counterpoint

Ключ провернулся в замке с глухим, неприятным лязгом. Звук получился каким-то окончательным, словно захлопнулась дверь не в квартиру, а в камеру. Шарль замер на секунду, прислушиваясь. Тишина внутри была плотной, почти осязаемой, но в ней угадывалось чьё-то присутствие. Не звуки — дыхание пространства, занятого другим человеком. Он толкнул дверь и вошёл. В прихожей горел свет. Яркий, беспощадный, он выхватывал из полумрака каждую деталь, и Шарль инстинктивно прищурился. Первое, что бросилось в глаза, — кроссовки. Огромные, разношенные, с облупившейся белой кожей, они стояли прямо посреди коридора, аккуратно, носками к стене, словно кто-то сбросил их, не делая лишнего шага. Рядом, на идеально чистом паркете, расплылось небольшое пятно от мокрой подошвы. Шарль переступил через обувь, стараясь не задеть её своим чемоданом, и пошёл на звук. А звук теперь был — монотонный, ритмичный стук клавиатуры, доносящийся из гостиной. Чем ближе он подходил, тем отчётливей слышал его, а вместе с ним — едва уловимый запах кофе и чего-то ещё, резкого, химического. Кажется, ацетон. Гостиная, совмещённая с кухней, оказалась просторной. Даже больше, чем на фотографиях из буклета, которые Шарль изучал перед заездом. Панорамное окно во всю стену, выходящее на парк, залитая вечерним солнцем мебель, новенькая кухонная техника. И посреди всего этого великолепия, спиной к Шарлю, за обеденным столом сидел человек. Вернее, не сидел. Развалился. Стул был отодвинут на максимальное расстояние, длинные ноги в серых спортивных штанах вытянуты под столом, спина ссутулена. Светлые, почти пепельные волосы на затылке топорщились в разные стороны. На столе перед ним стоял ноутбук с кучей наклеек на крышке и… да, именно ацетон. Открытая бутылочка жидкости для снятия лака стояла тут же, на какой-то салфетке, и ватный диск, пропитанный розоватым цветом, лежал рядом. Незнакомец, не переставая печатать, левой рукой рассеянно тёр ноготь на большом пальце. — Эм… Привет? — голос Шарля прозвучал неуверенно. Он прокашлялся. — Ты, должно быть, Макс. Печатание прекратилось. Парень за столом медленно, почти лениво потянулся, хрустнув шеей, и лишь потом развернулся. Делал он это не спеша, словно давал Шарлю время рассмотреть себя. Лицо у него оказалось неожиданно острым, будто вырезанным из светлого дерева грубыми, но точными штрихами. Высокие скулы, упрямая линия подбородка, нос с небольшой горбинкой. А глаза… Глаза были цвета грозового неба — холодные, светло-серые, с голубоватым отливом. Взгляд — прямой, оценивающий, без тени улыбки или приветливого любопытства. Он скользнул по Шарлю, по его тёмным, старательно уложенным волосам, по новому, с иголочки, бомберу, по дорогому чемодану. И в этом взгляде Шарль прочитал мгновенный, безжалостный вердикт. «Мажор». — Допустим, — ответил Макс. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой. — А ты Шарль. Я читал письмо из деканата. Он не сделал попытки встать или протянуть руку. Просто смотрел, продолжая машинально тереть свой многострадальный ноготь. — Я заеду в свою комнату? — спросил Шарль, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Вежливость давалась ему с трудом. — Валяй. — Макс неопределённо махнул рукой в сторону коридора и снова отвернулся к ноутбуку, тут же забарабанив по клавишам. Аудиенция была окончена. Шарль поджал губы, развернулся и покатил чемодан дальше. Комната, которую он выбрал (первый приехал — первый выбрал, гласило правило общежития), была дальше по коридору, слева. Хорошая комната, светлая, с большим окном и видом на тот же парк. Заходя в неё, он попытался выбросить из головы холодный, пренебрежительный взгляд соседа. Подумаешь. Не сошлись характерами. Он здесь не для того, чтобы заводить друзей. Он здесь, чтобы учиться. Чтобы доказать. Всем. Доказать отцу, что музыка — это не блажь, а будущее. Доказать преподавателям в консерватории, что он не просто сын своего отца. Доказать себе, что он сможет. Поступление в Гранд-университет на факультет искусств было его личной, выстраданной победой. Квоты, отборы, прослушивания — он прошёл всё сам. Первым делом Шарль подошёл к окну. Вид действительно успокаивал: зелень деревьев, аккуратные дорожки, вдалеке — блестящая лента реки. Он распахнул створки, впуская в комнату прохладный сентябрьский воздух, пахнущий прелой листвой и близким дождём. Потом он начал распаковывать вещи. Чемодан он раскрыл на кровати, и первым, что достал, был футляр со скрипкой. Бережно, почти нежно, он положил его на стул. Затем на стол лёг потрёпанный томик Дебюсси, следом — стопка аккуратно сложенных рубашек. Шарль любил порядок. Порядок создавал иллюзию контроля. Он уже развешивал вещи в шкафу, когда за его спиной раздался звук. Скрип входной двери. Потом шаги по коридору, тяжёлые, уверенные. Шаги приблизились и стихли прямо у его комнаты. Шарль обернулся. Макс стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки он скрестил на груди. Пахло от него всё тем же ацетоном, кофе и чем-то ещё — резким, металлическим. — Значит, скрипач, — протянул он, глядя не на Шарля, а на футляр. В голосе явственно слышалась усмешка. — Ну-ну. — Есть возражения? — Шарль выпрямился, стараясь говорить ровно. Макс наконец перевёл взгляд на него. Несколько долгих секунд он молча сверлил Шарля глазами. — Я хочу установить правила, — заявил он. — Правила? — Шарль нахмурился. — Ты мне не комендант. — Считай меня добрым соседом. — Уголок рта Макса дёрнулся в подобии улыбки, но глаза оставались ледяными. — Правило первое. Я ложусь спать в одиннадцать. После одиннадцати — никаких звуков. Вообще. Ни пиликанья на твоей… это скрипка ведь? Ни музыки из колонок. Мне плевать, есть у тебя вдохновение или ты там разучиваешь гаммы. В одиннадцать здесь наступает тишина. Шарль почувствовал, как к лицу приливает кровь. Так с ним не разговаривали даже самые строгие преподаватели. — А если мне нужно будет заниматься? — спросил он, стараясь сохранять ледяное спокойствие. — У меня тоже учебный план. — Занимайся до одиннадцати. — Макс пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Или в учебных классах. Для этого есть спецклассы. Правило второе. Он выдержал паузу, явно наслаждаясь закипающим гневом Шарля. — Кухня. Я готовлю себе еду. Ты, я вижу, по ресторанам, — он снова окинул быстрым взглядом дизайнерский бомбер, — но если вдруг решишь что-то приготовить, будь добр убирать за собой сразу. До блеска. Я не живу на помойке. Крошки, жир, грязная посуда в раковине — это всё не для меня. — Я чистоплотнее тебя, — процедил Шарль, вспомнив грязные кроссовки в коридоре и запах ацетона. — И уж за собой-то я убираю. — Вот и славно. Правило третье, — Макс словно не услышал его. — Никаких гостей после восьми вечера. Устраивать вечеринки будешь в другом месте. Это не общага, это квартира, и я не собираюсь слушать чужой галдёж по ночам. — Я не устраиваю вечеринки. — И последнее, — Макс отлепился от косяка и шагнул в комнату. Теперь он был в полуметре от Шарля, и тот остро почувствовал эту разницу. Макс был выше, шире в плечах, и от него веяло той спокойной, уверенной силой, которая не требует доказательств. — Не трогай мои вещи. Никогда. — Зачем мне трогать твои вещи? — Шарль вздёрнул подбородок. — Не знаю. Просто не трогай. Особенно мой ноутбук и планшет с чертежами. Если ты их хоть пальцем коснёшься, я не посмотрю, что ты там сын какой-то шишки и играешь на скрипочке. Вот тут Шарля прорвало. Гнев, который он сдерживал все эти минуты, вырвался наружу горячей волной. — А теперь послушай ты, — сказал он тихо, и от этого тона Макс, кажется, даже слегка опешил, но тут же снова надел свою маску невозмутимости. — Я понятия не имею, кто ты такой и чем ты занимаешься со своим ацетоном, от которого воняет на всю квартиру. Мне это неинтересно. Но я тоже плачу за эту квартиру. И я не собираюсь жить по твоему казарменному расписанию. — Здесь не казарма, — спокойно возразил Макс. — В казарме было бы хуже. — Я буду играть, когда захочу. — Будешь играть после одиннадцати — я вызову охрану кампуса. И, поверь, они будут на моей стороне. В уставе университета чётко прописано о соблюдении тишины. — Ты невыносим! — выдохнул Шарль. — А ты — маменькин сынок, который привык, что весь мир вертится вокруг него, — парировал Макс абсолютно ровным голосом. — Здесь этого не будет. Привыкай. Он развернулся и пошёл обратно в гостиную, оставляя Шарля стоять посреди разобранного чемодана и сгорать от бессильной ярости. С порога гостиной он бросил через плечо: — Кстати. Полотенца у нас раздельные. Моё — серое. Не перепутай. И исчез. Шарль обессиленно опустился на кровать, сжимая в руках кашемировый свитер, который так и не успел повесить. Сердце колотилось как сумасшедшее. В ушах звенело. «Маменькин сынок». «Привыкай». Ледяные серые глаза, не выражающие ничего, кроме презрения. Он уставился в стену, пытаясь унять дрожь в руках. Взгляд его упал на футляр со скрипкой. Инструмент, который всегда был его убежищем, его голосом. Единственным способом выплеснуть всё, что кипело внутри. А теперь ему указывали, когда он может играть, а когда нет. Словно это не музыка, а какой-то перфоратор. Шарль медленно выдохнул, пытаясь применить технику, которой его учил старый маэстро Бьянки: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на восемь. Гнев — плохой советчик. Эмоции застят разум. Он справится. Он всегда справлялся. Он снова вспомнил отца. Вспомнил, как тот сидел в своём кабинете, подписывая какие-то бумаги, даже не подняв головы, когда Шарль сообщил о поступлении. — Музыка? — переспросил он тогда. — Что ж, это твой выбор. Но, Шарль, если ты решил посвятить этому жизнь, будь добр стать лучшим. Поблажек не будет. И он снова уткнулся в документы. Вот так. Ни поздравлений, ни объятий, ни гордости в глазах. Только сухое признание и условие. Быть лучшим. Шарль тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Он здесь именно для этого. Чтобы стать лучшим. И какой-то грубиян-сосед с манией порядка и глазами цвета пасмурного неба ему не помешает. Не должен помешать. Он продолжил разбирать чемодан, стараясь делать это максимально тихо, словно бросая вызов недавнему разговору. Свитер отправился на полку. Рубашки — на вешалки. Ноты — на стол. Косметичка — в ванную. Ванная комната оказалась последним бастионом. Зайдя туда с дорожным несессером, Шарль включил свет и замер. У зеркала, на стеклянной полочке, стояла чужая бритва. Зубная щётка в стаканчике. Банка с какой-то протеиновой смесью. И полотенце. Серое, слегка влажное. Висящее не на крючке, а перекинутое через бортик ванны. Прямо на бортике. Шарль смотрел на это полотенце секунд тридцать. «Моё — серое. Не перепутай». Вот, значит, как выглядит его хвалёный порядок. Святое правило убирать за собой на кухне, но бросить мокрое полотенце где попало — это нормально. Для него самого — нормально. Для Шарля — правила. Он аккуратно, двумя пальцами, подцепил край серого полотенца и переложил его на крючок. Затем повесил рядом своё, тёмно-синее. Раздельные, так раздельные. В этот момент в дверь ванной постучали. Даже не постучали — поскреблись костяшками пальцев. — Эй, — голос Макса звучал приглушённо. — Там мой гель для душа. Не трогай его. Шарль закрыл глаза и досчитал до пяти. Открыл. Посмотрел на полочку. Гель для душа. Самый дешёвый, мужской, «арктическая свежесть» или что-то подобное. Именно его резкий, химический запах он и чувствовал, смешанный с ацетоном. — Мне твой гель не нужен, — ответил он громко. — У меня свой. — Вот и чудненько. Шаги стихли. Шарль вышел из ванной с твёрдым намерением больше не пересекаться с соседом этим вечером. Но, проходя мимо гостиной, невольно бросил взгляд на стол. Макс снова сидел к нему спиной. Стук клавиатуры прекратился. Вместо этого он теперь держал в руке какую-то маленькую деталь и тонкую кисточку. Рядом стояла баночка с краской, на этот раз не розовой, а чёрной, и пахло уже не ацетоном, а растворителем для модельного клея. Шарль заметил на столе в стороне от ноутбука наполовину собранный… самолёт? Нет, что-то сложнее. Какая-то механическая конструкция с множеством шестерёнок внутри. Макс аккуратно, высунув от усердия кончик языка, наносил краску на крошечный фрагмент. Шарль замер на секунду, не в силах оторвать взгляд. Это было так странно. Этот резкий, грубый парень, который только что отчитывал его, как сержант новобранца, сидел сейчас полностью поглощённый каким-то микроскопическим винтиком, и в его движениях было столько кропотливой, неожиданной нежности, что это просто не вязалось с образом. Макс, словно почувствовав взгляд, резко обернулся. Брови его тут же нахмурились, и вся нежность с лица слетела, будто её и не было. — Что? — рявкнул он. — Ничего, — Шарль отвёл глаза и быстро прошёл к себе, закрыв дверь. В комнате он опустился в кресло у окна. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо над парком в золотистые и сиреневые тона. Красиво. В Монако такого неба не увидишь, там всё заставлено высотками, а море съедает половину красок. Квартира — идеальная. Университет — лучший. Сосед — кошмар. Шарль устало потёр виски. И откуда он только взялся, этот Макс Ферстаппен? Из какого-нибудь технического захолустья? Судя по чертежам и этим железкам, учится на инженерном. Конечно. Факультет передовых технологий и проектирования — гордость университета, магнит для замкнутых технарей-гениев, у которых коэффициент эмпатии где-то на нуле. Он вспомнил, как они несколько минут назад стояли друг напротив друга. Глаза в глаза. Серые, холодные, безжалостные, против его собственных, карих, в которых сейчас, он знал это, плескалась целая буря эмоций. Они не просто разные. Они с разных планет. Макс — это порядок, возведённый в абсолют, но только для других. Контроль, холодный расчёт, металл и краска. Шарль — это музыка, импровизация, чувства, которые рвутся наружу и требуют выхода через струны скрипки. Хаос и структура одновременно. Он не знал, как они уживутся. Скорее всего, никак. Это будет война. Холодная, затяжная война на общей территории с демилитаризованной зоной гостиной. Шарль подошёл к столу и взял в руки футляр. Открыл замки. Внутри, на тёмно-синем бархате, покоилась скрипка. Старая, видавшая виды, но с глубоким, невероятным голосом. Он провёл пальцами по лакированному дереву дека, по завитку грифа. Это — его оружие. Его щит. Он поднял скрипку, пристроил на плече, поправил подбородник. Смычок лёг на струны почти беззвучно. Шарль замер, прислушиваясь к тишине в квартире. Тишина была полной. Он посмотрел на часы — половина десятого. У него есть время. И он заиграл. Не громко, почти шёпотом, сурдиной, приглушая вибрации пальцами левой руки. Он играл «Размышление» из «Таис» Массне. Мелодию, полную светлой печали и надежды. Мелодию, которая всегда помогала ему справиться с тоской по дому, по морю, по сестре. Звук лился из-под смычка, мягкий, чуть приглушённый, заполняя комнату, а потом просачиваясь под дверь в коридор. Он играл для себя. Он играл, чтобы доказать себе, что он здесь главный. Что его мир не сузился до этих стен и правил, продиктованных грубияном с пепельными волосами. Что музыка сильнее любого металла. Он закончил фразу и поднял смычок, оставляя последнюю ноту таять в воздухе. Тишина. А потом — три коротких, жёстких удара в стену со стороны гостиной. Не кулаком, а чем-то твёрдым. Может быть, той самой баночкой с краской. Бам. Бам. Бам. И голос Макса, глухой и раздражённый: — Я же сказал, правила! Уже почти десять! У тебя час, скрипач! Шарль аккуратно, стараясь не выдать эмоций, опустил скрипку в футляр и закрыл крышку. Губы его сами собой сжались в тонкую линию. Война началась. Нет, подумал он, глядя на стену, разделяющую их комнаты. Не холодная война. И не затяжная. Я не буду ждать. Я сделаю так, что он сам сбежит отсюда, не выдержав моего соседства. Я заставлю его пожалеть о каждом сказанном слове. Он лёг в кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. В голове крутился план, пока ещё смутный, но уже обжигающий. Он не станет соблюдать правила. Будет нарушать каждое, методично и изобретательно, пока самодовольный инженер не взвоет. Первое, что пришло в голову — завтрак. Завтра в восемь утра у них будет совместный, обязательный для первокурсников ориентационный семинар. И Шарль устроит себе на кухне королевский завтрак. Долгий. С музыкой. С крошками, которые он «забудет» убрать. Он улыбнулся в темноте. Впервые за весь день. А потом закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возникли они — глаза цвета грозового неба. Холодные. Чужие. И почему-то именно они не давали ему уснуть всю эту первую, бесконечно долгую ночь в новом городе.