила взглядом алых глаз в кровоточащую дыру в чужой груди. Даже на миг во взгляде промелькнула тошнота при виде багровой жижи.       — Это выглядит явно никак «в порядке», Аластор…! — она прикрыла руками рот, щурясь.       — Оу, но ведь так и есть! — сделав себе заранее пометку не смеяться, он сдержал смешок, хотя на замену ему пришло еле слышимое шипение.       — Ох, нет, Аластор, я не готова смотреть на то, как ты тут один сидишь и мучаешься! — неожиданно с твёрдостью она взяла его кисти рук, отстраняя от раны, чем поймала на себе слегка удивлённый взгляд.       — Ого-го, Чарли! Не думала, что ты можешь быть такой… Твёрдой.       Белки глаз принцессы, ставшие на мгновение красными, обратно пожелтели. Девушка не привыкла быть такой. Да и кто-либо другой не привык видеть её в подобном образе, даже сам Ал. Хотя он и ожидал, что когда-то да она сорвётся. Но не по такому же глупому поводу, как рана!       — Я, ээ… Я просто… — она отпустила когтистые руки, неловко потоптавшись на месте. Но после взяла себя и выпрямилась, будто по линейке. — Как принцессе Ада, моей обязанностью является следить за благополучием моих подопечных, поэтому садись, — строго, почти как учительница, говорившая со скодившим учеником, указала на стул, — и дай мне позаботиться о тебе! — и скрестила руки на груди.       Аластор долго смотрел на неё из-под полуприкрытых глаз. Но всё же сел. Она расслабленно выдохнула и заботливо улыбнулась, беря нить и иголку.       Она латала рану аккуратно, нежно и почти безболезненно. Ей оставалось только догадываться, какую боль испытывал её друг, который всё также сидел с нечитаемым лицом и… Улыбался.       Ведь даже его… «Друзья», а в особенности эта принцесска-простодушка, которая ничего и не подумает плохого сделать, не имеют права, не достойны видеть его эмоции. Возможно, если бы дальше захотел. А пока он может и должен только улыбаться. Не прекращая.