Волк, ведьма и русалка

Ларсен не знает, что именно надоумило его сунуться в этот обшарпанный, даже без вывески, закуток между пустыми ярмарочными балаганами. До встречи со страховщиками оставалось минут двадцать, но по улице растекался зимний калифорнийский промозглый туман: никак не прогуляешься. Впрочем, на ярмарке, особенно если там обещают дать поглядеть на всякие иноземные чудеса, обычно не протолкнуться в любую погоду. Кто знает, может, ближе к центральной площади так и есть. А здесь, в дальнем закутке, совсем тихо и не слышно даже зазывал. Пора было идти дальше к страховой конторе, но Ларсену хотелось потянуть время, чтобы не проводить в приёмной ни одной лишней минуты. Жаль, что так рано пришлось вернуться в город и с головой окунуться в его мерзкую грязную зиму. Он бы лучше побыл у себя, на островке вдали от всех судоходных маршрутов, на месяц побольше. Но утрясать дела пришлось куда раньше, чем он надеялся. Сегодня — страховщики, завтра — акционеры, после — таможня... Послать бы их всех к чёрту и отправиться назад к себе, сидеть на острове вплоть до самого начала сезона, да нельзя. Теперь он зачем-то топчется на пороге палатки, чуть нагибаясь, чтобы заглянуть внутрь. По крайней мере там сухо и, как ни странно, нос не прошибает от душных приторных благовоний, которые обычно любят зажигать в таких местах экзотики ради. Здесь пахнет травами, морской солью и почему-то гниловатой болотной сыростью. Ларсену сойдёт, он привык и к чему похуже, — главное, что не проклятущие благовония. Но на месте здешнего балаганщика он бы, конечно, получше постарался. А где же он, этот балаганщик? Дальний угол палатки едва виден за всеми склянками, травяными пучками, цветными тряпками и прочим бутафорским хламом, подвешенным к потолку и разбросанным по углам. Надо, конечно, навести таинственности, но с обилием всякого барахла тут явно переборщили. Он делает пару шагов вперёд — так, чтобы не стукнуться ни об одну из банок. Это всё декорации, конечно, но разломать что-нибудь, а потом тратить время на ругань тоже не хочется. На столе, тоже заваленном безо всякого толку, Ларсен невольно выцепляет взглядом старый карманный компас. Вещица совершенно бесполезная — показывает чёрт знает куда, но только не на север, — но на удивление добротная. Металлическая оправа, вручную кропотливо выведенная роза ветров, детали из латуни и бронзы. И ведь не разберёшь этих торгашей: явно же долго канителились, тратили время и деньги, могли бы и рабочий компас сделать. Но в конечном счёте получилась только бездельная пустышка, пригодная только для украшательства. Как и всё остальное на подобных ярмарках. Больше делать тут особо нечего, а любопытство он уже удовлетворил. Уже собираясь уходить, Ларсен поднимает взгляд и чуть не вздрагивает. За столом сидит и таращится на него не мигая смуглая почти что до кромешной черноты девица с приятным глазу, но раскрашенным хной личиком. Какая-нибудь актриска, видать, решила вымазать себя дочерна, чтобы добавить ещё колорита, хотя куда уж больше. Откуда она вообще здесь взялась? Ларсен уверен, что минуту назад никого за столом не было. Не иначе, как очередной балаганный фокус. Крашеная актриска — сколько ей там лет, по виду может быть хоть пятнадцать, хоть пятьдесят? — вырядилась под стать своему заваленному хламом закутку. На голове у нее какое-то воронье гнездо из то ли косичек, то ли попросту немытых косм. В глазах едва не рябит от замызганных рюшей, кружев, бус, ракушек и прочего хлама, нашитого, навязанного и навешанного на юбки. Актриска всё молчит и продолжает пялиться на него, будто это он здесь ярмарочное развлечение, а не она. Взгляд у неё, однако, на удивление неприятный: глаза чёрные настолько, что даже свет в них не отражается, а будто проваливается в бездну. Прочитать в этой кромешной тьме не получается решительно никакого выражения. Молчать Ларсену надоело. — Так ты что продаёшь? Или судьбу, что ли, предсказываешь? — Я могла бы. Если бы захотела, — отвечает актриска с густым акцентом — так сходу и не распознать. Напустив загадочности как следует, явно довольная собой, она улыбается во весь рот. Чернёные зубы? Тут уж она совсем перестаралась. — Захотела? Не притворяйся, что тебе не надо денег. — Ему совсем не хочется плясать под её дудку. Шарлатанка встаёт из-за стола и, по-кошачьи не задев ни одну из своих склянок, подплывает к нему поближе, мягко позвякивая бусами. — Деньги мне нужны только от тех, кому предложить больше нечего, — говорит она нараспев. Ответ настолько вопиюще пошлый и фиглярский, что Ларсен не может не засмеяться. — А чего ж тебе надо тогда? Мою душу? Для всего остального у меня маловато времени, уж извини. — Твоя душа не мне достанется, да и остальное тоже оставь, пожалуй, при себе. — Шарлатанка тоже смеётся, но от её смеха почему-то совсем не легче. Она обходит его кругом, будто присматривается, как бы половчее посадить на него костюм. — Знаешь что? Скажи, что ты хочешь знать, а я уж решу тогда, чего ты стоишь. Значит денег она просто попозже попросит — что же, пускай. Ларсен решает ей подыграть. — Компас не указывает на север. Зачем тебе это барахло? — Он тянется к столу, но в его предплечье вдруг впивается смуглая ладонь. Нет, она, оказывается, не крашеная — сейчас он отчётливо видит, что цвет кожи настоящий. Её ладонь на удивление грубая: он совсем другого ожидал от актрискиных ручек. А хватка у неё не просто цепкая — девица сжимает предплечье с поразительной силой. Так крепко, что на мгновение даже чудится, что, если он попытается, так запросто он её с себя не стряхнёт. Что это, чёрт возьми, за девка такая?.. Проверять на практике не приходится: шарлатанка сама его отпускает. По руке пробегает нехороший холодок, будто её на миг окунули в ледяную воду. Ларсен уже готов возмутиться, что она втерла ему в кожу какую-то дрянь, но ощущение проходит так же внезапно, как появилось, — только волосы на предплечье всё ещё стоят дыбом. Ему совсем не хочется поддаваться на всякие дешёвые трюки, но мысль, что он только что получил предупреждение, никак не идёт из головы. — А с этим компасом и не север ищут, — говорит ведьма совершенно невозмутимо и, видимо, считает своё объяснение исчерпывающим. — Но тебе он не понадобится. Ты обретёшь то, что ищешь, совсем иначе. — Да уж, мне, чтоб навигировать, нужно знать, где север. Иначе точно ничего не обрету, — бормочет Ларсен сквозь зубы, но не перестаёт вертеть предплечье перед глазами. — Ты, значит, любознательный. Мне это нравится. Кто знает, может именно это тебя и выручит… Что ж, раз ты хочешь, я тебе погадаю. — Ведьма садится обратно за стол, достаёт из одного из ящиков очередную груду каких-то мелких ракушек и зажимает их в руках. Так просто? Всего лишь камешки? Ни хрустального шара, ни спиритической доски? Её коллеги по цеху обычно проявляют побольше выдумки. — Я польщён. Тогда расскажи мне, ведьма, чего же такого мне предстоит обрести? Она прикрывает глаза, что-то шепчет, кидает ракушки на стол и, глянув на них коротко, поднимает глаза на него. Долго смотрит своим чёрным тяжёлым взглядом, и этот взгляд давит, будто многотонная водная толща. Даже пошевелиться вдруг становится тяжело, будто по её воле Ларсен вдруг оказался где-то на дне морском. Ведьма молчит. Очень хочется убраться отсюда побыстрее и подальше, но то ли пресловутое любопытство, то ли глупые приличия не позволяют. Выносить её давящий взгляд с каждой минутой всё труднее, и в момент, когда Ларсен уже готов повернуться и уйти, чёрная ведьма всё же изрекает: — Тебе предстоит влюбиться. И только? Она издевается, что ли? — Послушай, милая, — или как там к тебе обращаться? — я понимаю, что к тебе обычно ходят всякие барышни, которым на суженого гадать надо. Но я немного другой клиент, мне про суженого неинтересно. Мне интересно... — Он чуть задумывается. — Скажем, про охотничий сезон, он как раз скоро. Так что раз уж взялась, расскажи тогда, каким он у меня выдастся. — О, это будет самый важный сезон в твоей жизни. — Вот как. Я лежбище, что ли, найду нетронутое? Какая будет выручка? — Ты не получишь ни цента. — Нет, уж позволь, это совсем ерунда выходит. Даже в самый паршивый сезон «ни цента» не бывает, потому что... — начинает он было объяснять, но прерывает себя. Нет толку растолковывать про промысел какой-то случайной балаганщице. — Так сезон, по-твоему, важный будет, потому что любовь... Ладно, пусть так. И как же я встречу её, эту самую любовь, вдали от всякой суши? Ведьма опускает взгляд на свои ракушки и совершенно серьёзно отвечает: — Она явится к тебе на корабль из морской пучины. — Чего?! Это русалка, что ли? — Можно и так сказать, конечно, — кивает ведьма с полнейшей невозмутимостью. — Да, выберется к тебе из океана и разобьёт сердце. — Ладно, я думаю, этого достаточно. Поиграли в Кассандру — и хватит. — Кассандра? — поднимает артистка тонкие брови. — Кассандра в своей гордыне была уверена, что сумеет в одиночку спасти Трою, навязывала свои наставления тем, кто их совсем не просил. А когда ничего не вышло, не придумала ничего лучше, кроме как прятаться у статуи Афины, хотя той до бедной дурочки никогда не было никакого дела. Ведьма говорит с будничным раздражением, будто рассказывает о своей давней недалёкой знакомой. — Я же не настолько глупа, чтобы спорить с судьбой. Я всего лишь, как по-вашему здесь выражаются, консультирую. — Она одаривает его ещё одной широкой жуткой чернозубой ухмылкой. Ларсен, уже было повернувшийся к выходу, остаётся стоять. Глупо отрицать, что сейчас ведьма его по-настоящему удивила. Афина? Разве ей действительно не было никакого дела до Кассандры? Но не стоит переспрашивать и спорить. Лучше уж оставить удивительно обширные познания ведьмы о Троянских войнах в покое. — Консультируешь? Хорошо, — вздыхает он. — Сама видишь, меня ждут сплошные беды: провальный сезон, русалка, разбитое сердце. Что с этим со всем, по-твоему, мне делать? Проконсультируй меня на этот счёт, будь добра. Ведьма кивает. — Тогда запомни вот что. Можешь, конечно, зваться Волком сколько угодно, да только это неправда. Потому что ты человек, и сердце у тебя человеческое. В этом твой настоящий триумф, и в этом же твоя величайшая трагедия. — Так ты знаешь, кто я такой?! — Да как же можно побыть хоть с неделю в порту и не узнать про тебя, капитан Волк Ларсен? Не обращая внимания гадкое чувство на душе, Ларсен смеряет чёрную ведьму взглядом. Нельзя сказать, что он совсем уж инкогнито: его имя хорошо знают все, кто занят в промысле. И всё же, мягко говоря, странновато, что случайная базарная ведьма навела справки настолько тщательно. Впрочем, он сам же при ней упомянул про сезон, но всё равно… — Да кто ты такая? Откуда? — невольно вырывается у него. — Я пришла сюда издалека. Как, впрочем, и ты, — отвечает жуткая женщина. Да что это за акцент? Ларсен ходил в рейсы в южных водах не один десяток раз, делил кубрик с моряками из всех уголков Африки и Южной Америки. Но он ни разу не слышал подобного шелестящего тягучего говора. Ничто из происходящего ему решительно не нравится. Все инстинкты требуют уходить немедленно, но пресловутое любопытство, будь оно неладно, берёт верх. — Я просил консультацию, но ты так и не дала мне ни одного толкового совета. Так что мне делать-то? Я хочу конкретики. Ведьма недовольно кривит широким ртом. Ларсен её, похоже, по какой-то одной ей ведомой причине сильно разочаровал. Почему-то ему на это не плевать. — Ох, люди, что ж с вас возьмёшь! — отвечает она. — Ну разумеется, ты хочешь конкретики. В конец концов, это же так по-человечьи: все эти попытки непременно всё проконтролировать, суетиться, что-нибудь да предпринять, даже если толку нет никакого. И даже если контролировать не выходит, вы никак не смиритесь. Всё равно вам всем во что бы то ни стало требуется отгородить какой-нибудь островок, где всё будет по-вашему. Пусть островок будет на самом отшибе и крохотный, зато там можно спрятаться от всего, что идёт не так. Она его пугает. И, что ещё хуже, она ещё не закончила. — Да только вы всё забываете, как короток ваш век, — продолжает ведьма. — Вот так вот обустроитесь на вашем клочке, а тут раз — и неизлечимая хворь. Скажем, слепота. И всё, и не доберёшься теперь до островка… — Так вот что меня ждёт? Я ослепну? — обрывает её жуткую речь Ларсен. — Этого я тебе сказать не могу. Тут твоя судьба ещё до конца не сложилась. Я знаю одно: твоя судьба, душа, сердце — всё в руках твоей, как ты назвал, русалки. Это ей решать, жить тебе или умереть. — Нет, в такую чушь я никогда не поверю! — не выдерживает он. — Свою судьбу я всегда выбирал и буду выбирать сам. — Раз выбираешь сам, то какая же это судьба? — продолжает издеваться ведьма. А вот теперь с него точно хватит. Лучше он в приёмной с час проторчит, чем ещё хоть на минуту здесь задержится. — Неважная из тебя консультантка получилась, — огрызается он, поворачивается и уходит, контролируя каждый свой шаг. Иначе это точно будет выглядеть бегством. В спину ему летит хриплый смех, но он заставляет себя не оборачиваться. Снаружи, пусть под холодным дождём, но подальше от вонючей душной палатки, сразу становится легче. Ларсен нащупывает и проверяет кошелёк — всё на месте. Это главное. А пустую гадалкину болтовню он скоро выкинет из головы.

***

Вход в палатку к гадалке зияет перед Хэмфри глухим чёрным провалом. Стоять в очереди зимним вечером, пока моросит мелкий дождь, холодно, но внутрь его совершенно не тянет. Он отводит взгляд от входа и с тоскливым чувством смотрит на мостовую в стороне — отсюда до дома рукой подать. Если бы он ушёл сейчас, минут через пятнадцать был бы дома, зашёл бы к себе в комнату и остался бы там один до утра. Как раз этого и хочется сейчас почти нестерпимо: званый ужин вытянул из него все силы, и толпа людей его очень тяготит. Но Хэмфри отстаивает очередь, потому что отказать Чарли у него, как и всегда, не хватает смелости. — ...Хэмфри, будь добр, не строй из себя идиота! Ты же сам видел, как всё было! — шепчет Чарли ему так громко, что Хэмфри почти глохнет. — Он ведь мог бы всего лишь сказать: «Главного редактора такого уровня трудно заменить», никто ведь не просил о большем. Но когда сам Уэстбрук говорит: «Для нас такой человек, как мистер Фэрасет, пришёлся бы очень кстати», да ещё и говорит не мне одному, а при Кроули и Белдене, — это же совсем не пустой звук! И после этого ещё так посмотрел на старика Айдина — ты заметил? Это ведь точно неспроста! — Да, скорее всего так... Большего мы пока не знаем, нужно ждать телеграмму, — в очередной раз отвечает ему Хэмфри, а сам опять косится на чёрный зёв шатра. Или всё-таки отпроситься и уйти? — Да и гадалка тоже не знает, сам понимаешь. Разве она скажет тебе хоть что-то стоящее?.. — Это, конечно, вряд ли, — соглашается Чарли, но остаётся в очереди. — Но ты сам посуди: раз нам по пути попался этот шатёр, то чего уж упускать шанс? Сама судьба, может, хочет, чтобы мы заглянули в грядущее. — И всё же это вопиющая наглость, такие деньги за сущую ерунду... — Хэмфри пытается подражать его лёгкому тону и не подавать виду, что ему не по себе. Цены, конечно, веским аргументом для Чарли Фэрасета никогда не были. Но если повезёт, и на этот раз этот раз благоразумие возьмёт верх, Хэмфри сможет пойти домой. Не возьмёт. Чарли ещё не ответил, но его глаза блестят тем самым пьяным азартом, который ни за что не оставит места никакому благоразумию. — Тем интересней, что же за представление там устраивают, раз ломят аж пятьдесят центов за сеанс, — пожимает он плечами, а Хэмфри покорно остаётся рядом. Вход в шатёр всё ближе, и смутная тоска на душе никуда не девается, а перерастает в неподдельную тревогу. Хорошо, что Чарли точно не замечает его постыдной нервозности. Чарли, как впрочем, и всегда, слишком увлечён собой и своим прекрасным настроением. Хэмфри не слушает, как он опять вспоминает ужин в мельчайших деталях, а пытается прогнать тревожность. Он понимает, что их ждёт всего лишь пустое фиглярство, но шатёр всё равно пугает. Хэмфри не выносит никаких гадалок и провидцев. Как бы он ни уговаривал себя, что они способны разве что на эффектную болтовню, но мысль о том, что к нему будут прикасаться, приглядываться, лезть в его душу, пугает. Он не выносит, когда к нему приглядываются. — Я тебя снаружи подожду, — говорит он вдруг невпопад, прерывая Чарли на полуслове. — Что, даже так? Неужели совсем ничего не хочешь спросить про грядущее? — Чарли, моё грядущее мне отлично известно! Я прекрасно себе представляю, что буду делать через месяц, через год и через два — примерно то же, что и сейчас. У меня крайне предсказуемая, ничем особо не примечательная жизнь, но меня это устраивает. Ты же сам знаешь. — Да, знаю, — усмехается Чарли Фэрасет, недобро дёрнув ртом. Хэмфри не нравится лёгкость, с которой Чарли соглашается. Но это всяко лучше, чем если бы он взялся настаивать и задавать вопросы. Чарли позволяет ему быть рядом с собой, а Хэмфри не остаётся совсем уж в одиночестве. Его даже иногда приглашают в клубы и на ужины. Это точно не самая плохая дружба. По крайней мере, их очередь подходит быстро, и Чарли, не глядя больше на него, скрывается за пологом. Хэмфри делает шаг в сторону, подальше от входа. Холодно, конечно, но вполне терпимо. Скоро он будет дома. — Хэмфри! Он вздрагивает и оборачивается. — Чарли?! Неужели так быстро? — Понятия не имею, что происходит, но она требует тебя. Хэмфри не успевает ничего ответить — жёсткая рука вдруг хватает его за запястье и утаскивает в шатёр. Он вдруг оказывается в тесном душном полумраке и видит прямо перед собой чёрное разукрашенное лицо местной гадалки. Хэмфри хочет отпрянуть прочь, но каким-то необъяснимым образом чёрное лицо и чёрные глаза только приближаются к нему. — Какая удача! Уж очень мне хотелось и самой с тобой повидаться, Хэмфри Ван-Вейден... — улыбается она, а у Хэмфри внутри всё холодеет. — С ним? Серьёзно? — слышит он откуда-то из-за спины голос Чарли, но ведьма не обращает на него никакого внимания. Она впивается в него взглядом. Глаза у неё настолько чёрные, что не различишь даже зрачок. Не глаза, а две непроглядные бездны, на дне которых притаились непостижимые для человеческого разума чудовища. — Вы ходите совсем рядом, но чтобы дойти навстречу друг другу, придётся пересечь океан... — бормочет она сущую околесицу. — Надо же, а ты ведь и правда совсем как русалка: волосы мягкие, вид мечтательный, но клыки-то на самом деле как бритва острые... Дай-ка поглядеть ещё на тебя как следует! — Русалка? Но я даже плавать не умею… — мямлит Хэмфри единственное, что приходит в голову. — Я тебе деньги не за этим платил. Чего ты к нему прицепилась? — говорит Чарли, а Хэмфри напрасно молится про себя, что он его как-нибудь спасёт. Страшная чёрная женщина не отступает ни на шаг. — До чего же поразительное и смертоносное ты создание... — в голосе ведьмы сквозит искреннее восхищение, от которого внутренности скручиваются узлом. — О, я смотрю в твои большие мечтательные глаза, а вижу дым, горе и пепелище... — Я?! Да я в жизни никому вреда... Никогда... — Хэмфри бормочет оправдания по проклятой старой привычке. — Четверо скоро хлебнут от тебя горя. Один потеряет друга, другой потеряет жизнь, третий потеряет разум и бросится в море. Ну а последний... Тебе он станет любовью всей жизни, а ты ему — злым роком. Он едва ли понимает смысл сказанного, но паника уже захлёстывает с головой. И всё же он не может отвернуться и не смотреть прямо в её страшные глаза он тоже не может. — Но... Но причём тогда здесь любовь?.. — Хэмфри надеется вытащить из её слов хоть крупицу чего-то, что не страшно осмыслить. — Так я встречу свою избранницу? Я её тоже погублю? Кто она? Ведьма хищно склоняет голову и изображает насмешливое удивление. — Избранница? Она? Злая насмешка ошпаривает его, будто кипяток, — это даёт силы вырваться. Секунду спустя Хэмфри уже мчится прочь и уговаривает себя, что злобный, довольный хохот чёрной ведьмы за спиной ему всего лишь мерещится. Он расталкивает очередь, подбегает к мостовой и хочет завернуть за угол, лишь бы только убраться подальше. — Куда прёшь?! — орёт на него кучер под визгливый скрип колёс. Хэмфри вынужден отшатнуться обратно к краю тротуара. Дальше бежать некуда — полчаса назад улица пустовала, но сейчас по ней, как назло, катится один экипаж за другим. — Какое бесстыдное шарлатанство! — доносится до него возмущённый голос Чарли. Едва успокоившееся сердце опять заходится бешеным стуком. Он всё слышал, он... — Она содрала с меня кучу денег, а сама взялась нести сущий, совершенно бессвязный бред! Ты это слышал? — продолжает он возмущаться и размахивать руками. — Она точно не опиум курит, а что-нибудь куда круче. Что-нибудь такое, что только у них там в негритянских краях водится! Я знал, конечно, что они все шарлатаны, но это совсем никуда не годится! — Она... Она хоть что-нибудь тебе ответила? — спрашивает Хэмфри, стараясь не выдавать своего облегчения. — Ничего интересного. Что-то в духе, что мне предстоит поучиться смирению, но случится это не на сей раз. Я хотел было спросить, значит ли это, что кресло мне дадут. Но дальше она понесла свою ахинею и затребовала тебя. Пустая трата времени, короче говоря. Пойдём домой, — отряхнувшись, Чарли направляется вниз по мостовой. — Да, конечно. Полная чушь, — повторяет за ним Хэмфри. Он очень хочет с ним согласиться. Он точно совсем скоро с ним согласится.