Amor vincit omnia

Tu ne cede malis, sed contra audentior ito.

      Сердце делает очередной кульбит, когда толпа бесстрашных приветствует его одобрительными выкриками и порывисто хлопает в ладоши, хотя он даже не успел ещё подняться к ним и занять своё новое место. Краткий путь до нужного сектора кажется вечностью, и, преодолевая его, Малинин все свои волевые усилия тратит на то, чтоб не обернуться на родителей. Один поворот шеи, и он точно встретился бы с ними глазами, потому что они тоже его ищут, но теперь никогда уже не найдут.        Наклеивая на руку пластырь, протянутый кем-то из встретивших его в первых рядах бесстрашных, Илья про себя вспоминал вчерашние отцовские слова о верном выборе и мысленно просил у него прощения. Поступить правильно было теперь нереально, но, может, хотя бы так он уберёг бы себя и свою семью от жизни, напоминающей сидение на пороховой бочке.       Когда церемония подходит к концу — Стёпа делает свой выбор без колебаний, оставаясь в родной фракции, зал ненадолго замирает, а после вновь приходит в движение. Собравшиеся постепенно покидают помещение, выходят в просторный холл возле лифтов, но толпа бесстрашных, в самом сердце которых оказался Илья, не присоединяется к ним, направляясь прямиком к лестничному колодцу. Сзади напирают люди, уводя его всё дальше и дальше от родных, и Малинин таки терпит поражение в схватке с самим собой, оборачиваясь назад. Вместо матери или отца его взгляд находит лицо Алисы, непривычно хмурое, обвинительное и не понимающее причин, почему она не заслужила его доверия.       Топот ног становится чаще, быстрее, и толпа срывается не бег, минуя ступени так лихо и легко, будто они идут по воздуху. Илья соврал бы, сказав, что его физическая форма уж совсем оставляла желать лучшего, но до урождённых бесстрашных ему было очень далеко. Они несутся, перепрыгивая через две, а кто-то и через три ступеньки. Ноги, что так стоически выдержали всю церемонию, подводят его именно сейчас, не рассчитав расстояния шага, и он едва не падает.       Под локоть хватает чужая рука — это оказывается парень, бывший эрудит с острым, немного недоумевающим лицом и подрагивающей от нервов ладонью. Он подталкивает Малинина вперёд, призывая ускориться, потому что из-за этой краткой заминки они уже начинали отставать, сместившись в самый конец шествия. Они рассыпаются по улице, как бисеринки из упавшей коробки. В ушах, мешаясь с шумом залива где-то совсем невдалеке, стучит собственное сердце, теперь уже не от волнения, а от нагрузки. Лёгкие начинают протестующе хрипеть, непривычные к долгой бессмысленной беготне, но это только начало.        Приходится свернуть в то место, где начинается край железнодорожной платформы. Линии поездов, пролегающие в городе, замыкаются в кольца, и это — самое большое и самое внешнее, самое близкое к Стене. Где бы ни находилась штаб-квартира Бесстрашия, добираться до неё отсюда придётся долго.        Совсем близко раздаётся протяжный гудок приближающегося паровоза. Илья напряжённо высматривает его очертания в набежавшем с воды кисельно-густом тумане, и в желтоватом свете мигающего фонаря вагоны с открытыми дверьми делают его похожим на огромную металлическую гусеницу.        Ему придётся прыгнуть внутрь. Прямо на ходу. Раньше со стороны это действительно казалось смелостью, теперь больше смахивает на безумие. Горстки бесстрашных одни за одним цепляются за наружные ручки у дверей и легко поднимаются на движущийся состав. Малинин смотрит на них, прибавляя скорости, но понимает, что равняться на тех, кто делал такое с малых лет, ему не стоит. Пока не стоит. Те из неофитов, что были бесстрашными по рождению, не уступают взрослым, уже прошедшим инициацию, взбираются в вагоны так, будто им это совсем ничего не стоит, и не больше, чем секунд через десять за поездом остаются бежать только перешедшие юноши и девушки.        Первой от их маленькой кучки отделяется Соня — бросив на неё мимолётный взгляд, Илья понимает, что совершенно ей не завидует. Платье, плотно сидящее по фигуре, явно не помогает девушке ускориться, а остроносые лаковые туфли, пусть и на маленьком плоском каблучке, вообще грозят ей травмой стопы. Недолго думая, Самоделкина сбрасывает обувь прямо на ходу и продолжает движение, оставшись полностью босой. Одним коротким мощным рывком она бросается вбок, хватаясь за пол вагона. На секунду Илье кажется, что ей не хватит ни роста, ни сил подтянуться, но Соня его удивляет, закидывая левую ногу на один уровень с корпусом, и медленно вползает поглубже.        Что ж, с такой решительностью у неё определённо есть шансы прижиться и освоиться.        Малинин не следует её примеру и избирает более простой способ: прыгает на подножку, вцепившись в ручку возле двери, и только потом забирается внутрь. Приходится игнорировать боль от инерционного удара плечом о стенку поезда, потому что желание посмотреть, как с этой задачей справятся другие, перевешивает.        Совсем рядом с ним бежит парнишка-эрудит, тот самый, что поддержал его на лестнице, он задыхается и вовсю перебирает ногами. Кожа его лица приобрела розоватый оттенок, по виску текла капля пота, а полы расстегнутого синего пиджака развевались за спиной. Он никак не мог улучить нужный момент, чтоб запрыгнуть на состав, стремительно набиравший скорость. Илья знал, что с ним будет, если он всё-таки не сумеет: это первый из предстоявших им обрядов посвящения, и если его провалить, тут же станешь изгоем. Особенно не тратя время на размышления, Малинин хватает его за шиворот и что есть силы тянет на себя, втаскивая в вагон. Слышится треск натянутой ткани, но одежда чудом остаётся целой, и в следующее мгновение они оба сидят на истоптанном прорезиненном полу, опираясь на колени и локти. Нагретые от долгого бега лёгкие выпускают и вдыхают воздух с громким присвистом.        Илья приходит в себя первым и отодвигается от края ближе к стене, жестом приглашая эрудита сделать то же самое. У парня каштановые пушистые волосы с прямым пробором, нос «кнопкой» и ровные дуги густых тёмных бровей. Ростом он примерно такой же, только тело чуть более тонкое и вытянутое, даже объемный наряд не скрывает его худобы. Эрудит с минуту смотрит на него с молчаливой благодарностью и вдруг начинает свободно, заливисто смеяться. Широкая, по-своему очаровательная улыбка обнажает его кривоватые зубы и титановые скобы брекетов.        — Боже, мы вступили во фракцию самоубийц.       Илья улыбается ему в ответ, даже не думая спорить.       — Ещё не вступили, — поправляет Соня, уже поднявшаяся на ноги и шустро отряхивающая перед платья от налипшей пыли и грязи. — Это только первый шаг инициации. Если дальше они велят нам два часа сидеть в клетке с тиграми, которых не кормили неделю, или броситься вниз головой с «Лахты», я не удивлюсь.        Ей приходится перекрикивать задувающий из дверей ветер, но голос у неё достаточно громкий, не лишённый при этом ни иронии, ни спокойствия. Её приятель рядом с Малининым укоризненно на неё зыркает, но его недовольство скорее юмористическое, чем действительно настоящее.        — Вечно весь кайф ломаешь, — бурчит он. — Иногда мне кажется, что тебя и твой язык без костей воспитывали искренние, хотя мы с тобой росли вместе, и оба эрудиты.       — Я была эрудитом, — с нажимом напоминает Самоделкина. — И ты кстати тоже.        Парень переводит взгляд с неё обратно на Илью и протягивает ему руку — Малинин охотно пожимает. Ладонь у него тонкая, прохладная и крепкая.        — Я Миша Шайдоров.        — Илья.        Называть фамилию смысла он не видит: скорее всего, его новый знакомый уже слышал её на церемонии, а внутри фракций было принято обращаться друг к другу только по именам.       Последний порыв ветра проносится по вагону перед тем, как автоматические двери закрываются, даря долгожданную спасительную тишину. Илья позволяет себе оглядеться: вагон, в который они залезли, был самым последним, и в нём, разбредясь по углам и вдоль стен, находились только немногочисленные перешедшие. Они толком не знали друг друга, так что, по законам работы человеческой психики и поведения, по-прежнему держались рядом с товарищами по фракциям. Бывшим фракциям, которые не приняли бы их обратно, даже если бы возврат был возможен.        Из Искренности кроме самого Малинина в этом году не ушел больше никто, и это очень удивляло: обычно переходы если и случались, то совершали их либо эрудиты, либо именно искренние, а ребята из Дружелюбия и Отречения чаще всего сохраняли лояльность своим семьям. Сегодня из последних было аж трое новичков: в противоположном конце вагона негромко переговаривалось двое парней в одинаковых широких штанах из ярко-красного льна, а третий сидел чуть поодаль, задумчиво разглядывая носки своих ботинок. Надо же, ему впервые встретился дружелюбный без привычной улыбки на лице и не напевающий себе что-нибудь под нос. Видимо, бедняга до сих пор не пришёл в себя после их бодрящей пробежки, а Илье пора было начинать избавляться от стереотипных представлений о членах других фракций.        Раз уж на то пошло, будь все они правдой, он бы здесь не оказался.        Обнаружив в вагоне аж двух переходников из Отречения, Малинин чуть не присвистнул — едва ли он сходу вспомнил бы, когда такие находились в последний раз, ведь из всех восемнадцатилеток процент ушедших среди них был самым низким, почти ничтожным. Из всех присутствующих они почему-то выбрали смотреть именно на Илью: долговязый мальчишка — лицо выглядело явно младше его возраста — с гибким станом и угольно-чёрными волосами, а рядом стройная брюнетка в мешковатом сером платье. Она казалась столь миниатюрной и слабенькой, что Илья вообще не мог взять в толк, как она умудрилась запрыгнуть на поезд вместе с остальными.        Подсчёт в голове был несложным, но отчего-то очень пугающим из-за того, насколько мало их было. Трое ребят из Дружелюбия, парочка из Отречения, Соня и Миша из Эрудиции и он, Илья, из Искренности, а всех вместе — восемь. Восемь юнцов, отчего-то решивших сыграть с судьбой на удачу и оставивших прошлую жизнь позади, когда новая не даст им ни гарантий, ни обещаний.        Сколько из них смогут влиться в ряды Бесстрашия, найдя в себе силы сравняться в мастерстве с опытными бойцами? Смогут ли составить ли им конкуренцию за право быть признанными членами фракции? Сколько из них вообще до этого доживут?        Заходящее солнце сочилось в покрытое изнутри слоем пыли окно поезда и красило лица рыжим, делало их менее растревоженными и усталыми. Вдалеке проносился центр города, старые и новые кварталы, и, наконец, они въехали в район всеми забытых полузаброшенных построек, который Малинин прежде считал нежилым. Прошло не меньше сорока минут, которые они провели в почти полной тишине, но вот пришло время снова напрячься и заставить включиться в работу вялый мозг, наполненный адреналином от пережитых сегодня потрясений.       — Ты знаешь, куда мы едем? — шепнул Илья, склонившись к задремавшему Мише.       Соня опередила его с ответом.        — В штаб-квартиру Бесстрашия, конечно, — доложила она и тут же сникла. — Правда, я не знаю, где она находится.        Шайдоров поспешил её успокоить.        — Да никто, по-моему, не знает. Мне вообще иногда кажется, что они выползают из-под земли, как тараканы.       — Сколько презрения, — хмыкнул Малинин. — Ты зачем вообще их выбрал?       — Может, я тоже хочу так уметь.        Илья бы рассмеялся, чтоб хоть немного разрядить явно накопившееся напряжение, но вновь открывшиеся двери вагона прервали его намерения. Внутрь снова ворвался порыв холодного злого ветра, а впереди замелькали приближающиеся плоские крыши зданий из истёртого временем бурого кирпича.       Наружу высовывает голову малютка из Отречения. На её хорошеньком смуглом лице написано непонимание, грозящее сорваться в самый настоящий ужас.        — Матерь Божья, — её слова тонут в скрипе колес. — Они прыгают прямо на крышу!       Илья вынужден податься вперёд и признать правоту её наблюдения: поезд замедляет ход, и рельсы поднимаются на эстокаду высотой не меньше пятидесяти метров над землёй. Бесстрашные из передних вагонов один за одним прыгают на кровлю стоящего впереди здания, и их быстро летящие силуэты напоминают маленьких быстрых мошек.        Приходится убедить себя, что он не трус, что раз могут другие, сможет и он, но от мысли, что придётся спрыгнуть из этого проклятого движущегося поезда, у Малинина предательски трясутся поджилки. Он знал, что в Бесстрашии ценились ловкость, скорость принятия решений и физическая сила, но это не лезло ни в какие ворота понятий о храбрости. Тот, кто придумал такое посвящение для новобранцев, очевидно, не дружил с головой.       — Мы тоже должны, — тихо произносит Соня, хотя всем это ясно и без неё.       — Они все тут наглухо ебанутые, — несдержанно комментирует темноволосый мальчик, чем заслуживает свирепый тычок под рёбра от своей подруги.        — Выражения, Коля!        — А я солидарен, — соглашается парень из Дружелюбия, самый бойкий из всех троих. — Паркурщики хреновы… ладно, выше нос, покажем им всем, что мы тут тоже не пальцем деланные.       Его молчаливый товарищ нервно пятится назад, не разделяя энтузиазма.        — Вот ты и показывай, раз тебе больше всех надо! А я не собираюсь геройствовать.        Его слова срываются на первый жалобный всхлип, и Илья не знает, броситься ли его утешать или отыскать внутри крохи лишней решительности для себя самого. На помощь ему приходит Миша.       — Тебе придётся, — мягко, но настойчиво произносит он. — Выбор сделан, коней на переправе не меняют. Соберись, ну же!        Нужная крыша всё ближе и ближе, и ждать времени больше нет. Самоделкина, первая запрыгнувшая в вагон, первая же его и покидает, разбежавшись от противоположной стены поезда. Илья провожает взглядом её босые ступни — должно быть, Соне будет не очень удобно приземляться.        Он сам совершает прыжок вторым, краткий миг свободного полёта почти не запоминается, потому что его затмевает острая колючая боль, прострелившая ноги, когда он жёстко врезается в твёрдую землю. За его спиной немного неуклюже падает Миша, но сразу же быстро принимает вертикальное положение, смахивая камешки гравия с одежды. Илья не отказывает себе в порыве играючи стукнуть нового знакомого по плечу, и они вместе смеются в унисон.       — Вот видишь, и совсем нестрашно!       На него, щурясь, смотрит парень, две минуты назад истеривший и отказывавшийся прыгать.        — Надо же: вроде выходец из Искренности, а так нагло пиздишь.        — Кирилл, не лезь, куда не просят, — строго одёргивает Шайдоров, откуда-то с ним знакомый.       Малинин не отвечает, но мысленно делает пометку в дальнейшем не сдерживать свои желания послать этого ссыкуна куда подальше.       Ветер на крыше ничуть не слабее, чем при движении поезда: его порывы треплют Илье волосы, развевают рубашку, ткань которой хлопает по спине. Закат над их головами горит всё ярче, но времени полюбоваться им с высоты нет.        — Всем подойти ко мне! И побыстрее! — кричит мужчина, стоящий на одном из краёв крыши.       Все урождённые бесстрашные уже группируются возле него, привыкшие к приказам. Малинин присоединяется к остальным, потеснив плечом какого-то подкачанного парня в чёрной обтягивающей майке, и принимается разглядывать того, кто их подозвал. Мужчина среднего роста и наверняка старше их всех, но для своего возраста чертовски хорошо сложен. Его русые волосы серебрятся первой проступившей сединой, в уголках глаз обозначены бороздки морщин. Лицо бесстрашного почти миролюбиво, глаза скучающе и немного ехидно оглядывают собравшуюся перед ним толпу, и если бы не грубые армейские берцы и пистолет в кобуре, прикреплённой на мощное мускулистое бедро, Илья легко принял бы его за искреннего или эрудита.       — Меня зовут Алексей, я один из ваших командиров, — объявляет он. — Раз все вы здесь, то, полагаю, намерены вступить в Бесстрашие. Вход вон там.       Пальцем он указывает на расщелину между стенами зданий прямо перед собой. Среди новичков прокатывается удивлённый шепоток, обескуражены даже те, кто был здесь воспитан. Вероятно, все прошлые разы они попадали внутрь каким-то иным способом, не предполагавшим прыжка вниз с высоты десятиэтажного здания.       — У меня нет времени на уговоры. Просто держите в голове, что если прыгнуть кишка тонка, вам здесь будут не рады.       Малинин перевёл взгляд с Алексея на мерцавшие вдали огни, что вот-вот должны были погаснуть — на ночь во всех жилых районах выключали электричество. Отсюда город казался маленьким, словно составленным из кубиков детского игрушечного конструктора, наподобие того, что был у него в детстве. Кажется, он до сих пор хранился в разобранном виде где-то на дальних полках их квартиры, в которой он провёл всю жизнь. Теперь она была недосягаемо далеко, настолько, что при всём желании не дотянуться.       — О чём ты думаешь? — голос Миши не дал утопиться в тоске по прошлому окончательно.        — О законе всемирного тяготения, — буркнул Илья, вновь уставившись на зияющую дыру в бетоне.       — Ого, да мы с тобой похожи. И что он тебе подсказывает?       — Что это полный пиздец.        Соня рядом с ними согласно кивает, опираясь на Мишино плечо и сиротливо поджимая ногу — видимо, приземление для неё всё-таки прошло не слишком удачно.       — Там внизу вода или что?  — отрывисто спрашивает она.        — Вот сама и проверишь, — буднично отзывается Алексей, и на секунду его лицо изображает саркастичную, полную язвительности улыбку.        Этот гадёныш реально отмороженный, раз происходящее его забавляет.        — Кто из Вас хочет быть первым?        Тишина, воцарившаяся после этих слов, ощущается упругой и мягкой, как детская игрушка-антистресс — их начали делать недавно, и у Лизы был один такой. Нужно было дать себе оплеуху за то, что в такой ответственный момент он думает о сестре.       — Я хочу, — произносит Малинин, и ветер подхватывает его слова, унося далеко-далеко.        Он не узнаёт собственного голоса и вовсе не думает, что совсем уж рехнулся, наоборот: происходящее кажется ему фарсом, забавным и даже почти невинным. Их всех очевидно берут на «слабó», проверяют на страх, а Илья не слабак и уж точно не трус — так он себе твердит, когда делает шаг вперёд, а командир бесстрашных отодвигается в сторону, предоставляя ему пространство. Илья был гордец и самую малость смельчак — сегодня это подтолкнуло его выбор, но он догадывался, чувствовал всем нутром, что до добра это его не доведёт. Однако шепотки за спиной, удивлённые взгляды в его сторону придавали ему сил и того, что было сейчас нужнее всего, нужнее приверженности традициям и храбрости: веры в собственные силы.        Малинин становится на самый край разверзшейся перед ним пропасти. Неровные края зданий, что её образуют, смыкаются стенами, и перед глазами чернеет мутноватая длинная пустота. Скорее из любопытства, нежели из страха, Илья высматривает на дне ямы хоть что-нибудь, но либо глубина слишком большая, либо остроты зрения не хватает, чтоб разглядеть детали. На секунду он жалеет, что оставил дома очки.        «Там на дне действительно ров с водой, — убеждает он себя, пружиня на носках и готовясь к прыжку. — Или бассейн с поролоном, или что-то вроде того. Там не может быть совсем ничего. Иначе никто из неофитов не доживал бы до посвящения в бесстрашные».        Думать дальше нельзя — время уходит, за ним последует и запал решительности тоже. Илья запирает остаток мыслей на прочный амбарный замок и ключ метафорически выбрасывает на дно пропасти, возле которой стоит.        А в следующую секунду шагает следом.       Не ощущать никакой опоры, только стремительное падение, вопреки его представлением, не порождает внутри никакого страха. Только скорость и ветер, что поет в ушах, пока земля на всех парах несётся ему навстречу.        И свободу.        Вот что, значит, чувствуют эти безумцы, которых он выбрал своей новой фракцией.        Тело расслабляется наперекор всем инстинктам, ведь Илья приказывает ему, и оно слушает. Что бы ни было там внизу, падать, когда ты напряжён до предела, всегда больнее. Темнота окружает его, и сузившийся потолок смыкается над ним, как толща воды, когда ты добровольно идёшь ко дну.        Илья впечатывается в нечто твёрдое и пружинистое, слышится визгливый металлический скрип, как от сильного натяжения. Оно покачивает неуклюже раскорячившееся тело, гнётся под его весом и вновь немного выталкивает кверху, точно пытаясь избавиться. Приземление выбивает из лёгких воздух, и первый вдох даётся труднее обычного. Парень открывает глаза и понимает, что под ним широкая сеть, натянутая между стен пещеры, в которой он оказался.        Первое, что его пока ещё расфокусированный взгляд выцепляет из полумрака, это не меньше десятка пар рук, что тянутся к краю сети и порывисто машут ему, призывая подкатиться ближе. Илья хватается за первую, до которой может достать, и чуть не падает лицом прямо на бетон, но чужая рука не даёт ему этого сделать.       Его перехватывают за плечи и колени легко, как игрушечного, возвращая опору и вертикальное положение. Напротив вырастает лицо, серьёзное, со сдвинутыми бровями и внимательными глазами темного зелёного оттенка. Вся поза бесстрашного, что стоит напротив, выражает спокойствие, прямоту и будто бы ожидание на ещё не заданный вопрос. Он вытянут по струнке, высок и широк в плечах, а губы его сжаты в тонкую полоску. Илье хочется верить, что это не агрессия, а молчаливое предоставление свободы выбора, права заговорить первым.       На секунду он колеблется и зависает, не отрывая взгляда от незнакомца.       — Каждый раз одно и то же, — ворчит голос из-за спины молодого мужчины, что его поймал. — На объяснения времени никто не тратит, а они потом прыгают, будто мы тут погребальный костёр развели.       Голос принадлежит темноволосому кудрявому парню в куртке из плотной кожи и с металлическими шариками в проколотой брови. Его лицо украшает залихватская весёлая ухмылка.       — Влад, не нервируй его. Ещё прихватит сердце прямо здесь, а мы потом не откачаем. Тебя столкнули что ли? — вопрошает он и кивает, когда Илья отрицательно мотает головой. — Хорошо. Как твоё имя?        Малинин молчит, точно его на уроке спросили по теме, которую он не знает. Он продолжает гипнотизировать глаза бесстрашного, высматривая в них крапинки.        — Такой сложной вопрос? — говорит он и снисходительно улыбается, глядя на то, как Илья замялся. — Можешь взять себе новое, но учти, оно с тобой навсегда.       «Вот ещё», — про себя фыркает Илья. Заниматься такой ерундой, как выдумывание псевдонимов, он точно не стал бы.       — Меня зовут Илья. Илья Малинин.       Незнакомец кричит его имя кому-то сзади, объявляя, что он спрыгнул первым.        Когда глаза привыкают к темноте, и биение сердца опять становится более-менее ровным, в сетку опять кто-то падает, издав короткий визг, больше похоже, что от боли, а не от страха. Через полминуты в пещеру выбирается Самоделкина. Ну конечно. Стоило бы догадаться. Её темно-русые с медным подтоном волосы окончательно выбились из прежней строгой причёски, платье задралось и было порвано в некоторых местах, но во всём помещении не нашлось бы ни одного человека, кто выглядел бы более гордо и грациозно, чем она.       Вскоре к ним присоединяется Миша, Коля, мальчик в серых одеждах, его подруга по фракции, а следом начинают спускаться бесстрашные по рождению. Когда все новички твёрдо стоят на своих двоих, толпа, что увидел Илья, когда только приземлился, заметно поредела, утолив любопытство и желание посмотреть на них всех. Рядом остались только Влад, высокий парень, помогший Малинину спуститься, и ещё какая-то девушка в свободной варёной футболке. У неё ясные крупные глаза холодного серого цвета, локоны блестящих чёрных волос будто наспех собраны в хвост, а руки сплошь покрыты татуировками.       Они втроём ведут их по вытянутому узкому тоннелю, по каменным стенам которого из-за неравномерного скупого освещения пляшут тени. Лампочки на них мигают красным и развешены через большие промежутки, поэтому Илья как можно более внимательно смотрит под ноги и по сторонам, чтобы случайно не споткнуться или не напороться на чью-нибудь спину.  Своды потолка низкие даже для человека с таким скромным ростом, как у него, пахнет влагой, ржавчиной и чем-то похожим на известняк. Преследует ощущение, что если идти по этому коридору и не думать о времени, можно дойти до самых глубоких недр земли.       В конце — развилка, тоннель ветвится на три одинаковые части, и бесстрашные останавливаются.       — Здесь разойдёмся, — информирует Влад. — Новобранцы из Бесстрашия следуют за Лизой. Сегодня обойдётесь без экскурсии. А остальные останутся развлекаться с нами.       — Не пугайте там их сильно в первый же день, а то ещё сбегут, — по-доброму хихикает Лиза и жестом подзывает к себе большую часть неофитов.       — Всё путём, Туктик, — Влад возвращает ей улыбку и наблюдает за тем, как во мраке противоположной стороны коридора исчезают их новые товарищи — или соперники, это ещё предстоит узнать.       Помимо Ильи их остаётся семеро, в точности как в вагоне по пути сюда полчаса назад, и слово берёт напарник Влада, единственный, оставшийся не названным. Судя по всему, молчать он любил гораздо больше, чем разговаривать, но ему это даже шло. Несколько прядей его длинных волос небрежно выбивались из хвоста, а радужки глаз в цветной тоннельной подсветке горели чем-то внушительным и грозным.        — Основной профиль моей работы это информационная безопасность, — надо же, а Илья думал, что подобными вещами занимаются только эрудиты. — Но на время до инициации я буду вашим инструктором. Меня зовут Пётр Гуменник.        — А я Влад, — неловко вклинивается его приятель, простодушно улыбаясь. — Фамилия моя Дикиджи, если кому интересно, но что про меня, что про него, вы это забудете, и правильно сделаете. Кому нужны эти формальности?        Пётр бросает на него тяжёлый укоризненный взгляд и предупредительно громко вздыхает.        — Давай серьёзнее. Сейчас мы покажем вам общее устройство штаб-квартиры, Яму, обеденный зал и ваши спальные места. Пока что этого для вас будет достаточно. Идёмте.       «Спальные места» — не комнаты, и, конечно, Гуменник мог выбрать такое выражение непреднамеренно, но это почему-то заставляет Илью очень сильно насторожиться. Весь путь до следующих дверей он сверлит взглядом спину инструктора со сведёнными острыми лопатками, такую прямую, что кажется, будто вместо позвоночного столба у него стальной несгибаемый штырь. В коротких освещенных участках удаётся рассмотреть его фигуру в больших деталях: у парня стройные длинные ноги, а талия очерчена настолько явно, что он больше напоминает не воспитанного в солдатской дисциплине бойца, а скорее танцора. Разворот плеч обхватывает плотно прилегающая к телу водолазка с высоким горлом, а вдоль ровной уплощённой грудной клетки тянутся широкие ремни кожаной портупеи.       Малинин не был фанатом подобной манеры одеваться, но даже он был вынужден признать, что выглядел Пётр завораживающе. Красиво. В самом прямом и очевидном значении этого слова, хотя, возможно, дело было вовсе не в одежде.        Перед глазами вырастает огромная просторная галерея с настолько высокими сводами, что Илье приходится задрать голову, чтобы увидеть потолок — перекрытие из толстого стекла, делающее пространство очерь светлым. Стены из серого рельефного камня убегают вверх на высоту в несколько этажей, а внутри них выдолблены ниши со множеством ещё каких-то помещений, жилых, тренировочных и складских, и соединяются они узкими переходами и лестницами без перил — видимо, лишняя страховка от падения считалось у бесстрашных прихотью трусов и неудачников.       В самом низу сновали туда-сюда люди, громко переговариваясь, о чём-то споря, шутя и иногда переходя ни крик. Илья ощутил ностальгическое чувство чего-то знакомого: искренние в его родном доме тоже любили живое общение, но происходящее здесь нельзя было назвать никак иначе, чем вакханалия. Кто-то устраивал кулачные бои на интерес, собирая вокруг себя улюлюкающих заворожённых зрителей, кто-то стрелял из пистолетов по специальным мишеням, кто-то карабкался вверх по уступам импровизированного скалодрома, тоже, разумеется, не надев никакой страховки. Малинин поймал себя на мысли, что уже сейчас переставал этому удивляться.       — Это и есть Яма, главное место в жизни бесстрашных, — объявил Пётр, остановившись и давая им время осмотреться. — Скоро вы полюбите его всем сердцем. Здесь проводятся общие собрания, встречи с командованием, а так же просто проходит досуг. Говорю сразу, у вас его будет немного.        — Но это только у тех, кому незнакомо понятие тайм-менеджмента, — добавил Влад, заговорщически сощурив глаза и приложив руку ко рту так, будто делился какой-то тайной, а не говорил это во всеуслышание.        Гуменник снова строго на него зыркнул.        — Пошли дальше, покажу вам пропасть.        Он вёл их небольшой отряд к одному из краёв Ямы, контрастно более тёмному и безлюдному, где можно было услышать шум воды, а ржавчиной и влагой пахло особенно сильно. Пол под ногами кончался железной кованной оградой, а за ней, внизу, бурля и разбиваясь о камни в белую пену, текла не то подземная река, не то источник.       — Это — важное напоминание о том, насколько тонкая грань между храбростью и безрассудством. Если вы сорвётесь с этого уступа, то погибнете. Такое уже происходило и, увы, случится впредь. Ходите здесь с осторожностью.       Пётр жестом указывает на открывшуюся картину и непроизвольно вытягивается, подставляя лицо навеянной с воды прохладе. Илья в очередной раз ловит себя на мысли о том, что не может перестать им любоваться. По меркам Бесстрашия, внешность у Гуменника достаточно заурядная и не выдающаяся ничем особенным: ни пирсинга, ни цветных волос, ни экстравагантной причёски, Малинин подмечает только, что, когда он поднимает ладонь, рукав его водолазки задирается, обнажая краешек татуировки на запястье.        Влад прочёсывает пятернёй свои кудри и стоит, уперев руки в бока, с таким видом, будто это место — его личные апартаменты.       — А лучше вообще здесь не ходите, — советует он.        Пётр подтверждает своё согласие кивком.       — Не самый плохой совет, — он отходит от края и следует к одному из многих проёмов в стене. — Спальню покажем вам позже, сейчас можете поужинать.        Обеденный зал полнится громкими разговорами, запахом еды и звоном столовых приборов. Столы длинные и большие, прямо как у них в школе, только люди за ними сидят намного плотнее, и свободное место оказывается найти не так уж просто. Перед ними расставлены алюминиевые подносы с самыми разнообразными блюдами: мясные отбивные, рагу из овощей, ржаные булки, жареные пирожки, бургеры, миски с какими-то конфетами в глянцевых обёртках. Илья находит взглядом даже шоколадный торт. Он не мог бы сказать, что привык питаться аскетично, но такое обилие съестного видел впервые. Мама наверняка пришла бы в ужас, и мысль о ней отозвалась в груди новым уколом тягучей вялой боли.       — Сплошная высококалорийная пища из быстрых углеводов и трансжиров, — Миша неодобрительно цокнул языком и бегло просканировал все тарелки на столе с таким видом, будто ему в голову с самого рождения вживили счётчик нутриентов и КБЖУ. — Вкусовое удовольствие максимальное, здесь не поспоришь. Но я удивлён, как бесстрашные через одного не ходят с холестериновыми бляшками или язвой желудка.        Влад прямо напротив него с привычным наслаждением жевал кусочки лоснящегося жиром говяжьего стейка с сочной сердцевиной и тонкими прожилками.       — О-о-о, поверь мне, медвежонок, завтрашняя тренировка докажет, что в этих калориях ты теперь нуждаешься больше, чем в родной матери. Жрать будешь хотеть постоянно, гарантирую, так что лови, так сказать, момент.       — Я, пожалуй, и так поверю тебе на слово, — ответил Миша, взявшись за вилку и перетащив на свою тарелку такой же увесистый кусок мяса. — У одних только сегодняшних игр в догонялки с поездом расход энергии колоссальный. Вы кого из нас тут сделать хотите? Потенциальных невольных самоубийц?        Влад отложил приборы и сложил ладони «домиком» поверх столешницы. Впервые за всю их сегодняшнюю встречу он выглядел серьезным, полностью отвечающим за содержание своих слов.       — Мы воспитываем, прежде всего, солдат. И храбрых, сильных духом людей, которые не боятся трудностей, доверяют себе и своим возможностям, — всё, что перечислял парень, было очень похоже на выдержки из манифестов фракции, но по нему было видно, что он в них по-настоящему верит. — Пока вы можете не улавливать связи между всем этим и прыжками с крыши или движущегося поезда. Это ничего. Поймёте потом. Но всё-таки долго лучше не тупить.        Илья методично поглощал рис с тушёной свининой, стараясь отгородиться от какофонии окружавших его звуков. Но слова Влада зацепили его, чем именно, сказать пока было трудно.        — Ты говоришь, как истинный бесстрашный, — заметил он, пережевывая мясо, на что парень гордо и немного самодовольно ему улыбнулся. — А ты родился здесь? Или перешёл из какой-то другой фракции?        — Я переходник из Дружелюбия, — просто отозвался Влад, не придавая своим словам особого значения. — Знаю, по мне не скажешь, но я реально пушистый, если меня специально не бесить. А вы все что скажете? Откуда к нам пожаловали?        Миша и Соня ответили хором:       — Эрудиция.       Дикиджи хмыкнул и почесал свободной рукой затылок.       — Круто. Мозги это хорошо. Смотрите только, чтобы в спаррингах вам их не отшибло.        — Мы тоже из Дружелюбия, — робко ответил за всю их троицу светловолосый парень.        — А я искренний, — добавил Илья от себя, но тут же поправился. — Был искренним.       — Хорошее уточнение, — послышалось откуда-то сбоку.       Малинин повернулся и столкнулся лицом к лицу с Петром, до этого момента сидевшим рядом и не выказывавшим ни малейшего интереса к участию в их беседе. Он со скучающим сосредоточенным видом ел кусок картофельного пирога, даже с набитым ртом выглядя внушительно и серьёзно.        — Я бы рекомендовал воздержаться от частых упоминаний ваших прошлых фракций, — изрёк он, оглядывая каждого по очереди и особенно долго задерживаясь зачем-то на Илье. Изнутри пробрал лёгкий холодок. — Вы теперь бесстрашные. По крайней мере, должны ими стать. Излишняя сентиментальность может стать этому преградой.       — Ну да, ведь тоска по дому это такой серьёзный проступок, — язвительно парировал Илья и наколол на вилку кусочек еды чуть более резко, чем собирался. — А ты сам тоже из перешедших? Или урождённый бесстрашный?       Лицо Гуменника сохраняло каменное невозмутимое выражение, но Малинин был готов поклясться, что всего на секунду парень закатил глаза.        — Каждый год одни и те же вопросы, — вздохнул он. —  И каждый год их почему-то задают именно искренние. Вас там придерживать язык за зубами совсем не учат?       В тысяче других подобных случаев Илья непременно нашёл бы, что ему ответить, и это точно было бы что-то дерзкое, красивое, хлёсткое, но теперь, глядя в зелень глаз напротив, он ощущал, как то немногое красноречие, что ему в свое время поддалось, стремительно испарялось. Их новый инструктор выдержал недолгую паузу и обернулся к соседнему столику, откуда его окликнул другой старший бесстрашный.        — Просто будь благоразумнее, — бросил он перед этим.       Разговор их маленькой группки на минуту умолк.        — Он всегда такой словоохотливый? — спросила Соня в пустоту, не ожидая объяснений, но Влад тут же отозвался ей.       — Петя… многое пережил. Даже слишком многое для своего возраста. Он был лучшим среди новичков его группы, кто-то его за это ненавидел, кто-то восхищался, но с тем, что он хорош, спорить бессмысленно. Я это к тому, что тренировать вас будет лучший из лучших, а не шушера какая-нибудь. Его каждый год стабильно выдвигают в командиры, и он всё время отказывается.       — Не слишком ли он молод для этого? — полюбопытствовал Илья. — И почему отказывается?       До сих пор Дикиджи не отказывал им в утолении их праздного интереса, терпеливо отвечая на все вопросы, но именно этот сделал его вид более напряжённым.        — В Бесстрашии передача власти работает не совсем так, как вы привыкли. Здесь решает не возраст и не опыт, а удаль, заслуги и смелость. Так что в командование может вступить буквально вчерашний новобранец, — объяснился парень. — А что до причин Петиных отказов… Спроси у него сам как-нибудь. Может, он тебе расскажет, если захочет.        «Ясно, — решил про себя Илья. — От него откровенности ждать не стоило».        — Ты всё время говоришь про «командиров», — оживилась Самоделкина. — Во множественном числе. У фракции несколько лидеров?       — А ты внимательная, — одобрил Влад. — Да, тут тоже всё не как у всех. С самого основания повелось, что Бесстрашием управляют сразу несколько командиров, и их всегда нечётное количество. На сегодняшний момент, к примеру, их пятеро. Но не волнуйтесь, за вашим обучением наблюдать будут только двое.       Эта новость пришлась совершенно не кстати. Конечно, в теории, скрыть свой секрет Илья мог попытаться от кого угодно, но в присутствии вышестоящих лиц ему это сделать будет сильно сложнее.       — И Алексей тоже? — робко уточнил Миша.       — Ягс? — переспросил Влад, заканчивая со своей едой и отставляя тарелку в сторону. — Да-да, он тоже, ему до всего есть дело. Настырность тут тоже играет не последнюю роль в вашем успехе. А Алексею её не занимать.       Илье вдруг вспомнились слова отца о том, что власть это плащ, который всегда ощущается слишком широким на чужих плечах и слишком узким на своих собственных. Он говорил, что люди, которые суетятся в поиске власти, и наконец её получившие, потом живут в вечном страхе её потерять. Вот почему власть над их городом вручалась фракции Отречения, составленной из людей, которые к ней не стремятся. В Искренности лидера выбирали всеобщим открытым голосованием, делая некий оммаж на традиции людей античности, и критерий отбора кандидатов был максимально закономерный и простой: наивысшая преданность идеалам прямоты и честности вопреки всему. Здесь, в Бесстрашии, отношение к власти и руководству, видимо, отличалось концептуально, и к этому тоже ещё предстояло привыкнуть.        Гул голосов в зале заметно поубавил в громкости, и Малинин заметил, что многие лица обращены куда-то в сторону, к верхнему ярусу. Задрав голову и судорожно поискав глазами предмет всеобщего внимания, он наткнулся на фигуру высокого плотного мужчины, опершегося на перила выходящего в столовую балкона. Он был хмур, маленькие рыбьи глазки бегали по лицам окружающих, а выдающийся вперёд подбородок покрывала неровно постриженная растительность, почти полностью обесцвеченная сединой. Илья вдруг осознал, что за сегодняшний день, да и за всю жизнь не встречал возрастных бесстрашных. Доживали ли они вообще до почтенных лет со своими полубезумными травмоопасными обычаями?        — Новобранцы, прошу минуту вашего внимания, — его голос раскатистым громким эхом пролетел по столовой. — Сегодня вы все выбрали нашу фракцию, а значит, должны понять, что мы здесь верим в ежедневный кропотливый труд и подвиг. Мы верим, что отвага есть истинный пусть к построению процветающего общества, в котором царит порядок, и никто не знает бед. Наше учение заставляет нас верить, что, только столкнувшись лицом к лицу со всеми своими страхами и преодолев их, можно воспитать в себе человека с сильной и надёжной внутренней опорой. Она позволяет всем нам храбро сражаться за всеобщий мир и спокойствие, одному вступаться за другого. Уважайте эту веру, и мы примем вас в свои ряды.       Публика разразилась оглушительными аплодисментами, кто-то забирался на полупустые столы, кто-то свистел, поместив в рот два пальца. Миша, явно впечатлённый сказанным, провожал удаляющуюся фигуру мужчины долгим пристальным взглядом, а Илья не мог отделаться от чувства, будто эта речь была заранее заготовлена, настолько от неё веяло канцелярщиной.        Соня повернулась к Владу, подпиравшему щеку ладонью.        — Это тоже кто-то из командования?        — А? Да, это Сихарулидзе, — глуша зевок, ответил парень. — Он в управлении дольше всех остальных.        — А имя у него есть?        Влад на секунду замешкался, как будто настолько простой вопрос ему никогда раньше не задавали.        — Антон, вроде бы. На твоём месте я бы себе не верил, если честно. Его все зовут по фамилии, за глаза, естественно. Как-то приклеилось к нему и больше не отлипло.       При воспоминании о мутных подозрительных глазках этого человека, о его неприятном голосе желудок сводит противной судорогой, как от долгого голодания, хотя Илья только что плотно поел. Если Сихарулидзе вместе с Алексеем будут курировать их обучение, может, это и не станет особой проблемой, может, держать лицо, когда твои командиры смотрят на тебя, как на корм для стервятников, не так трудно, как кажется — если периодически об этом забывать. Когда к их столу подошёл Алексей, деловито оглядев каждого новобранца-переходника, эта уверенность начала таять в Илье, как пломбир на жарком летнем солнце.       После ужина глаза заметались по залу в поиске Гуменника, но тот уже растворился в толпе, и Влад собрался вести их к комнатам в одиночку, но у самого выхода его перехватил Алексей, уже успевший переодеться и сдать куда-то кобуру с оружием. Очевидно, бесстрашным не при исполнении позволялось носить одежду расцветок, отличных от чёрной, и в повседневном наряде он ещё больше напоминал того, кто заглянул в штаб-квартиру мимоходом и по случайности, а не одного из лидеров фракции бойцов и солдат. Интересно, он тоже прыгал в ту дыру, или ранг позволяет ему спускаться более комфортным и представительским образом?       Дикиджи повёл их по очередному длинному коридору, внешне ничем не отличающемуся от всех, где они уже были. Илья шёл, держась поближе к Мише и Соне, и вскоре к ним присоединилась группа неофитов-бесстрашных, которых до ужина увела куда-то Лиза. Чем они занимались всё это время — загадка, но Малинин решил, что думать над ней ему пока не слишком интересно. Все, как по команде, принялись переговариваться каждый о своём, но Влад жестом попросил их умолкнуть, когда они остановились у одной из дверей в самом конце тоннеля.        За ней скрывалась маленькая комнатёнка, помещение казарменного типа с низким потолком. Вдоль голых стен из серого необработанного бетона, таких же, как и везде, тянулся рядок двухъярусных кроватей, сваренных из грубых железных труб и старых арматур, кое-где покрытых налётом ржавчины. Места между ними было настолько мало, что даже Малинин со своими скромными габаритами мог бы протиснуться там только боком.       В центре комнаты стоял круглый косой стол, сколоченный из неровных досок без полировки, а табуретки, окружавшие его, выглядели настолько жалко и ненадёжно, что Илья побрезговал бы садиться даже на краешек. Он попал во фракцию воинов или бомжей, в конце концов? По ощущениям, даже в самоорганизованных лагерях изгоев условия были и то цивильнее, чем в этой коробке.        — Следующие десять недель вы будете жить здесь, — объявил Влад, притормозив у этого самого стола.        Можно вывезти человека из Искренности, но воспитание любопытных правдолюбов в Илье не выжечь даже напалмом.       — Парни или девушки? — уточнил он.       — Все вместе, — от этих слов Малинину, прирождённому индивидуалисту, привыкшему к собственной отдельной комнате, стало не по себе. — Да, знаю, я когда впервые тут оказался, тоже был в восторге. Пошли покажу туалет, он ещё круче.        То, что Влад анонсировал как санузел, на деле оказалось небольшим углом, выложенным потрескавшейся убитой плиткой. У дальней стены стояли четыре раковины из нержавейки, рядом парочка писсуаров и несколько душевых леек, покрытых известковым осадком и не отделённых никакими перегородками. Очевидно, умывание и принятие вечерних ванн у всех на виду укрепляло боевой дух и тоже требовало некой доли бесстрашия.        — Ты же вроде из Искренности, не правда ли? — спросил Алексей, ожидавший их у входа. — Тогда тебе должно тут понравиться. Всё предельно честно и открыто. Наслаждайся.       — Он прав, — нехотя признал Влад. — Придётся привыкнуть. Ещё несколько важных правил: каждое утро сбор в Яме, обучение ведётся ежедневно с семи до пяти с перерывом на обед. После пяти и по выходным в воскресенья делайте, что хотите. Покидать штаб Бесстрашия до полной инициации без сопровождения командиров или инструкторов запрещено.        Вот оно что. Неужели это для того, чтоб слишком впечатлительные новички не пытались сбегать повидаться к семьям?        — Самовольное оставление части наказывается сурово, в том числе понижением вашего рейтинга, — добавил Алексей и подошёл к ящикам возле одной из стен. — Внутри ваша новая униформа и обувь. Носите бережно, ближайшие два месяца новую никто выдавать не будет. На разбор вещей три минуты, потом отбой.       С этими словами Алексей выходит из спальни, плотно притворив за собой дверь, и Дикиджи, напоследок оглядев всех присутствующих, идёт за ним следом. Внутренности Ильи сжимаются и болят, как будто он проглотил камень. В ящиках оказывается одна пара спортивных штанов с большим количеством карманов, берцы на не скользящей подошве, несколько комплектов нательного белья, две кораллово-красные футболки и плотная ветровка с длинным рукавом и симметрично нашитыми на плечи символами Бесстрашия — длинные языки пламени с белой круглой окантовкой. Малинин надевает футболку, стараясь поторопиться и избежать ненужных взглядов на свою частично открывшуюся наготу. Вешает штаны с ветровкой на штырь, торчащий из изголовья кровати, и забирается на верхний ярус.        Матрас старый и тонкий, пружины протяжно скрипят под его весом, впиваясь в спину и отгоняя желание уснуть. Едва он устроил голову в сгибе собственного локтя, грязные лампочки под потолком предупреждающе мигнули и погасли окончательно, погружая и без того тусклую комнату в липкий удушливый мрак. Гореть осталась только аварийная подсветка у выхода, тёмно-красная, как непотухший уголёк костра, как содержимое чаши, в которую сегодня Илья брызнул собственной кровью и теперь расплачивался за свой выбор сполна.       Он лежал на своей койке и напряжённо вслушивался в дыхание нескольких десятков новичков. Парень привык спать один, в полной тишине и покое, но это было не самое страшное, гораздо труднее от того, что тут негде было скрыться, теперь он был буквально как на ладони. Отвлечься было больше не на что, и упрямые мысли вновь убегали по рельсам для поезда, что привёз его сюда, обратно к родному дому. Малинин живо представил себе родителей, вернувшихся в квартиру обескураженными и пустыми, маму, запретившую Лизе увлекаться мороженым перед ужином, отца, помогающего накрыть стол, как обычно. Сегодня должны была быть очередь Ильи дежурить по кухне, и кому-то из них троих наверняка пришлось бы его заменить. Наверное, родители уже легли спать, потому что у них не было принято бодрствовать до такого позднего времени. Наверное, они никогда его уже не простят.       Пришлось сморгнуть обжёгшую слизистую слезу — всё это не должно было больше его беспокоить. Это малая плата за сохранение его секрета, совсем ничтожная цена за то, чтоб и он сам, и мама с папой могли жить спокойно, ничего не боясь. По меркам его новой фракции, конечно, Малинин был пока ещё сопляк и мямля, но раз для выживания ему нужно теперь следовать армейскому уставу, носить чёрное и прыгать по крышам, то он этому как-нибудь научится.        Посреди чужого неровного сопения, как гром среди ясного неба, раздается жалобный всхлип, слишком громкий, чтоб его не заметить. Илья навостряет уши и узнаёт его: прямо на соседней кровати плачет Коля, тот парень-альтруист, перед сном запихнувший свой скомканный серый балахон под матрас. До сих пор он не выказал и тени беспокойства или тоски, держался молодцом и сломался только теперь, когда никто, во всяком случае, из командиров, его не видит. Его рыдания набирают силу, душат горло и булькающими звуками наполняют спальню, хотя он отчаянно пытается заглушить их, покусывая угол подушки. Малинину поначалу кажется, что вот-вот кто-нибудь обязательно на него прикрикнет, чтоб заткнулся, не разводил сырость и не мешал спать, но никто даже не обращает на него внимания, все равнодушны к горю и слабости чужой психики.       С верхнего яруса этой же койки бесшумно сползает маленькая тень, настолько незаметная, что Илья и не увидел бы, если б не слишком старался. Тень пружинит на носочках, огибает кровать и садится на самый краешек, под столь незначительным весом пружины даже почти не скрипят. Рыдания усиливаются, отдаются скрежетом у Ильи в горле, когда тень берёт Колю за руку, и её наконец получается узнать — это та его подружка по фракции, строгая, быстрая и тихая, как кошка.        — Аделичка, Аделия, милая, я не справлюсь, я так не смогу, — хрипит он и льнёт к её ладони. — Они жестокие люди, все они, они нас погубят.        — Тише, Николаша, тише, успокойся, — Аделия обнимает его, насколько может, крепко и участливо, перебирая пальцами пряди волос. — Никто не погубит тебя, если ты этого сам не позволишь.       — Я не…       — А ты не позволишь. И я тоже. Мы сильные, мы должны ими стать.       Она шепчет другу ещё что-то, сначала пытаясь его успокоить, развеять его страх, а после говоря всякие глупости, рассказывая стишки и напевая песни. Голос у неё приятный, обволакивающий, тёплый, как мамино объятие, хотя считалось, что в Отречении не было принято специально развивать вокальные данные. Когда Коля, выбившийся из сил, обмякает в её руках, Аделия плотнее укутывает его тонкой простыней, что призвана заменить им одеяло, и ловко взбирается обратно на своё место.        Илья знает, что Коля нагоняет паники раньше времени, что для них всё только началось, и, чтобы не кончилось преждевременно, они действительно должны научиться запирать собственные страхи поглубже внутри себя. От того, чтоб тоже уснуть вместе со всеми, Малинина отделяет мысль, что если кто и способен его погубить, то только собственный результат теста, что предстояло охранять сильнее и пристальнее, чем мать бережёт родное дитя.