Too dirty for you

Резкий, оглушительный скрежет ржавого замка выдернул Иллуги из вязкого, лихорадочного забытья. Разум, всё ещё отравленный остатками «ангельской пыли», сработал на чистых рефлексах. Он подскочил на грязном поролоне матраса, сердце забилось в самом горле, отдаваясь болезненными ударами в висках. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о хлипкую стену каморки. Иллуги в ужасе отшатнулся назад, спиной вжимаясь в холодный, облупившийся бетон. Он судорожно поджал к груди дрожащие колени, обхватил их руками и попытался буквально врасти в угол, сжаться в крошечный, невидимый комок. Ему казалось, что если он перестанет дышать, если закроет глаза, то весь этот кошмар растворится, исчезнет, не заметив его. ​Но реальность ворвалась внутрь вместе с волной удушливого, тошнотворного запаха дешевого перегара, застарелого пота и сигаретного дыма. ​— Ну что, шлюха, вылупился?! — оглушительный, хриплый крик заставил Иллуги болезненно зажмуриться и втянуть голову в плечи. ​В узком дверном проеме, едва держась на ногах и цепляясь за косяк, стоял его отец. Налитые кровью, безумные глаза бухого мужчины бешено блуждали по полузатопленной каморке, пока не зафиксировались на замершем в углу сыне. Вид у отца был страшным: расстегнутая на груди грязная куртка, взъерошенные волосы, помятое, багровое от злости лицо. Он тяжело, с присвистом дышал, и каждая его реплика сопровождалась градом бессвязной бранной ругани. ​— Ты думал, спрячешься здесь?! Думал, отсидишься, пока мать там гроши считает?! — отец сделал тяжелый, шатающийся шаг вперед, и пол под его сапогами жалобно скрипнул. — Где бабки, я тебя спрашиваю?! Живо выкладывай на стол всё, что нагулял за ночь, мразь! ​Иллуги чувствовал, как внутри него всё леденеет. Паника сковала тело, не позволяя даже пошевелить пальцем, а телефон, зажатый в кармане, казался сейчас раскаленным углем. Омега задрожал крупной дрожью, сильнее прижимаясь лицом к собственным коленям, пока отец, шатаясь и выкрикивая проклятия, приближался к его матрасу. Каждый шаг отца отзывался в ушах Иллуги оглушительным, набатным грохотом. Мужчина тяжело дышал, надвигаясь на него огромной, удушливой тенью, от которой не было спасенья. — Ну?! Долго я ждать буду, ушлёпок?! — взревел отец, пиная носком тяжелого сапога край матраса. Иллуги не мог вымолвить ни слова. Горло пересохло, превратившись в узкую, разодранную щель, а зубы крупно, дробно стучали. Зуб на зуб не попадал от парализующего, дикого ужаса. Послушно, как дрессированное, забитое животное, он полез дрожащими пальцами в карман куртки. Пальцы не слушались, путались в подкладке, но он всё же выудил оттуда смятый, грязный комок купюр — те самые деньги, которые пару часов назад швырнул ему в переулке бета. Иллуги протянул их на раскрытой, ходящей ходуном ладони, даже не поднимая головы, до боли зажмурив глаза. Он надеялся, что отец просто заберет подношение и уйдет, оставив его гнить в этом углу дальше. Отец грубо вырвал деньги из пальцев, едва не вывернув омеге кисть. Послышалось шуршание разворачиваемых бумажек, а затем — тяжелая, зловещая тишина. Иллуги приоткрыл один глаз и похолодел. Отец брезгливо пересчитывал жалкие сотенные купюры, и его помятое лицо стремительно наливалось багровой, бешеной яростью. ​— Это что такое?.. — тихо, с хрипом протянул мужчина, и этот тон был страшнее любого крика. — Ты кого наебать решил, сучёныш?! Десять тысяч?! Ты мне вот эту грязную сдачу суешь?! Он снова закричал, брызгая слюной прямо в лицо зажавшемуся Иллуги: ​— Наша мать из-за тебя долги отдать не может, а ты тут копейки мне суешь?! Ты элитная подстилка! Тебя, шлюху дорогую, три дня дома не было! Ты не мог так мало заработать, ублюдок! Где остальные бабки?! Спрятал?! Заныкал от родителей?! ​— Н-нет... это всё... честное слово, это всё... — просипел Иллуги, глубже забиваясь подбородоком в колени. Это была правда — Кирилл не платил ему, Кирилл любил его просто так, но для его пропитого отца концепция «любви» и «бесплатных отношений» просто не существовала. Если омега спал с богатым альфой, значит, у него должны быть деньги. ​— Врешь, мразь! — взревел отец и, потеряв остатки контроля, бросился вперед, прямо на матрас. Тяжелая, грузная туша бухого альфы навалилась сверху, перекрывая кислород. Иллуги придавило к полу, из груди вышибло остатки воздуха. Отец, матерясь и дыша в лицо невыносимым перегаром, начал грубо, яростно шарить по его карманам, разрывая ткань куртки и шорт своими мозолистыми, грязными пальцами. ​— Отпусти! Не надо! Хватит, пожалуйста! Нет! — Иллуги сорвался на истошный, захлебывающийся крик. Животный страх заставил его бороться. Забыв о слабости, о тошноте и ментальной вате в голове, омега отчаянно забился под чужим весом. Он упирался ладонями в широкую, пахнущую дешевым табаком грудь отца, пытался отпихнуть его, брыкался ногами, содрал ногти о грубую ткань чужой куртки. Но всё было бесполезно. Силы были слишком неравны — изможденный, отравленный наркотиком омега против разъяренного, тяжелого доминантного альфы. Отец просто не замечал его жалких толчков. Он наотмашь съездил сыну тяжелой ладонью по лицу, заставляя голову Иллуги мотнуться и больно удариться о бетонную стену. — Лежать, сука! — гаркнул мужчина, продолжая потрошит карманы. ​В этот самый момент из разорванного бокового кармана шорт на грязный пол выскользнул тонкий, дорогой смартфон Иллуги. Экран телефона от удара ожил, разрезая полумрак каморки ярким, безжалостным неоновым светом. Аппарат бешено завибрировал, принимая пакет сообщений, скопившихся за всю прошлую ночь и утро. ​И на этом чистом, светящемся дисплее прямо перед глазами задыхающегося от слез Иллуги высветилось свежее, только что пришедшее сообщение от Флинса. Альфа, судя по всему, не спал всю ночь от тревоги и написал ему в самом начале рабочего дня: ​08:42 «Иллуги, умоляю, ответь. Я не спал всю ночь. Ты прочитал сообщения в полночь. Где ты? Что с тобой? Если ты заболел или что-то случилось с работой — просто дай знать, я приеду и заберу тебя. Напиши мне хотя бы одно слово, пожалуйста...» ​Иллуги смотрел на эти светящиеся, полные искренней любви и дикого страха буквы сквозь пелену слез, пока отец с триумфальным рыком хватал телефон с пола, и чувствовал, как его душа окончательно, с хрустом разлетается на мелкие осколки. Флинс сходил с ума от беспокойства в своей чистой, безопасной реальности, пока его омега прямо сейчас захлебывался собственной кровью и стыдом под тяжелой тушей бухого отца. Мужчина ухмыльнулся, перевернув чужой дорогой гаджет в своих мозолистых пальцах. Панель уведомлений всё ещё горела ярким неоном, высвечивая отчаянные слова Кирилла. Отец Иллуги прищурился, вчитываясь в текст, и на его багровом лице отразилось смесь пьяного удивления и циничного торжества. — «Умоляю, ответь»… «Заберу тебя»… — хрипло зачитал он по слогам, издевательски коверкая интонацию. Он поднял взгляд на сына и громко, паскудно расхохотался, брызгая слюной. — Ишь ты, как твой породистый кавалер разрывается! Знал бы этот сопляк, на каком матрасе его шлюшка сейчас кровью харкает и сколько бет и альф через тебя за эти дни прошло… Отец смачно сплюнул на пол прямо возле матраса и засунул смартфон подаренное Кириллом в глубокий карман своей грязной куртки. — Короче, шлюха. Телефон я забираю. Загоню его пацанам на разборке, хоть на пару бутылок нормального пойла хватит. Пошел я. Он тяжело развернулся, собираясь покинуть каморку. В этот момент в голове Иллуги словно оборвался последний предохранитель. Весь животный страх, сковывавший тело секунду назад, выгорел, оставив после себя чистую, звенящую панику. Телефон. Этот чёртов кусок пластика и стекла был не просто вещью. Это была его единственная ниточка к свету. Единственное доказательство того, что где-то там, в чистом мире, существует Кирилл, который ждёт его, любит и считает человеком. Если отец унесёт телефон, Кирилл никогда до него не дозвонится. Он решит, что Иллуги бросил его, наигрался или сбежал. Связь разорвётся навсегда. Кирилл исчезнет. — Нет! Нет, стой! Отдай! Пожалуйста, отец, стой! — истошно закричал Иллуги. Сорвавшись с матраса, омега на коленях рванулся через комнату, пачкая колени в грязной жиже на полу. Он вцепился ногтями в штанину отца, удерживая его изо всех сил. Мужчина со злостью пнул его, отпихивая в сторону, но Иллуги уже ничего не чувствовал. Он судорожно перекатился к старому, покосившемуся комоду в углу. Пальцы, срывая ногти в кровь, рванули нижний ящик. Иллуги залез рукой в самую глубину, за двойную заднюю стенку, где в темноте и сырости лежал старый, потрепанный носок. Там, купюра к купюре, лежала его заначка. Его тайная, неприкосновенная святыня. Каждую свободную копейку, каждый жалкий цент, который ему удавалось утаить от хозяев борделя и от родителей, он прятал сюда. Он собирал эти деньги месяцами, годами, во всем себе отказывая, недоедая, терпя унижения. Это был его выкупной фонд — призрачный, далекий шанс когда-нибудь выкупить свой контракт, забрать паспорт и навсегда уйти из этого ада. Это была цена его свободы. И сейчас он своими руками доставал её, чтобы отдать чудовищу. — На! Забери! Всё забери, только телефон оставь! — захлебываясь слезами и тяжело дыша, Иллуги швырнул толстую, тугую пачку денег к ногам отца. Купюры веером рассыпались по грязному полу. Отец замер. Его мутные глаза округлились при виде такого количества денег. Он медленно, не веря своей пьяной удаче, опустился на корточки и загреб пачку своими грязными пальцами. — Ни хера себе… — выдохнул он, пересчитывая заначку. Лицо мужчины расплылось в довольной, сытой ухмылке. — Так ты, значит, крысил от семьи? Он поднялся, пряча выкупные деньги сына во внутренний карман. Достал из куртки смартфон и небрежно, словно кость собаке, швырнул его обратно на матрас. — Забирай свою побрякушку, — буркнул отец, — Нам не жалко. Общайся со своим принцем дальше, пока он тебя не вышвырнет, как использованную тряпку. А бабки эти теперь пойдут на дело. Развернувшись, отец тяжелой, качающейся походкой наконец вышел из каморки, оставив за собой шлейф перегара и громко хлопнув дверью. Иллуги остался сидеть на полу в полной темноте. Его выкупной фонд, его надежда на спасение исчезли за одну секунду. Свободы больше не было. Но на матрасе, едва заметно мигая в полумраке, лежал телефон. Единственный мостик к Кириллу, который стоил омеге его собственной жизни. Иллуги, шатаясь, переполз по холодному полу обратно к матрасу. Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью в избитом теле, но он не обращал на это внимания. Наркотический туман в голове окончательно рассеялся, уступив место леденящему, кристально чистому осознанию того, что он только что сделал. Он продал свою свободу. Свой единственный шанс на спасение из этого ада. И ради чего? Ради иллюзии. Ради того, чтобы ещё немного подержать за руку человека, которому он лгал каждую секунду их знакомства. Дрожащими, испачканными в крови и пыли пальцами омега поднял с поролона телефон. Экран был заляпан, но буквы всё ещё горели ровным, безмятежным светом. Иллуги открыл мессенджер. Каждое слово Флинса, полное искренней, святой заботы, кололо глаза, как битое стекло. «Умоляю, ответь… я приеду и заберу тебя…» «Куда ты меня заберёшь, Кирилл?» — горькая, удушливая слеза скатилась по бледной щеке омеги, смывая грязный пот. Ему было до безумия стыдно. Настолько, что хотелось провалиться сквозь землю. Флинс — чистый, благородный, идеальный аристократ — сидел сейчас в своей стерильной, пахнущей дорогим парфюмом квартире и сходил с ума из-за него. Из-за грязной, поломанной шлюхи из промзоны. Иллуги закусил губу до новой порции крови, заставляя себя унять дрожь в руках. Он не мог сказать правду. Никогда. Если Кирилл узнает, кто он на самом деле, взгляд этих янтарных глаз, полный любви, мгновенно сменится брезгливостью и отвращением. Иллуги этого не переживет. Пальцы легли на виртуальную клавиатуру. Парень делал глубокие, прерывистые вдохи, стараясь писать как можно ровнее, привычно выстраивая вокруг себя стену из лжи: «Прости, что не ответил вчера. Был очень занят, на работе случился жуткий завал, начальник лютовал. К вечеру я так сильно устал, что буквально дополз до кровати и вырубился, даже телефон не проверил. Со мной всё хорошо, правда. Извини, что заставил тебя волноваться». Отправив сообщение, Иллуги бессильно уронил голову на колени, ожидая, что альфа ответит хотя бы через полчаса — ведь в офисе Флинса наверняка кипела работа. Но ответ пришёл мгновенно. Статус сообщения в ту же секунду сменился на «Прочитано». Две серые галочки окрасились в голубой цвет так быстро, словно Кирилл вообще не выпускал телефон из рук последние четырнадцать часов. Он сидел на том конце провода, затаив дыхание, и караулил этот чат, готовый сорваться в любую секунду. Экран тут же замигал надписью: «Кирилл печатает...» Экран смартфона буквально взорвался уведомлениями. Флинс не стал оформлять свои мысли в один аккуратный, взвешенный абзац. Он писал так, как чувствовал, — короткими, рваными фразами, выдавая свою панику с головой. Строчки летели одна за другой, заставляя телефон в руке Иллуги непрерывно вибрировать. 08:47 Кирилл: «Точно всё в порядке??» 08:47 Кирилл: «Ты уверен?» 08:47 Кирилл: «Иллуги, скажи мне правду. Ты бледный вчера был. Тебе точно не плохо?» 08:48 Кирилл: «Мне приехать за тобой? Напиши адрес своего офиса, я буду через двадцать минут. Сам разберусь с твоим начальником». 08:48 Кирилл: «Забрать тебя?» 08:48 Кирилл: «Я места себе не находил. Пожалуйста, если тебе нужно уехать оттуда, просто скажи «да»» Каждое новое уведомление всплывало поверх предыдущего, безжалостно подсвечивая темноту каморки. Иллуги замер, прижав колени к груди, и просто смотрел на этот безумный, летящий поток слов. Ему казалось, что он физически слышит взволнованный, глубокий голос Флинса, чувствует, как от этого сильного альфы исходит волна защищающей, почти осязаемой тревоги. Флинс был готов бросить всё — свои миллионные сделки, важные совещания и общественное мнение — и примчаться на край света ради него. От этой мысли в груди омеги защемило так больно, что стало трудно дышать. Ему безумно хотелось написать это короткое, спасительное «да». Написать: «Приедь и забери меня, вытащи из этой грязи, от этого отца, от этой ломки». Но реальность, пахнущая перегаром и рвотой, держала его мертвой хваткой. Заначки больше не было. Свободы не было. Он принадлежал борделю и своему дну, и притащить сюда Кирилла означало уничтожить ту сказку, которую они создали. Наконец, поток сообщений прекратился. Индикатор «Кирилл печатает…» пропал. Альфа на том конце замер у экрана, с замиранием сердца ожидая ответа. Иллуги глубоко вздохнул, вытер грязным рукавом слезы с лица и принялся медленно, дрожащими пальцами набирать текст. Он намеренно выдерживал паузы, чтобы казалось, будто он пишет в спешке, отвлекаясь на рабочие дела. «Точно всё хорошо, Кирилл, правда. Не нужно приезжать, начальник и так злой из-за проверок, если ты заявишься, будет только хуже. Мне нужно сдать отчеты до полудня. Я попробую выкроить время сразу после обеда и уйти пораньше. Я сразу напишу тебе, как только освобожусь, хорошо? Не переживай за меня, пожалуйста. Я очень хочу к тебе». Нажав кнопку «отправить», Иллуги бессильно откинулся спиной на холодную стену. Теперь у него было несколько часов. Всего несколько часов на то, чтобы доползти до убогого душа, смыть с себя запах вчерашнего беты, замазать синяки от отцовских побоев и попытаться снова стать тем самым «чистым» человечком, которого так отчаянно ждал Флинс. Иллуги медленно опустил руку и положил телефон на матрас, прямо рядом с бедром. Аппарат почти сразу же снова начал мелко, настойчиво вибрировать — Кирилл мгновенно прочитал его ответ и теперь строчил новые сообщения, полные облегчения, нежности и планов на их скорую встречу. Но Иллуги больше не смотрел на экран. Каждая новая вибрация отзывалась в его теле глухими, болезненными толчками, словно его били под дых через толщу воды. Он просто не мог заставить себя открыть чат. Психика, выжженная дотла страхом, наркотиком и потерей последних сбережений, включила защитную глухоту. Омега снова сжался в крошечный комок, подтянув колени к самому подбородку и спрятав лицо в ладонях. Плакать сил больше не было. Глаза горели, в горле стоял сухой, колючий ком, но внутри всё выжгло — не осталось ни одной слезы. Сил вообще ни на что не осталось. Хотелось просто замереть, превратиться в камень, исчезнуть, чтобы время остановилось и этот проклятый день никогда не продолжался. Но время не останавливалось. Секундная стрелка внутри его головы безжалостно отсчитывала драгоценные минуты, приближая час, когда нужно будет явиться к Флинсу. И от этой мысли Иллуги становилось только страшнее. Пойти к нему сейчас — чистым, святым, каким альфа его видит — он больше не имел права. Не после того, как его тайный выкупной фонд, его единственная надежда на легальную свободу, испарился в кармане пьяного отца. «Нужно вставать. Нужно идти в душ», — как заведенный механизм, повторил про себя Иллуги, но тело казалось налитым свинцом. Ему было физически, до тошноты противно от самого себя. Нужно было подняться, доползти по холодному коридору до общего, убогого душа с ржавой сантехникой и ледяной водой. Смыть с кожи этот липкий, чужой запах вчерашнего клиента, который, казалось, въелся намертво. Смыть грязь с коленей, оттереть до красноты следы отцовских пальцев. А потом… вместо того чтобы бежать к Флинсу, ему придётся пойти к хозяину борделя. Иллуги зажмурился, чувствуя, как его окончательно затапливает удушливая, черная волна безысходности. Пачка купюр, которую забрал отец, собиралась годами. Это была его броня. Теперь, оставшись абсолютно голым перед долгом, он должен был явиться в кабинет к хозяину, униженно смотреть в пол и задавать этот грязный, ломающий всю его жизнь вопрос: — Сколько процентов мне осталось отработать?.. Ему нужно было знать точные цифры. Сколько ещё грязных ночей, сколько чужих утех ему нужно вытерпеть, чтобы дополнить ту дыру, которую пробил в его будущем собственный отец. Он будет улыбаться своей масляной, хищной улыбкой, перелистывать тетрадь с записями и называть цифры, которые будут звучать для Иллуги как пожизненный приговор. Только узнав этот остаток, только зафиксировав свою цену, он сможет пойти к Флинсу. Пойти, чтобы снова лгать, натягивать фальшивую улыбку, прятать дрожащие руки в карманах и делать вид, что он обычный, нормальный омега с обычной, офисной работой. Словно за его спиной не стоит тяжелая фигура хозяина, считающего проценты от его тела. Телефон у бедра в последний раз коротко за вибрировал и затих, оставив Иллуги один на один с глухим предчувствием надвигающейся катастрофы. Каждая секунда промедления отзывалась в голове Иллуги глухими ударами судейского молотка. Время безжалостно шло вперёд. Он заставил себя пошевелиться, хотя избитые мышцы и суставы протестовали против любого движения, а в висках всё ещё эхом отдавался звон от отцовской затрещины. Телефон у бедра затих, но Иллуги бережно завернул его в остатки сухого одеяла и припрятал в глубине матраса. Сейчас это была его самая большая ценность, которую нужно было беречь пуще прежнего. Омега тяжело поднялся на ноги, цепляясь за шершавый бетон стены. Голова кружилась, к горлу подкатывала горькая, сухая тошнота. Ему нужно было выйти из каморки в общий коридор этого полузаброшенного здания, где теперь ютились такие же сломленные, опустившиеся люди. Но больше всего Иллуги боялся встретить кого-то по пути. Он замер у двери, прижавшись ухом к облупившейся краске, напряженно прислушиваясь к звукам снаружи. Шаги, чужие голоса, пьяный смех — всё это заставляло его сжиматься от ужаса. Он ждал. Десять минут, двадцать, пока в коридоре наконец не воцарилась относительная, звенящая тишина. Только тогда Иллуги приоткрыл дверь и шмыгнул наружу, судорожно втянув голову в плечи. Сжимая в кулаке обмылок и застиранное полотенце, он почти бегом преодолел расстояние до конца коридора. Общий душ встретил его едким запахом хлорки, сырости и стойким шлейфом чужого присутствия. По стенам ползла черная плесень, а из ржавой лейка над головой лениво капала желтоватая вода. Иллуги запер хлипкую задвижку на двери, которая держалась на честном слове, и сорвал с себя одежду. Когда включилась ледяная вода, он едва не закричал. Струи обжигали кожу, заставляя израненное тело покрыться крупной дрожью. Но Иллуги, не щадя себя, принялся исступленно, до багровых царапин тереть мочалкой шею, грудь, бедра — везде, где, как ему казалось, всё ещё оставался въевшийся, удушливый запах вчерашнего клиента, беты и перегара отца. Он тер до тех пор, пока кожа не начала гореть огнем, пытаясь смыть не столько грязь, сколько липкое, несмываемое чувство собственного позора. Вода стекала в ржавый сток грязными ручьями, но внутри, под кожей, Иллуги всё равно чувствовал себя не отмытым. Падшим. Использованным. Выйдя из душа, он вернулся в каморку и начал одеваться. Этот процесс напоминал сборку разбитой фарфоровой куклы. Иллуги достал из комода свои самые лучшие, чистые вещи — те, которые он берёг исключительно для встреч с Кириллом. Простая, но аккуратная белая футболка, свободная толстовка, способная скрыть его излишнюю худобу и дрожь в руках, и джинсы. Достав копеечный тональный крем, купленный в переходе, он подошел к осколку зеркала на стене. На него смотрело бледное, изможденное лицо с залёгшими тенями под глазами и наливающимся синяком на скуле. Иллуги методично, слой за слоем, принялся замазывать следы отцовского удара, пока кожа не приобрела ровный, мертвенно-матовый оттенок. Он зачесал влажные волосы назад, попытался расправить плечи. С виду — обычный, немного уставший от учебы или офисной рутины парень. Никто в здравом уме, взглянув на него сейчас, не догадался бы, из какой бездны он только что вынырнул. Закрыв каморку на ключ, Иллуги вышел на улицу. Майское солнце слепило глаза, пахло весной и свежестью, но этот чистый мир казался ему чужим и враждебным. На неслушающихся ногах, преодолевая слабость, он направился вглубь промзоны — туда, где за глухим забором с колючей проволокой располагалось неприметное трехэтажное здание с тяжелыми шторами. Бордель. Место его вечного заключения. Внутри пахло дорогим парфюмом, тяжелыми кальянами и чем-то приторно-сладким — этот запах Иллуги ненавидел всей душой. Он прошел мимо пустующего в утренние часы бара, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьется всё сильнее, и поднялся на второй этаж, остановившись перед массивной дубовой дверью. Здесь был кабинет хозяина. Человека, который владел его паспортом, его телом и его будущим. Иллуги сглотнул вязкую слюну, вытер взмокшие ладони о джинсы и коротко, несмело постучал. Из-за двери донесся ленивый, сытый голос: — Войди. Омега толкнул тяжелую створку и переступил порог, сразу опуская взгляд в пол. Весь его выученный, рабский страх вернулся в ту же секунду. Заначки больше не было, защищаться было нечем. Ему оставалось только узнать свой приговор. Его выкупной фонд, собиравшийся годами и уничтоженный отцом за минуту, должен был покрыть почти половину этого остатка. Теперь же Иллуги снова был отброшен в самый загон, привязан к этому месту железной цепью. За массивным столом из темного пластика, развалившись в глубоком кожаном кресле, сидел мужчина, альфа. Хозяин заведения выглядел подчеркнуто ухоженно: шелковая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, золотая цепь на шее, аккуратная бородка и сытый, масляный взгляд темных глаз. Он медленно крутил в руке тяжелый стакан с янтарным виски, несмотря на то что день только начался. Рядом с ним на столе лежала раскрытая, толстая кожаная тетрадь — бухгалтерская книга сломанных судеб. ​Увидев Иллуги, мужчина тонко, хищно улыбнулся. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Он скользнул по фигуре омеги, безошибочно считывая идеальный макияж, замазанный синяк и чистую одежду. ​— О, наш драгоценный Соловейчик соизволил явиться, — вкрадчиво протянул сутенёр, и от его сладкого голоса у Иллуги по спине пробежали ледяные мурашки. — Три дня отпуска подошли к концу, сладкий. Надеюсь, ты хорошо отдохнул? А то, по твоему виду не скажешь, что ты вообще отдыхал. Но бизнес есть бизнес. Клиенты уже соскучились по твоей бледной коже. Иллуги не поднимал головы. Он стоял, сцепив пальцы перед собой, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Гордость, остатки человеческого достоинства — всё пришлось закопать глубоко внутрь, прямо здесь, на ковре хозяйского кабинета. ​— Хозяин... — голос омеги прозвучал тихо, едва слышно, срываясь на хрип. — Я... я пришел спросить. ​Сутенёр лениво пригубил виски, с тихим стуком опустил стакан на стол и пододвинул к себе раскрытую тетрадь. ​— Спрашивай, — милостиво разрешил он, постукивая дорогим маркером по бумаге. ​Иллуги сделал судорожный вдох. Вопрос, который он собирался задать, выжигал рот, как раскаленная кислота. Но ему нужно было знать. После того как отец унес его свободу, он должен был увидеть дно своей ямы. ​— Сколько... сколько процентов мне осталось отработать? — промямлил Иллуги, — До конца контракта. Чтобы... чтобы забрать паспорт. ​Улыбка на лице Марка стала еще шире, превратившись в паскудную, сытую гримасу. Он не удивился вопросу. Он слышал его от десятков забитых мальчиков и девочек, и каждый раз этот вопрос доставлял ему почти физическое удовольствие. Сутенёр не спеша перевернул несколько плотных страниц, водя пальцем по ровным строчкам цифр. ​— Ну надо же, какие мы самостоятельные, — издевательски протянул альфа. — Паспорт захотел? Свободы? Давай посмотрим твою карточку, Соловей. С учетом процентов по твоим старым долгам, медицинского обслуживания, штрафа за опоздание на прошлой неделе... — он сделал театральную паузу, вглядываясь в цифры. — Тебе осталось отработать еще шестьдесят пять процентов от общей суммы выкупа. Шестьдесят пять процентов. Это были годы. Годы грязных комнат, чужих лиц, «ангельской пыли» и удушливого, несмываемого стыда. Отчаяние, леденящее и острое, вытеснило из головы остатки рабского страха. Мысль о том, что он застрял здесь навечно, что Кирилл будет ждать его в той чистой, пахнущей дорогим парфюмом реальности, пока он сам гниет на дне, заставила Иллуги сделать то, на что он никогда раньше не решался. Он поднял взгляд на хозяина. Дрожащие губы разомкнулись, и голос, сорвавшись на тихий, умоляющий шелест, нарушил тишину кабинета: — Хозяин... Пожалуйста. А можно... можно мне работать параллельно в другом месте? В каком-нибудь кафе, или... — Иллуги судорожно сжал пальцы в кулак, чтобы унять накатываются панику. — Я буду отдавать всё до копейки, всю долю. Мне просто нужно быстрее заработать. Пожалуйста... я смогу, я буду спать меньше, я... Марк замер. Постукивание дорогого маркера по столу прекратилось. Мужчина медленно откинулся на спину кожаного кресла, и его масляные, темные глаза сузились. На лице мужчины не было злости — вместо этого на губах расплылась сытая, снисходительная и оттого ещё более жуткая ухмылка. Он оценивающе оглядел замершего перед ним омегу, словно разглядывал забавную, взбунтовавшуюся игрушку. — Ишь ты, какой деловой выискался, — негромко, с мягкой усмешкой протянул Марк, отставляя стакан с виски в сторону. Он поманил Иллуги пальцем, его голос стал вкрадчивым, обволакивающим: — Подойди-ка сюда, сладкий. Ближе. Ну же, не бойся своего хозяина. Иллуги похолодел. Внутри всё инстинктивно сжалось, требуя немедленно развернуться и бежать прочь из этого кабинета, но ноги подчинились выученному годами приказу. Омега двинулся вперед. Он шёл робко, мелкими, нерешительными шагами, едва волоча ноги по дорогому ковру, со страхом глядя на раскинувшегося в кресле альфу. Каждое приближение давалось с трудом, сердце испуганной птицей билось о ребра. Когда Иллуги подошел почти вплотную, Марк действовал молниеносно. Его широкая, сильная ладонь резко обхватила тонкое запястье омеги. Одним сильным, уверенным рывком сутенёр потянул парня на себя, заставляя потерять равновесие. Иллуги тихо ахнул, когда его бесцеремонно усадили прямо к альфе на колени. Тяжелая, властная рука мужчины тут же по-хозяйски легла на его талию, намертво прижимая хрупкое тело к своей груди и лишая малейшей возможности отстраниться. Избежать этого удушливого, близкого контакта было невозможно. — Зачем тебе другие места, глупый? — шепнул Марк прямо ему в ухо, и его горячее, пахнущее алкоголем дыхание опалило кожу. Хозяйские пальцы медленно, нарочито небрежно скользнули вверх по белой футболке Иллуги, лаская дрожащее тело омеги через ткань, очерчивая ребра и заставляя парня судорожно сжиматься. — Я тебе разве мало плачу? Или клиентов тебе здесь не хватает? Ты же у нас элитный мальчик, штучный товар. Зачем тебе спину гнуть в каком-то грязном кафе за копейки, когда здесь ты можешь заработать всё гораздо... приятнее? Иллуги замер, превратившись в ледяную статую. Он сидел на чужих коленях, зажмурив глаза от подступающей тошноты, не смея даже вздохнуть. Его мелко трясло. Каждое прикосновение мужчины казалось ожогом. — Ах, и ещё кое-что, — рука альфы, которая до этого покоялась на его бедре, мгновенно зарылись в волосах, с силой оттягивая назад, — Что я тебе говорил про наркотики? Употребляй не перед клиентами! — Марк гаркнул, наклоняясь к лицу омеги. — Я позволил тебе твою зависимость не для того, чтобы ты одним действием сорвал мой бизнес. Тебе мало того, что я покрываю твои долги перед поставщиками? Мало того, что эта дрянь вообще беспрепятственно попадает в это здание? От резкого рывка у Иллуги потемнело в глазах. Кожу на затылке обожгло острой болью, но он даже не пикнул — лишь судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения. Марк был прав, и от этого было тошно вдвойне. Зависимость омеги была тем самым поводком, за который хозяин дергал каждый раз, когда нужно было напомнить Иллуги его место. Короткий, уродливый компромисс: Марк закрывал глаза на то, что его «лучший товар» медленно убивает себя, но взамен требовал абсолютной, безупречной покорности на публике. Мужчина между тем уткнулся носом в его шею, шумно втягивая феромоны омеги с примесью испуга. Этот запах — коктейль из природной сладости Иллуги, горького химического осадка от прошлых доз и липкого, животного страха — казалось, только сильнее распалял альфу. Губы Марка коснулись бледной кожи чуть ниже уха, оставляя влажные, неторопливые поцелуи, спускаясь всё ниже, к ключице. Иллуги до боли стиснул зубы, мысленно уносясь далеко отсюда, пытаясь зацепиться за образ янтарных глаз, чтобы просто пережить этот кошмар. «Только не ломайся, только держись», — как мантру повторял он про себя, фиксируя в памяти этот теплый, спасительный янтарный свет, принадлежащий человеку, который был полной противоположностью Марку. Омега терпел, замерев и почти не дыша, ожидая, когда эта издевательская ласка закончится. Он знал, что если проявит покорность сейчас, Марк быстрее потеряет к нему интерес. Но Марк не собирался просто разговаривать. Наказание за самоуправство в кафе и дозу, принятую без разрешения, должно было быть наглядным. Свободная рука мужчины, до этого лежавшая на столе, мягко скользнула к ящику, выискивая там что-то. Послышался тихий, зловещий шорох пластиковой упаковки. Иллуги, уткнувшийся лицом в плечо хозяина от безысходности, ничего не видел, но этот звук заставил его сердце пропустить удар. Внутренний голос панически закричал, инстинкты омеги взвыли, предчувствуя опасность. Он почувствовал лишь, как поцелуи на шее прекратились, а пальцы Марка грубо, ощутимо надавили на его подбородок, заставляя повернуть голову в сторону и сильнее подставить шею. — Раз уж ты не умеешь контролировать дозировку и время, — вкрадчиво, почти нежно прошептал Марк над самым его ухом, — я помогу тебе войти в нужный рабочий режим. Чтобы на сегодняшнем вечернем шоу ты блистал, а не ползал бледной тенью. В следующую секунду в нежную, только что отмытую в душе кожу чуть ниже затылка резко, безжалостно вонзилась тонкая игла. Иллуги вздрогнул, его глаза расбахнулись от неожиданности и резкой, жгучей боли. Короткий, задушенный вскрик сорвался с его губ. Омега дернулся, ведомый чистым рефлексом самосохранения, попытался вырваться, но тяжелая хватка Марка на талии превратилась в стальные тиски, намертво фиксируя его на месте. Поршень шприца мягко, с тихим щелчком пошел вниз. Иллуги отчетливо почувствовал этот укол на шее — мгновение, и под кожу удушливой, ледяной волной хлынул знакомый, проклятый состав. Очередная доза. Новая, чистая доза, введенная прямо в кровь, минуя любые барьеры. Лекарство и яд в одном флаконе. — Вот так... Тише, сладкий, тише, — ласково, как нашкодившему ребенку, прошептал Марк, выдергивая иглу и небрежно бросая пустой пластиковый шприц на стол. Его ладонь мягко погладила место укола, растирая выступившую крошечную каплю крови, размазывая её по бледной коже. — Это чтобы ты глупости в голову не брал. И чтобы на вечерней смене был послушным и ласковым. Иди, отдыхай и приводи себя в порядок. Хватка разжалась, и Марк слегка подтолкнул его, ссаживая со своих коленей обратно на пол. Иллуги покачнулся, едва удержавшись на ногах. Колени подогнулись, и он едва не рухнул лицом на дорогой паркет кабинета. Стены комнаты тут же предательски поплыли перед глазами, смазывая очертания кожаных кресел и массивного стола. Яд сработал мгновенно, агрессивно атакуя рецепторы: по венам разлилось обманчивое, тяжелое, противоестественное тепло, а в ушах появился знакомый, глухой шум, заглушающий реальность, похожий на гул океана. Мысли, которые ещё секунду назад причиняли дикую боль, разрывали на части и требовали бежать, начали стремительно размываться. Паника угасала, сгорая в химическом огне, превращаясь в серую, вязкую вату. Спасительный образ янтарных глаз, за который он так отчаянно цеплялся, подернулся дымкой и исчез, растворившись в искусственной эйфории. На неслушающихся, ватных ногах, держась рукой за холодную стену, чтобы не упасть, омега на автомате побрёл к выходу из кабинета. Марк что-то говорил ему вдогонку, но звуки долетали до Иллуги словно сквозь толщу воды. Сейчас у него осталась лишь одна автоматическая задача — дойти до своей комнаты и переодеться. До встречи с Флинсом оставалось совсем мало времени, но теперь внутри Иллуги не осталось ничего — ни страха, ни стыда, ни боли. Ничего, кроме звенящей, искусственной пустоты. В этой пустоте он был защищен от внешнего мира, но абсолютно мертв внутри. Тяжелая дубовая дверь борделя захлопнулась за спиной, отсекая приторный запах кальянов, но легче не стало. Воздух на улице показался Иллуги удушливым. Химическое тепло, впрыснутое прямо в кровь, уже вовсю хозяйничало в теле: ноги сделались ватными, непослушными, а асфальт под ногами то уходил вниз, то поднимался к самым глазам. Омега заставил себя идти. Шел на чистых рефлексах, подальше от этого проклятого здания, цепляясь мутным взглядом за ржавые гаражи и бетонные заборы. Отошел на приличное расстояние, завернул за угол какого-то склада и бессильно привалился спиной к прохладному металлу. Перед глазами стояла плотная, мешающая дышать пелена — смесь слез, паники и стремительно накрывающего наркотического тумана. Дрожащими, чужими пальцами он кое-как выудил из кармана куртки телефон. Экран двоился. Буквы расплывались, превращаясь в нечитаемые неоновые пятна, но Иллуги, почти слепую, руководствуясь одной лишь мышечной памятью, набрал короткий ответ. Он даже не понял толком, что написал — просто ткнул в кнопку отправки, и аппарат тут же выпал из его ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о грязную землю у забора. Силы окончательно покинули его. Иллуги медленно сполз по металлической стене вниз, на корточки, утыкаясь лицом в колени. Состояние после отправки сообщения было жутким: сознание балансировало на грани сна и яви. Наркотик безжалостно выжигал мысли, превращая недавний ужас в кабинете хозяина в далекий, ненастоящий шум. Ему казалось, что он падает в глубокий, темный колодец, где нет ни прошлого, ни будущего, а есть только эта вязкая, давящая тишина. Стыд, страх за сорванный контракт, боль от побоев отца — всё это затягивалось тугой серой марлей. Он остался один на один с глухим, ровным гулом в собственной голове. Сколько он так просидел — минуты или часы — Иллуги не знал. Время потеряло всякий смысл. Вдруг этот внутренний гул что-то прорезало. Сквозь плотный, ватный шум в ушах, похожий на гул океанских глубин, донеслись странные, далекие звуки. Скрип тормозов. Громкий стук захлопнувшейся автомобильной двери. Спешные, тяжелые шаги, от которых, казалось, вибрировал сам асфальт. — Иллуги!.. Боже, Иллуги! Этот голос омега узнал бы даже на пороге смерти. Голос Флинса. Но сейчас, под дозой, он звучал как сквозь толщу воды — искаженно, эхом, долетая откуда-то сверху. Иллуги попытался поднять голову, но веки весили тонну. В следующую секунду чужие, сильные руки подхватили его, рывком поднимая с земли. Мир вокруг крутанулся безумной каруселью, и Иллуги уткнулся лицом во что-то мягкое, теплое и невероятно надежное. И тут же, пробивая любой наркотический блок, в его сознание ворвался запах. Феромоны альфы. В состоянии измененного восприятия обоняние Иллуги обострилось до предела. Густой, обволакивающий, чистый аромат Флинса — нотки хвойного леса, горького темного шоколада и едва уловимой лесной свежести — буквально затопил омегу. Но сейчас в этом привычно спокойном запахе отчетливо сквозила бешеная, дикая тревога, почти осязаемый страх за него. Этот альфийский шлейф подействовал на отравленный мозг Иллуги как мощнейший якорь. Животные инстинкты, обостренные «пылью», сработали быстрее разума. Почувствовав эту защиту, эту невероятную силу и родное тепло, Иллуги жалобно, тихо всхлипнул. Наркотик отключил остатки контроля и гордости. Омега всем телом, судорожно и слепо, прижался к Кириллу. Он буквально врос в чужую грудь, пряча лицо в изгибе шеи альфы, жадно, до головокружения вдыхая его феромоны. Дрожащие пальцы Иллуги намертво вцепились в лацканы пиджака Флинса, комкая дорогую ткань, словно если он отпустит хотя бы на миллиметр — его тут же затянет обратно на дно борделя. Он жался к нему так отчаянно, как жмутся к единственному спасительному плоту посреди шторма, полностью отдаваясь во власть этих сильных рук, которые крепко держали его, не позволяя упасть в грязь.