Пятна на горизонте

      Приют шумел сотнями голосов, но даже если бы он был тихой не обжитой пустыней, Ореола все равно не сомкнула бы глаз. Очередное солнце опускалось к синей линии горизонта, что лучом рассекала волнистые горы границ Небесного королевства, затухали костры во дворах и свечи в домах: наступала ночь. Два тонких когтя лун призраками проявлялись на черном крыле вечернего небосвода, зажигались первые звезды, затихал скот, привезенный в Приют в рамках программы помощи, и те, что жили в лесах на опушке поселка. Ореола не спешила ложиться. Она стояла на краю глядящей вверх скалы, острия когтей крошили пыльный камень, утром согретый солнцем, теперь, в алом сиянии, холодный, как глыба льда. Она искала взором нечто необычное, выделяющееся в красном зареве и синем свете позднего вечера. Может, очертания далеких Затерянных Земель, а может, тех, кто улетел и до сих пор не вернулся.       Сотни листокрылов и шелкопрядов, бежавших от ужасающей воображение власти королевы Осы, давно соорудили себе палатки, гамаки, да нашли покровителей в Приюте: неравнодушные к бедам беженцев, полукровки и их родители-изгнанники позволяли многим из них жить в своих домах или пристройках, в хлеву или амбарах. Шелкопряды, разноцветные драгоценные камни из мягкой, почти гладкой, как у ледяных, чешуи, и листокрылы — неотличимые на фоне зелени бойцы, — все как один радовались любой возможности переночевать в тепле и набить живот после трудного перелета. Не единожды за прошедшие дни Ореола слышала слова благодарности, особенно от лишенных гордости шелкопрядов, что клялись всегда и во всем помогать своим спасителям. Совсем другое дело обстояло с листокрылами — они не благодарили даже когда стоило бы. К примеру, не так давно Ореола отослала Потрошителя со срочным поручением в Радужное королевство: обеспечить беженцев пищей, дабы Шквал со своим поселком не тащил их на своем горбу. Ему предстояло собрать караван фруктов, дабы обеспечить едой как вегетарианцев шелкопрядов, так и всеядных листокрылов — все для того, чтобы Снежне хватило времени собрать подобный караван моржового и тюленьего мяса.       И каждый день Ореола вглядывалась в горизонт, ища тех, улетевших спасать Панталу: всю десятку не совсем нормальных и точно самоотверженных драконов, падких на подвиги. Каждый день она жалела, что лично не полетела — вместе с друзьями, прочь от осточертевшей королевской рутины, во имя благого дела. Сердце Ореолы рвалось при виде несчастных шелкопрядов, наверняка родственников радужных, и малочисленных листокрытов, тоже наверняка родственников радужных, и пои мысли, что шелкопрядов вынудили подчиняться третьему племени Затерянных Земель — ядожалам, прямо как ночных — о чем сами ночные часто роптали, — вынудили подчиняться королеве радужных драконов. Ей хотелось помочь чем возможно. Хотелось снова возвыситься над бедами мира и обрушить свой арсенал на всякого, считающего, что никто не имеет право жить собственной жизнью. А ещё… тут Ореола поморщилась. Ещё она хотела разделить путешествие со своими друзьями и той единственной драконихой, что заварила эту кашу.       Интересно, как она? Добралась ли до Панталы? Хорошо ли спит? А то за все время ни одного магического сна…       «Какой слабохарактерной ты стала, — шепоток в голове. — Тошно смотреть…».       Несколько сотен перепуганных драконов Приюта и тысячи драконов всего континента, когда новость о существовании Затерянных Земель облетела Пиррию, в ужасе всматривались в горизонт: они ждали орды ядожалов с пропитанными Дыханием Зла жалами, они ждали блеск пустых белых глаз, синхронное движение могучих крыльев, ждали, как желто-черная чешуя скроет за собой небо с солнцем. Они со страхом думали о зеленом дыме и яде, который принесут с собой ядожалы, и о кошмарах, свидетелями которым стали Снежна с её дракомантским кольцом и пантальские беглецы. А Ореола смотрела с надеждой. Она ждала, когда отряд вернется с победой. Когда Цунами вернется, не важно, с победой или поражением, это имело смысла все меньше для драконихи, изводящей себя напрасной тревогой.       Шаги за спиной вывели Ореолу из задумчивости.       — Я присяду? — мелодичный и мягкий, как шелк, голос раздался совсем рядом. Ореола обернулась: перед ней стояла бледно-зеленая листокрылая, одна из тех, кто при посадке попросту упал посреди поселка, заставив Шквала расплакаться при виде драконьего дождя, что обрушился на его райский уголок. Изящная — кости тонкие, мышцы не бугристые, как у половины ее сородичей, а напоминающие те же шелковые волокна. Коричневые пятнышки по всему телу походили на тени пробивающегося сквозь крону лиственницы рассеянного света. Карие глаза — Ореола ещё не видела настолько темного и глубокого карего, даже у земляных, — смотрели на королеву, словно старались прочитать её. Ореола глупо смотрела на листокрылую, соображая, кто это и где она сама находится. А потом кивнула. Листокрылая подошла поближе и села, сложив подобные листьям папоротника крылья. — Я Ива, к слову. А ты?..       — Ореола, — и, насупившись, добавила: — Королева радужных, между прочим.       — О, — Ива склонила голову. — Тогда доброго вечера, Ваше Величество. Я не узнала вас. Все еще… привыкаю к тому, сколько может быть племен в мире.       — Да не парься, — фыркнула Ореола. — За непочтительность я секу головы только соплеменникам.       Ива изогнула бровь.       — Прошу прощения теперь и за нескромный вопрос, но вы, пиррийцы, поголовно такие саркастичные?       — Если наши континенты установят дипломатические отношения, вам, пантальским неженкам, придется привыкать. Я не знаю ни одной королевы, у кого язык заточен тупее клыка, — Ореола сама не понимала, почему столь груба с несчастной: Ива потеряла дом и оставила там друзей и родных, перелетела через океан и находится отныне здесь, в незнакомом краю, словно на отшибе планеты. Она ютится в крохотном поселении, наверняка живет с чьим-нибудь скотом, в узком шелковом гамаке в незнакомом лесу или вовсе на земле, терпя пронизывающий тело холод каждую ночь. И наверняка, как и Ореола, мучается кошмарами, только кошмары в разы страшнее. Тем не менее, Ореола язвила. Она выплескивала из себя накопившуюся тревогу. А Ива… Ива понимающе улыбалась, словно Ореола не отвечала на её обыкновенные вопросы так, словно вот-вот кинется в драку.       — Что ж, мы, листокрылы, недалеко ушли. Да и у шелкопрядов, по правде сказать, нечто прорезается… — поделилась Ива. — Кажется, когда наши герои вернутся с победой, и мы улетим обратно, шелкопряды зададут трепку ядожалам. Что же касается моего племени, в связи с жизнью в самом опасном месте на Пантале, мы с друг другом общаемся не лучше.       — Ты не похожа на язвительную оторву, — заметила Ореола.       — Как вы? — Ива тотчас порушила представления о ней, как о робкой серой мышке, заодно осадив Ореолу. Признаться, после столького времени, проведенного в тумане, получить по голове оказалось приятно и освежающе: точно Цунами толкнула её в чистый ручей. — Нет, я не такая. Я не хочу почем зря тратить свои чувства на раздражение и гнев. У меня… — и резко замолкла, накрыв тишиной пространство вокруг себя и радужной. И снова Ореола подумала о воде и падении — теперь о камне, что, рухнув в пруд, рождает круги на зеркальной глади. И снова о Цунами, что учила Ореолу пускать плоские камешки по воде.       И кто надоумил морскую принцессу впрячься за драконов с другого края света? Если бы не случилась история с принесенной у берегам Пиррии Лунией, узнали бы пиррийцы о новой угрозе, стала бы Цунами лично учавствовать? Да ещё позволила двум ученикам лететь с ней, словно нет никакой проблемы в дружном самоубийстве.       — У меня?.. — королева подталкивала листокрылую закончить.       — Есть одна знакомая. Злющая, как все хищные растения Отравленных Джунглей. Она всегда тратить себя на гнев. И сейчас, улетев спасать нашу родину, — Ива взглянула на полоску затухающего солнца. — Наверняка тратит, споря с соратниками и злясь от того, что её никто не слушает. Её зовут Росянка, — так нежно произнесла Ива имя этой знакомой, что у Ореолы смущенно закололо щеки и тепло разлилось в животе. Она сразу поняла, что Росянка ей кто угодно, но не «одна знакомая». А мимолетная улыбка, исполненная солнечного тепла и любви, развеяла бы сомнения любых сомневающихся. Ива напомнила Ореоле её саму, и она подумала, как сильная тоска листокрылой по Росянке, подавляет ли слезы всякий раз, представляя ужасное: падение на скалы, кровавую битву с ядожалами, потерю разума, поглощенного Дыханием Зла. Представляет ли возвращение лишь половины отряда — и пять саваннов, в один из которых обернули тело любимой?       — Она спорщица? — спросила Ореола из искреннего любопытства.       — Спорщица всем спорщицам, — Ива закатила глаза. — И совсем не держит себя в лапах. Дай повод подраться, она подерется. Хотя нет, — она рассмеялась. — Какой повод? Вовсе не обязательно!       «Вылитая Цунами», — с болью, шипом засевшим в сердце, подумала Ореола. Она представила кобальтовую прочную чешую, уверенный взгляд, мощные передние лапы, созданные рассекать морские глубины. Увидела как наяву Цунами, которая вечно спорит с этой Росянкой, не менее яростной и неугомонной, и они все шипят друг на друга и шипят, пока остальные разнимают их: то дружелюбный Вихрь с неуместными шуточками, то Ананас, возлюбленный её брата Джамбу, который ни при каких обстоятельствах не теряет спокойствие и дарит его другим. Она представляла, как оскалившиеся листокрылая и морская бросаются друг на друга, оспаривая лидерство в группе, врезаются в нерасторопного Небо с его человеческой всадницей, и они вчетвером летят на рифы. Ореола предпочла бы думать о Росянке, как о потенциальной помощнице Цунами, той, кто вместе с Вихрем, земляным Жабом и ледяной Рысью прикроют ей спину, не дадут в обиду. Она бы хотела думать о хорошем. И не могла.       Борясь с раздражением и злостью, Ореола хлестнула хвостом. В воздух поднялись клочья пыли, серые с бурым. Потом она поерзала на месте, пару раз расправила и убрала к бокам крылья — сейчас красный и оранжевый мешались с зеленым в причудливом калейдоскопе цветов. Она мечтала избавиться от них, стать стерильно белой, а потом налиться розовым до кончиков рогов, едва увидав яркое голубое пятно, звездой вспыхивающее на небе. Узнать живую и целую Цунами, что уводит отряд от Панталы и несет в когтях победу — желательно, голову Осы или дохлыми корешками Дыхания Зла в подтверждение смерти врага.       — Вы в порядке? — Ива все также была здесь. Печальная, задумчивая… такая же, как Ореола, отправленная тревогой за родную сердцу дракониху. Ива сделала ещё шажок, расправила зеленое, пахнущее мятой крылой. Теплое. Мягкое. Как цветочная перина в Радужном королевстве. Ореола зажмурилась. В отличии от новой знакомой, она не умела открываться первым встречным, ненавидела быть лишней, навязчивой, отвергаемой лишь по факту своих скучных переживаний. Она привыкла — и любила это, — справляться сама и таить. Таким образом сохраняется независимость. Независимость от чужой жалости и помощи. Она хотела отшатнуться, однако лапы приросли к скале. Она хотела рявкнуть на назойливую Иву, однако не могла отвернуться от неё, как не могла отвернуться от себя.       Ночь опустилась на Пиррию. Темнота накрыла континент, расстелилась по земле, тенями обволакивая двух молодых драконих, маленьких по сравнению с нависшей угрозой. Погасло, как пожар после дождя, зарево заката. Приют готовился ко сну. Шелкопряды нежно-голубых и розовых оттенков рассыпались по узким улочкам поселка, уходя каждый своей дорогой в лес, под спасительную крышу деревьев. Листокрылы, смешавшись с ними как вода с маслом, — уж очень выделялась их обыкновенно однотонная зеленая чешуя — тоже направлялись в лес. Лишь несколько шелкопрядов, попрощавшись с друзьями, возвращались в Приют. Были, правда, и те, и другие, что продолжали вместе любоваться пиррийской ночью. Влюбленные и обретенные друзья, они наслаждались поразительным зрелищем: звездным светом, водопадом спадавшим с небес на леса. Леса же, недавно искрящиеся лампами с огнешёлком и кострами, потихоньку терялись в черноте. Ровно также задували свечи в окошках домов поселка.       Сколько несчастных сирот, подумала Ореола. Мы с друзьями остановили войну и считали себя героями, а теперь, зная, что спасли только половину мира, что нам делать? И когда вторая половина, чудом спасшаяся от злой власти из пророчества, прилетала к нам, как не страдать, не жалеть их? Но я королева радужных и ночных драконов. Я не могу позволить сердцу сострадания больше, чем ежедневно испытываю к каждому своему подданному… Тогда почему это самое сердце безраздельно отдано не радужным и ночным, а морской принцессе?       Ореола взглянула на Иву.       — Нет, не в порядке. У меня тоже есть одна такая знакомая. Они с Росянкой вместе полетели. Ты её знаешь, ведь это она со своим братом чуть не убились в Отравленных Джунглях.       Ива понимающе улыбнулась. Кивнула, мол, продолжай, и Ореола принялась выдавливать из горла слова, как яд из раны.       — Она очень глупая и очень смелая. Я боюсь, как бы она не ввязалась в бессмысленную битву, чтобы там и погибнуть. Или, три луны, снова причалила к Отравленным Джунглям и пала жертвой плотоядной змеи, — ах, как сложно говорить о своих страхах! Хуже только беспомощность, когда лежишь, скованная металлом, в темнице на разрушающемся мертвом острове ночных, когда в нос бьет удушливая вонь серы, и не плюнешь во врага, не замаскируешься среди валунов.       — Не волнуйся, — Ива нервно оскалилась. — Моя Росянка за ней приглядит. Или они случайно друг друга убьют.       И Ореола столь же нервно рассмеялась с ней в унисон, представив ужасающую картину.       — Есть ещё вариант: Небо попросит их поймать ему черепашку, и они наступят на морского ежа, — добавила Ива.       — Или Жаб их с голодухи съест, — прыснула Ореола. — Или эта говорящая воришка — человек, то есть, — заколет их своей иголкой. Или Ананас уснет в полете и раздавит их.       — Или Вихрь во сне убьет своим шипом…       Они смеялись, а когда перестали, поняли — глаза влажные, чешуя на щеках промокла и зачесалась от соли слез.       — Давно ты с Цунами знакома? — поинтересовалась Ива, и Ореола, вытерев глаза — чертова слабость! — ответила:       — Всю жизнь. И… и очень, очень люблю её. Хочу завтра проснуться с рассветом и увидеть как она возвращается. Теперь, желательно, вместе с Росянкой, — с этими словами она благодарно взглянула на Иву и толкнула её в бок. Зеленая дракониха заулыбалась, теперь по-доброму, без тревоги, и смущенно потупила взгляд: должно быть, подумала о Росянке, представила, как та возвращается, бросается к ней в объятия, и они вместе кружатся в воздухе, словно влюбленная пара листочков на ветру. Ореола представила то же самое, лишь листья цвет поменяли: один цветастый, как радуга, от переполняющих чувств, другой голубой с синим. Может когда с Осой и Дыханием Зла покончат, вместе с Цунами прилететь на Панталу? Купить домик в одном из Ульев или в новом лесу листокрылов, едва пиррийцы помогут соседям перевезти через океан саженцы деревьев, и летать туда иногда вместе, прятаться от рутины. Может, если они все выживут, и Оса не найдет дорогу в Пиррию, предложить Цунами наконец поселиться в Радужном королевстве? Или вовсе снять с себя полномочия королевы и самой жить в академии Яшмовой горы? Вот только обоим племенам нужна королева, пусть слишком юная и неопытная. Но Ореола была бессильна остановить поток фантазии.       Она мечтала стать радужным листом, танцующим с голубым.       Ива вздохнула полной грудью, прелестные крылья затрепетали крыльями бабочки, с надежной подняла взор к лунам.       — Значит, так и будет, — сказала она. Ореола порывисто взяла её за лапу, утешая и прося утешения, и всхлипнула.       — Да, — подтвердила королева. — Будет.