Раздели со мной звезды.

Некоторое время после ухода Чана они просто сидели молча. Хан так и не поднялся с пола, лишь теребил край кроссовки, будто пытался успокоить руки, которые дрожали от всего пережитого. Минхо сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки, но их разделяло куда больше, чем метр пространства. Тишина была громче крика. Острее любого укола. И вдруг Хан резко поднялся. Минхо посмотрел на него настороженно. — Куда ты? — голос сидящего был сдержанным, но напряжённым. Хан не ответил. Он просто подошёл к двери, ухватился за холодную металлическую ручку… и толкнул. Дверь подалась сразу. Без сопротивления. Без щелчка замка. Хан застыл. Потом тихо, без смеха, но с больной усмешкой выдохнул: — Конечно… открыта. Минхо тоже поднялся. — Он оставил её… специально. — Да, — Хан повернулся к нему, глаза блестели от всего, что он пытался спрятать. — И знаешь, что самое интересное? Что даже когда дверь открыта, рядом с тобой… всё так же тесно, Минхо. Минхо нахмурился. — Хан… Но Хан шагнул ближе. И сказал ровно то, что держал слишком долго. — Самое больное — это то, что ты научился жить без меня проще, чем я без тебя. Эти слова ударили точнее любого обвинения. Минхо едва заметно дёрнулся. — Ты не знаешь, как я… — И не хочу знать, — жестко перебил Хан. — Мне достаточно того, что всё это время ты выглядел… спокойным. Цельным. А я — нет. Значит, именно ты ушёл вперёд. Он отвернулся, не позволяя Минхо увидеть выражение лица, и вышел в коридор. Дверь не хлопнула. Но тишина после его ухода хлопнула сильнее любого звука. Минхо остался один. Он стоял неподвижно, будто пытаясь собраться из осколков. Злость поднялась моментально — горячая, беспокойная. Он не злился на Хана. Он злился на себя. За то, что позволил словам задеть так глубоко. За то, что отреагировал, как будто в груди по-прежнему жило то самое детское, наивное доверие. — Легче… — проговорил он в пустоту, почти усмехнувшись. — Если бы это было правдой. Он сжал кулаки, разозлившись ещё сильнее. — Я просто научился не ждать, Хан. Это не то же самое. Но ответа не было. Хан ушёл. И оставил в воздухе слишком много несказанного. Хан тоже не нашёл покоя Он дошёл до раздевалки почти бегом. Сел на скамью. Закрыл лицо руками. Боль, которую он держал внутри годами, вдруг поднялась вся разом. Вся накопленная тишина, которую он носил, как камень под ребрами. Всё то, что не позволял себе чувствовать, пока притворялся, что их прошлое — просто детский эпизод. Он говорил Минхо о том, что тому было проще жить без него. Но кому он это говорил на самом деле? Себе. Тому мальчику, который однажды перестал ждать письма. Который решил, что лучше вырвать воспоминание, чем беречь его и ранить себя снова и снова. «Глупо…» — подумал Хан, прижимая ладони к глазам. Но было поздно. —— Чан в тот вечер не сразу пошел домой. Он стоял у окна в тренировочном коридоре, глядя на тёмное стекло, в котором отражались его обеспокоенные глаза. Он слышал шаги. Слышал, как Хан проходит торопливо, почти убегая. Слышал, как спустя минуту выходит Минхо — медленно, злой, как сжатая пружина. И внутри всё заныло. Он не хотел причинить им боль. Но боль, как он прекрасно знал, иногда была единственным способом добраться до того, что спрятано глубоко. — Кажется… я переборщил, — пробормотал он, не скрывая собственной вины. Ему было неприятно, горько, и сердце сжалось — ведь он не хотел разрушать. Он хотел, наоборот, собрать два оставшихся без опоры мира воедино. И всё же… Он знал: напряжение — это не конец. Иногда это начало. Сила, которая толкает к переменам, хоть и через разрыв. Чан устало провёл пальцами по волосам. — Если судьба хочет их развести — она найдёт способ, — тихо сказал он сам себе. — Но если она всё ещё пытается их столкнуть… значит, так нужно. Он повернулся и пошёл к выходу. Сегодня он не будет вмешиваться. Иногда лучшее, что можно сделать — это дать людям перегореть, чтобы потом они смогли зажечь что-то новое. Хотя бы маленькую искру.