Counterpoint

Ключ провернулся в замке с глухим, неприятным лязгом. Звук получился каким-то окончательным, словно захлопнулась дверь не в квартиру, а в камеру. Шарль замер на секунду, прислушиваясь. Тишина внутри была плотной, почти осязаемой, но в ней угадывалось чьё-то присутствие. Не звуки — дыхание пространства, занятого другим человеком. Он толкнул дверь и вошёл. В прихожей горел свет. Яркий, беспощадный, он выхватывал из полумрака каждую деталь, и Шарль инстинктивно прищурился. Первое, что бросилось в глаза, — кроссовки. Огромные, разношенные, с облупившейся белой кожей, они стояли прямо посреди коридора, аккуратно, носками к стене, словно кто-то сбросил их, не делая лишнего шага. Рядом, на идеально чистом паркете, расплылось небольшое пятно от мокрой подошвы. Шарль переступил через обувь, стараясь не задеть её своим чемоданом, и пошёл на звук. А звук теперь был — монотонный, ритмичный стук клавиатуры, доносящийся из гостиной. Чем ближе он подходил, тем отчётливей слышал его, а вместе с ним — едва уловимый запах кофе и чего-то ещё, резкого, химического. Кажется, ацетон. Гостиная, совмещённая с кухней, оказалась просторной. Даже больше, чем на фотографиях из буклета, которые Шарль изучал перед заездом. Панорамное окно во всю стену, выходящее на парк, залитая вечерним солнцем мебель, новенькая кухонная техника. И посреди всего этого великолепия, спиной к Шарлю, за обеденным столом сидел человек. Вернее, не сидел. Развалился. Стул был отодвинут на максимальное расстояние, длинные ноги в серых спортивных штанах вытянуты под столом, спина ссутулена. Светлые, почти пепельные волосы на затылке топорщились в разные стороны. На столе перед ним стоял ноутбук с кучей наклеек на крышке и… да, именно ацетон. Открытая бутылочка жидкости для снятия лака стояла тут же, на какой-то салфетке, и ватный диск, пропитанный розоватым цветом, лежал рядом. Незнакомец, не переставая печатать, левой рукой рассеянно тёр ноготь на большом пальце. — Эм… Привет? — голос Шарля прозвучал неуверенно. Он прокашлялся. — Ты, должно быть, Макс. Печатание прекратилось. Парень за столом медленно, почти лениво потянулся, хрустнув шеей, и лишь потом развернулся. Делал он это не спеша, словно давал Шарлю время рассмотреть себя. Лицо у него оказалось неожиданно острым, будто вырезанным из светлого дерева грубыми, но точными штрихами. Высокие скулы, упрямая линия подбородка, нос с небольшой горбинкой. А глаза… Глаза были цвета грозового неба — холодные, светло-серые, с голубоватым отливом. Взгляд — прямой, оценивающий, без тени улыбки или приветливого любопытства. Он скользнул по Шарлю, по его тёмным, старательно уложенным волосам, по новому, с иголочки, бомберу, по дорогому чемодану. И в этом взгляде Шарль прочитал мгновенный, безжалостный вердикт. «Мажор». — Допустим, — ответил Макс. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой. — А ты Шарль. Я читал письмо из деканата. Он не сделал попытки встать или протянуть руку. Просто смотрел, продолжая машинально тереть свой многострадальный ноготь. — Я заеду в свою комнату? — спросил Шарль, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Вежливость давалась ему с трудом. — Валяй. — Макс неопределённо махнул рукой в сторону коридора и снова отвернулся к ноутбуку, тут же забарабанив по клавишам. Аудиенция была окончена. Шарль поджал губы, развернулся и покатил чемодан дальше. Комната, которую он выбрал (первый приехал — первый выбрал, гласило правило общежития), была дальше по коридору, слева. Хорошая комната, светлая, с большим окном и видом на тот же парк. Заходя в неё, он попытался выбросить из головы холодный, пренебрежительный взгляд соседа. Подумаешь. Не сошлись характерами. Он здесь не для того, чтобы заводить друзей. Он здесь, чтобы учиться. Чтобы доказать. Всем. Доказать отцу, что музыка — это не блажь, а будущее. Доказать преподавателям в консерватории, что он не просто сын своего отца. Доказать себе, что он сможет. Поступление в Гранд-университет на факультет искусств было его личной, выстраданной победой. Квоты, отборы, прослушивания — он прошёл всё сам. Первым делом Шарль подошёл к окну. Вид действительно успокаивал: зелень деревьев, аккуратные дорожки, вдалеке — блестящая лента реки. Он распахнул створки, впуская в комнату прохладный сентябрьский воздух, пахнущий прелой листвой и близким дождём. Потом он начал распаковывать вещи. Чемодан он раскрыл на кровати, и первым, что достал, был футляр со скрипкой. Бережно, почти нежно, он положил его на стул. Затем на стол лёг потрёпанный томик Дебюсси, следом — стопка аккуратно сложенных рубашек. Шарль любил порядок. Порядок создавал иллюзию контроля. Он уже развешивал вещи в шкафу, когда за его спиной раздался звук. Скрип входной двери. Потом шаги по коридору, тяжёлые, уверенные. Шаги приблизились и стихли прямо у его комнаты. Шарль обернулся. Макс стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки он скрестил на груди. Пахло от него всё тем же ацетоном, кофе и чем-то ещё — резким, металлическим. — Значит, скрипач, — протянул он, глядя не на Шарля, а на футляр. В голосе явственно слышалась усмешка. — Ну-ну. — Есть возражения? — Шарль выпрямился, стараясь говорить ровно. Макс наконец перевёл взгляд на него. Несколько долгих секунд он молча сверлил Шарля глазами. — Я хочу установить правила, — заявил он. — Правила? — Шарль нахмурился. — Ты мне не комендант. — Считай меня добрым соседом. — Уголок рта Макса дёрнулся в подобии улыбки, но глаза оставались ледяными. — Правило первое. Я ложусь спать в одиннадцать. После одиннадцати — никаких звуков. Вообще. Ни пиликанья на твоей… это скрипка ведь? Ни музыки из колонок. Мне плевать, есть у тебя вдохновение или ты там разучиваешь гаммы. В одиннадцать здесь наступает тишина. Шарль почувствовал, как к лицу приливает кровь. Так с ним не разговаривали даже самые строгие преподаватели. — А если мне нужно будет заниматься? — спросил он, стараясь сохранять ледяное спокойствие. — У меня тоже учебный план. — Занимайся до одиннадцати. — Макс пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Или в учебных классах. Для этого есть спецклассы. Правило второе. Он выдержал паузу, явно наслаждаясь закипающим гневом Шарля. — Кухня. Я готовлю себе еду. Ты, я вижу, по ресторанам, — он снова окинул быстрым взглядом дизайнерский бомбер, — но если вдруг решишь что-то приготовить, будь добр убирать за собой сразу. До блеска. Я не живу на помойке. Крошки, жир, грязная посуда в раковине — это всё не для меня. — Я чистоплотнее тебя, — процедил Шарль, вспомнив грязные кроссовки в коридоре и запах ацетона. — И уж за собой-то я убираю. — Вот и славно. Правило третье, — Макс словно не услышал его. — Никаких гостей после восьми вечера. Устраивать вечеринки будешь в другом месте. Это не общага, это квартира, и я не собираюсь слушать чужой галдёж по ночам. — Я не устраиваю вечеринки. — И последнее, — Макс отлепился от косяка и шагнул в комнату. Теперь он был в полуметре от Шарля, и тот остро почувствовал эту разницу. Макс был выше, шире в плечах, и от него веяло той спокойной, уверенной силой, которая не требует доказательств. — Не трогай мои вещи. Никогда. — Зачем мне трогать твои вещи? — Шарль вздёрнул подбородок. — Не знаю. Просто не трогай. Особенно мой ноутбук и планшет с чертежами. Если ты их хоть пальцем коснёшься, я не посмотрю, что ты там сын какой-то шишки и играешь на скрипочке. Вот тут Шарля прорвало. Гнев, который он сдерживал все эти минуты, вырвался наружу горячей волной. — А теперь послушай ты, — сказал он тихо, и от этого тона Макс, кажется, даже слегка опешил, но тут же снова надел свою маску невозмутимости. — Я понятия не имею, кто ты такой и чем ты занимаешься со своим ацетоном, от которого воняет на всю квартиру. Мне это неинтересно. Но я тоже плачу за эту квартиру. И я не собираюсь жить по твоему казарменному расписанию. — Здесь не казарма, — спокойно возразил Макс. — В казарме было бы хуже. — Я буду играть, когда захочу. — Будешь играть после одиннадцати — я вызову охрану кампуса. И, поверь, они будут на моей стороне. В уставе университета чётко прописано о соблюдении тишины. — Ты невыносим! — выдохнул Шарль. — А ты — маменькин сынок, который привык, что весь мир вертится вокруг него, — парировал Макс абсолютно ровным голосом. — Здесь этого не будет. Привыкай. Он развернулся и пошёл обратно в гостиную, оставляя Шарля стоять посреди разобранного чемодана и сгорать от бессильной ярости. С порога гостиной он бросил через плечо: — Кстати. Полотенца у нас раздельные. Моё — серое. Не перепутай. И исчез. Шарль обессиленно опустился на кровать, сжимая в руках кашемировый свитер, который так и не успел повесить. Сердце колотилось как сумасшедшее. В ушах звенело. «Маменькин сынок». «Привыкай». Ледяные серые глаза, не выражающие ничего, кроме презрения. Он уставился в стену, пытаясь унять дрожь в руках. Взгляд его упал на футляр со скрипкой. Инструмент, который всегда был его убежищем, его голосом. Единственным способом выплеснуть всё, что кипело внутри. А теперь ему указывали, когда он может играть, а когда нет. Словно это не музыка, а какой-то перфоратор. Шарль медленно выдохнул, пытаясь применить технику, которой его учил старый маэстро Бьянки: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на восемь. Гнев — плохой советчик. Эмоции застят разум. Он справится. Он всегда справлялся. Он снова вспомнил отца. Вспомнил, как тот сидел в своём кабинете, подписывая какие-то бумаги, даже не подняв головы, когда Шарль сообщил о поступлении. — Музыка? — переспросил он тогда. — Что ж, это твой выбор. Но, Шарль, если ты решил посвятить этому жизнь, будь добр стать лучшим. Поблажек не будет. И он снова уткнулся в документы. Вот так. Ни поздравлений, ни объятий, ни гордости в глазах. Только сухое признание и условие. Быть лучшим. Шарль тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Он здесь именно для этого. Чтобы стать лучшим. И какой-то грубиян-сосед с манией порядка и глазами цвета пасмурного неба ему не помешает. Не должен помешать. Он продолжил разбирать чемодан, стараясь делать это максимально тихо, словно бросая вызов недавнему разговору. Свитер отправился на полку. Рубашки — на вешалки. Ноты — на стол. Косметичка — в ванную. Ванная комната оказалась последним бастионом. Зайдя туда с дорожным несессером, Шарль включил свет и замер. У зеркала, на стеклянной полочке, стояла чужая бритва. Зубная щётка в стаканчике. Банка с какой-то протеиновой смесью. И полотенце. Серое, слегка влажное. Висящее не на крючке, а перекинутое через бортик ванны. Прямо на бортике. Шарль смотрел на это полотенце секунд тридцать. «Моё — серое. Не перепутай». Вот, значит, как выглядит его хвалёный порядок. Святое правило убирать за собой на кухне, но бросить мокрое полотенце где попало — это нормально. Для него самого — нормально. Для Шарля — правила. Он аккуратно, двумя пальцами, подцепил край серого полотенца и переложил его на крючок. Затем повесил рядом своё, тёмно-синее. Раздельные, так раздельные. В этот момент в дверь ванной постучали. Даже не постучали — поскреблись костяшками пальцев. — Эй, — голос Макса звучал приглушённо. — Там мой гель для душа. Не трогай его. Шарль закрыл глаза и досчитал до пяти. Открыл. Посмотрел на полочку. Гель для душа. Самый дешёвый, мужской, «арктическая свежесть» или что-то подобное. Именно его резкий, химический запах он и чувствовал, смешанный с ацетоном. — Мне твой гель не нужен, — ответил он громко. — У меня свой. — Вот и чудненько. Шаги стихли. Шарль вышел из ванной с твёрдым намерением больше не пересекаться с соседом этим вечером. Но, проходя мимо гостиной, невольно бросил взгляд на стол. Макс снова сидел к нему спиной. Стук клавиатуры прекратился. Вместо этого он теперь держал в руке какую-то маленькую деталь и тонкую кисточку. Рядом стояла баночка с краской, на этот раз не розовой, а чёрной, и пахло уже не ацетоном, а растворителем для модельного клея. Шарль заметил на столе в стороне от ноутбука наполовину собранный… самолёт? Нет, что-то сложнее. Какая-то механическая конструкция с множеством шестерёнок внутри. Макс аккуратно, высунув от усердия кончик языка, наносил краску на крошечный фрагмент. Шарль замер на секунду, не в силах оторвать взгляд. Это было так странно. Этот резкий, грубый парень, который только что отчитывал его, как сержант новобранца, сидел сейчас полностью поглощённый каким-то микроскопическим винтиком, и в его движениях было столько кропотливой, неожиданной нежности, что это просто не вязалось с образом. Макс, словно почувствовав взгляд, резко обернулся. Брови его тут же нахмурились, и вся нежность с лица слетела, будто её и не было. — Что? — рявкнул он. — Ничего, — Шарль отвёл глаза и быстро прошёл к себе, закрыв дверь. В комнате он опустился в кресло у окна. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо над парком в золотистые и сиреневые тона. Красиво. В Монако такого неба не увидишь, там всё заставлено высотками, а море съедает половину красок. Квартира — идеальная. Университет — лучший. Сосед — кошмар. Шарль устало потёр виски. И откуда он только взялся, этот Макс Ферстаппен? Из какого-нибудь технического захолустья? Судя по чертежам и этим железкам, учится на инженерном. Конечно. Факультет передовых технологий и проектирования — гордость университета, магнит для замкнутых технарей-гениев, у которых коэффициент эмпатии где-то на нуле. Он вспомнил, как они несколько минут назад стояли друг напротив друга. Глаза в глаза. Серые, холодные, безжалостные, против его собственных, карих, в которых сейчас, он знал это, плескалась целая буря эмоций. Они не просто разные. Они с разных планет. Макс — это порядок, возведённый в абсолют, но только для других. Контроль, холодный расчёт, металл и краска. Шарль — это музыка, импровизация, чувства, которые рвутся наружу и требуют выхода через струны скрипки. Хаос и структура одновременно. Он не знал, как они уживутся. Скорее всего, никак. Это будет война. Холодная, затяжная война на общей территории с демилитаризованной зоной гостиной. Шарль подошёл к столу и взял в руки футляр. Открыл замки. Внутри, на тёмно-синем бархате, покоилась скрипка. Старая, видавшая виды, но с глубоким, невероятным голосом. Он провёл пальцами по лакированному дереву дека, по завитку грифа. Это — его оружие. Его щит. Он поднял скрипку, пристроил на плече, поправил подбородник. Смычок лёг на струны почти беззвучно. Шарль замер, прислушиваясь к тишине в квартире. Тишина была полной. Он посмотрел на часы — половина десятого. У него есть время. И он заиграл. Не громко, почти шёпотом, сурдиной, приглушая вибрации пальцами левой руки. Он играл «Размышление» из «Таис» Массне. Мелодию, полную светлой печали и надежды. Мелодию, которая всегда помогала ему справиться с тоской по дому, по морю, по сестре. Звук лился из-под смычка, мягкий, чуть приглушённый, заполняя комнату, а потом просачиваясь под дверь в коридор. Он играл для себя. Он играл, чтобы доказать себе, что он здесь главный. Что его мир не сузился до этих стен и правил, продиктованных грубияном с пепельными волосами. Что музыка сильнее любого металла. Он закончил фразу и поднял смычок, оставляя последнюю ноту таять в воздухе. Тишина. А потом — три коротких, жёстких удара в стену со стороны гостиной. Не кулаком, а чем-то твёрдым. Может быть, той самой баночкой с краской. Бам. Бам. Бам. И голос Макса, глухой и раздражённый: — Я же сказал, правила! Уже почти десять! У тебя час, скрипач! Шарль аккуратно, стараясь не выдать эмоций, опустил скрипку в футляр и закрыл крышку. Губы его сами собой сжались в тонкую линию. Война началась. Нет, подумал он, глядя на стену, разделяющую их комнаты. Не холодная война. И не затяжная. Я не буду ждать. Я сделаю так, что он сам сбежит отсюда, не выдержав моего соседства. Я заставлю его пожалеть о каждом сказанном слове. Он лёг в кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. В голове крутился план, пока ещё смутный, но уже обжигающий. Он не станет соблюдать правила. Будет нарушать каждое, методично и изобретательно, пока самодовольный инженер не взвоет. Первое, что пришло в голову — завтрак. Завтра в восемь утра у них будет совместный, обязательный для первокурсников ориентационный семинар. И Шарль устроит себе на кухне королевский завтрак. Долгий. С музыкой. С крошками, которые он «забудет» убрать. Он улыбнулся в темноте. Впервые за весь день. А потом закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возникли они — глаза цвета грозового неба. Холодные. Чужие. И почему-то именно они не давали ему уснуть всю эту первую, бесконечно долгую ночь в новом городе. Шарль открыл глаза в ту самую секунду, когда где-то в недрах квартиры что-то металлическое с оглушительным звоном рухнуло на пол. За ним последовала короткая, сдавленная брань на языке, который он не сразу опознал — кажется, голландский. Ферстаппен. Конечно. Солнце ещё только пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, заливая комнату бледным, водянистым светом, а сосед уже, видимо, крушил мебель. Шарль сел на кровати, спустив ноги на холодный паркет. Голова была тяжёлой. Спал он от силы часа четыре, остаток ночи проворочавшись с боку на бок, прокручивая в голове планы мести. Вчерашняя ярость не прошла, она лишь улеглась на дно, сжалась в тугой, горячий ком где-то под диафрагмой, готовая выплеснуться при первом же удобном случае. Он бросил взгляд на часы. Семь двадцать утра. Семинар в десять. У него полно времени, чтобы начать войну. Он поднялся, накинул халат — тёмно-синий, шёлковый, с монограммой «CL» на нагрудном кармане, подарок матери — и вышел в коридор. Босые ноги бесшумно ступали по паркету. Из гостиной доносились звуки: звон посуды, шипение масла на сковороде и всё то же монотонное бормотание на голландском. Видимо, Макс разговаривал сам с собой, или с ноутбуком, или с той своей моделью. Шарль вошёл в кухню-гостиную с видом человека, который никуда не торопится. Картина открылась эпическая. Макс, уже одетый в тёмно-синие джинсы и простую серую футболку, стоял у плиты, ловко орудуя лопаткой. На сковороде что-то скворчало, пахло яйцами и беконом. Рядом, на столе, который вчера был завален техникой и красками, теперь царил почти хирургический порядок. Ноутбук сдвинут на край, салфетки с ацетоном исчезли, вместо них — тарелка, чашка с чёрным кофе и планшет, на котором мелькали какие-то трёхмерные модели. Сам Макс двигался с отточенной эффективностью, словно каждая секунда его утра была расписана по минутам. Шарль, игнорируя его, направился прямиком к кофемашине. Новенькая, блестящая, она занимала почётное место на стойке. Он демонстративно достал из шкафчика свою кружку — белую, с надписью «Virtuoso», привезённую из летней школы в Зальцбурге — и поставил её под носик. Выбрал режим «капучино». Машина зажужжала. — Кофе тоже раздельный? — не оборачиваясь, поинтересовался он сладким голосом. Макс даже не обернулся. — Капсулы — да, — бросил он. — Мои — красные. Не трогай. — У меня свои. Зелёные. — Вот и чудненько. Шарль забрал свою чашку с пеной и уселся за стол. Не за обеденный, где сидел Макс, а за журнальный столик у дивана. Тот самый, на котором вчера стояла пирамида из банок и кроссовка. Сейчас столик был девственно чист, если не считать стопки журналов «Popular Mechanics» и одной забытой отвёртки. Шарль поставил кофе прямо на журнал, без блюдца, оставив на глянцевой обложке влажный круг. Потом откинулся на спинку дивана, забросил ногу на ногу и громко, с наслаждением, отхлебнул. Тишина в комнате стала осязаемой. Шарль чувствовал, как взгляд Макса упёрся ему в спину, но продолжал пить кофе, рассматривая потолок. — Ты что-то забыл? — голос соседа прозвучал напряжённо. — В смысле? — Шарль обернулся с самым невинным выражением лица. — Блюдце. Или салфетку. — А, — Шарль лениво махнул рукой, — потом вытру. Я ещё не проснулся толком. Макс шумно выдохнул через нос, но ничего не сказал. Лишь лопатка в его руке звякнула о край сковороды чуть громче, чем требовалось. Один — ноль. Завтрак Шарля был демонстративно прост: тост с авокадо, который он приготовил, уронив при этом крошки на пол и «не заметив» этого. Затем йогурт, который он ел, стоя у окна, глядя на парк. Потом ещё один кофе. Время тянулось. Он чувствовал, как Макс закипает. Тот уже закончил есть, помыл за собой посуду, насухо вытер раковину и теперь сидел за своим столом, делая вид, что погружён в чертежи. Но желваки на его скулах ходили ходуном. В восемь сорок пять, когда Шарль наливал себе третий кофе, Макс не выдержал. — Ты вообще собираешься на ориентационный семинар? — спросил он резко, не поднимая глаз от планшета. — Собираюсь. — Он через час. Ты ещё даже не одет. — Успею, — Шарль пожал плечами и снова уселся на диван, на этот раз положив ноги прямо на журнальный столик. Его пятки упёрлись в стопку «Popular Mechanics». — Я быстро собираюсь. Макс поднял голову. Взгляд его серых глаз был убийственным. — Убери ноги со стола. — Это общий стол. — Это мебель. Не смей ставить на неё ноги. Шарль медленно, издевательски медленно, убрал ноги, но не на пол, а на диван, приняв позу полулёжа. Макс резко поднялся, схватил свой рюкзак и, не говоря больше ни слова, вышел из квартиры. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в панорамном окне. Два — ноль. Оставшись один, Шарль позволил себе улыбнуться. Улыбка вышла нехорошей, мстительной. Но внутри, где-то совсем глубоко, шевельнулся червячок сомнения. Он прогнал его. Этот грубиян заслужил всё, что получит. Оделся Шарль тщательно, подбирая каждую деталь с особым вниманием. Узкие чёрные брюки, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, лёгкий тёмно-серый свитер на плечах. Волосы уложил, потратив на это добрых десять минут. На запястье застегнул кожаный браслет — подарок сестры. В зеркале на него смотрел безупречный, собранный, уверенный в себе молодой человек. Никто бы не догадался, что этот молодой человек провёл ночь, придумывая, как извести соседа. Выйдя из квартиры, он поймал себя на мысли, что опаздывает. Осознанно или нет, но он тянул время до последнего, чтобы явиться на семинар с опозданием и тем самым нарушить ещё одно неписаное правило Макса — пунктуальность. Кампус встретил его шумом и суетой. Первокурсники сновали туда-сюда с картами в руках, старшекурсники лениво сидели на скамейках с ноутбуками. Деревья в парке шумели под ветром, роняя первые жёлтые листья. Шарль шагал по мощёным дорожкам, вдыхая прохладный воздух, пахнущий осенью, и чувствовал странное, пьянящее возбуждение. Это его мир. Академия. Музыка. А сосед… Сосед — лишь досадная помеха. Ориентационный семинар проходил в главном корпусе, в огромной аудитории, больше похожей на театральный зал. Шарль вошёл, когда декан факультета искусств, пожилой сухощавый мужчина с седой бородкой клинышком, уже говорил что-то о «великой миссии творца». Шарль проскользнул на задний ряд, надеясь остаться незамеченным. — Мистер Леклер, — голос декана, усиленный микрофоном, настиг его на полпути. — Приятно, что вы решили к нам присоединиться. Прошу вас, займите место впереди. Для вас зарезервировано. Шёпот пронёсся по рядам. Шарль почувствовал, как краснеют кончики ушей, но виду не подал. Он спустился вниз, туда, где сидели избранные — победители конкурсов, обладатели грантов, дети спонсоров. И, конечно же, в первом ряду, с краю, сидел Макс. Он смотрел прямо перед собой, на сцену, всем своим видом выражая полное безразличие к происходящему. Но когда Шарль проходил мимо, садясь на указанное место через два кресла от него, уголок рта Макса едва заметно дрогнул. Не улыбка — усмешка. «Опаздываешь, принц». Шарль сел, расправив плечи, и устремил взгляд на декана. Тот продолжал свою речь, но Шарль не слышал ни слова. Всё его внимание было сосредоточено на фигуре слева. Макс сидел, слегка откинувшись на спинку, закинув руку на подлокотник соседнего кресла. Дышал он ровно, глубоко. Его пальцы — длинные, с обкусанными до мяса заусенцами — легонько постукивали по дереву в каком-то сложном, одному ему ведомом ритме. Не нервно. Сосредоточенно. Словно он высчитывал что-то. Шарль заставил себя переключиться. Декан говорил о расписании, о доступе к репетиционным залам, о правилах проживания. О правилах. При этих словах Шарль едва не фыркнул. Правила. Как же. После семинара первокурсников разбили на группы для экскурсии по кампусу. Шарль по какой-то злой иронии оказался в одной группе с Максом. Их вела старшекурсница, энергичная девушка с огненно-рыжими волосами, собранными в высокий хвост, по имени Даниэла. Она щебетала без умолку, показывая корпуса, библиотеку, столовую. Шарль плёлся в хвосте группы, стараясь держаться подальше от Макса. Тот шагал впереди, широким, размашистым шагом, и, кажется, даже не замечал его. Всё изменилось в корпусе инженерного факультета. Даниэла привела их в огромный ангар, заставленный непонятными механизмами, 3D-принтерами и стендами с чертежами. Пахло машинным маслом, нагретым металлом и всё тем же ацетоном. Здесь было царство технарей. И Макс, попав в свою стихию, вдруг преобразился. Плечи расправились, взгляд оживился. Он подошёл к одному из стендов — сложной конструкции из шестерёнок и поршней — и принялся что-то объяснять окружившим его студентам. Говорил он увлечённо, жестикулируя, его голландский акцент стал заметнее, а глаза… глаза больше не были ледяными. Они горели. Шарль, сам того не желая, засмотрелся. Таким он Макса ещё не видел. Не надменным грубияном, не занудой с правилами, а человеком, который говорит о любимом деле. — …и вот здесь, видите, — Макс указал на крошечную деталь в центре механизма, — находится сердце всей системы. Гидравлический преобразователь. Если он выйдет из строя, всё это железо — просто груда металлолома. Студенты закивали, кто-то задал вопрос. Шарль стоял чуть поодаль, делая вид, что разглядывает огромный токарный станок, но сам краем глаза продолжал следить за соседом. Его раздражало в Максе всё: его самоуверенность, его резкость, его привычка командовать. Но эта страсть к своему делу… Она была настоящей. И это сбивало с толку. — А вы? — внезапно голос Макса обратился прямо к нему. Шарль вздрогнул. — Что — я? — Вы с факультета искусств. Расскажите нам, как устроен ваш инструмент? — в его тоне снова прорезалась та самая, знакомая издёвка. — Или для вас главное — «душа» и «вдохновение», а железки — это так, скучная материя? Группа притихла. Даниэла переводила взгляд с одного на другого, явно чуя неладное. Шарль выдержал паузу, потом медленно подошёл к стенду и остановился прямо напротив Макса. — Знаешь, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все, — любой скрипач знает устройство своего инструмента до последнего винтика. Расстояние между декой и грифом, натяжение струн, угол наклона подставки — всё это физика. Точный расчёт. Без него твоя «душа» будет фальшивить. Разница между мной и тобой в том, что я не считаю технику единственным смыслом существования. Это лишь средство. А цель у меня другая. Он развернулся и вышел из ангара, провожаемый тишиной. Сердце колотилось, руки дрожали, но он шёл ровно, не оборачиваясь. Он снова проиграл в этой маленькой стычке — поддался на провокацию, вышел из себя. Но как же приятно было увидеть растерянность в этих серых глазах, пусть на долю секунды, прежде чем они снова превратились в лёд. Экскурсия закончилась к обеду. Шарль, не желая идти в столовую и рисковать новой встречей с Максом, купил сэндвич в кофейне на территории парка и устроился на скамейке. Здесь было тихо. Деревья шумели над головой, солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле золотые пятна. Он жевал безвкусный хлеб с индейкой и думал. Они не могут существовать вместе. Это ясно. Их миры не просто различны — они взаимоисключающи. Где у Макса — чертежи и допуски, у Шарля — нюансы и полутона. Где у Макса — железная дисциплина, у Шарля — порыв и импровизация. И в этой общей квартире, на этой нейтральной полосе, они будут вечно сталкиваться лбами. Один из них должен сломаться. И это буду не я. Вернувшись в квартиру ближе к вечеру, Шарль ожидал застать там тишину и порядок. Но его встретил странный, ритмичный гул, доносящийся из комнаты Макса. Дверь была приоткрыта. Шарль, проклиная своё любопытство, заглянул. Макс сидел за столом, склонившись над очередной деталью, и водил по ней миниатюрной электрической бормашиной, похожей на зубную. Сверло тоненько пело, вгрызаясь в металл. Вокруг царил всё тот же организованный хаос: баночки с краской, пинцеты, лупа на гибкой ножке. Но теперь к этому добавилось кое-что ещё. Маленький динамик, из которого лилась тихая, едва слышная музыка. Шарль замер. Он узнал эту вещь с первых нот. Сен-Санс. «Интродукция и Рондо-каприччиозо». Его собственная запись, сделанная год назад на конкурсе в Ницце. Откуда у Макса эта запись? Он не мог её скачать просто так — она не была в открытом доступе, только на диске, который Шарль дарил близким и наставникам. Неужели этот грубиян рылся в его вещах? Или… Макс вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него. Взгляд был холоден, но Шарлю показалось, что в нём мелькнуло что-то ещё. Смятение? Неловкость? Или просто раздражение от того, что его застукали? — Подслушиваем? — буркнул он и, не дожидаясь ответа, нажал кнопку на динамике. Музыка оборвалась на полуноте. — Откуда это у тебя? — Не твоё дело. — Это моя запись. Значит, моё. Макс отложил бормашину и развернулся на стуле, глядя на Шарля снизу вверх. Это должно было бы придать Шарлю преимущество, но он чувствовал себя так, будто стоит перед судьёй. — Скачал с Ютуба, — равнодушно бросил Макс. — Какая-то студентка выложила запись с концерта. Плохая запись, звук дерьмо. Но играешь ты неплохо. Для любителя. Шарль опешил. «Для любителя». Это было оскорбление, замаскированное под похвалу. Или наоборот? Он запутался. — Я не любитель, — сказал он сквозь зубы. — Я заметил. — Макс снова взял в руки бормашину. — Но ты слишком много значения придаёшь словам. Музыка — это просто акустические колебания. Частота, амплитуда, резонанс. Всё можно рассчитать. Даже твоё «вдохновение». — Ты ничего не понимаешь. — Возможно. — Макс снова включил бормашину, давая понять, что разговор окончен. — Но это не мешает мне наслаждаться звуком. Если он хорош. Шарль стоял в дверях ещё несколько секунд, потом развернулся и ушёл в свою комнату. Закрыв дверь, он прижался к ней спиной и медленно сполз вниз. Что это было? Зачем он это сказал? «Наслаждаться звуком». Это почти комплимент. Но каким тоном… Он закрыл лицо руками. Ненависть — это просто. Ненависть прямолинейна. А то, что он почувствовал только что, было сложным и запутанным. Он не хотел разбираться в этом. Он хотел, чтобы всё было чёрно-белым. Вечером он снова играл. На этот раз — Баха. Чакону. Сложнейшая вещь, требующая полной самоотдачи. Он играл громко, во весь смычок, не сдерживая себя, заполняя комнату, квартиру, весь мир этими скорбными, величественными аккордами. Часы показывали десять. Потом половину одиннадцатого. Потом одиннадцать. В одиннадцать ноль две в дверь его комнаты постучали. Даже не постучали — грохнули кулаком. — Леклер! — голос Макса перекрывал даже звук скрипки. — Правила! Шарль продолжал играть, закрыв глаза, уходя в сложное сплетение голосов, которое Бах создал для одинокой скрипки. Стук повторился. Потом дверь резко распахнулась. Макс стоял на пороге, тяжело дыша. На нём были пижамные штаны и футболка с какой-то технической надписью. Волосы взъерошены, глаза мечут молнии. — Ты что, оглох?! Шарль опустил смычок. — Я занимаюсь. — Мне плевать! Одиннадцать часов! Ты обещал тишину! — Я ничего тебе не обещал, — Шарль вложил в эти слова всю ту холодную ненависть, которую копил весь день. — Это ты тут устанавливал правила. А я с ними не согласился. Они стояли лицом к лицу в дверном проёме-один со скрипкой в руке, другой с перекошенным от гнева лицом. Воздух между ними, казалось, можно было резать ножом. — Если ты сейчас же не прекратишь, — медленно, раздельно проговорил Макс, — я возьму твою скрипку и сломаю её об колено. Тишина после этих слов стала абсолютной.Шарль смотрел в эти бледно-серые глаза, не веря услышанному. Угрожать инструменту? Его скрипке? Это переходило все границы. Он аккуратно, стараясь не выдать дрожи в руках, уложил скрипку в футляр и застегнул замки. Потом поднял глаза на Макса. — Только попробуй, — сказал он тихо, но каждое слово звенело сталью, — и я разнесу все твои модели.Все до единой. Твои шестерёнки, твои гидравлические преобразователи — от них останется только пластиковый мусор. Угроза подействовала. Шарль увидел, как Макс на секунду смежил веки, беря себя в руки. — Значит, война, — констатировал Макс. — Ты сам её начал. — Я только устанавливал порядок. — Ты устанавливал диктат. Почувствуй разницу. Макс помолчал. Потом усмехнулся — нехорошо, одними губами. — Хорошо, — сказал он. — Война так война. Только не говори потом, что я не предупреждал. Он вышел, не закрыв дверь. Шарль сам подошёл и закрыл её. Руки всё ещё дрожали. Он сел на кровать и долго смотрел в одну точку на стене. Их было двое. Взаимная ненависть теперь обрела форму и имя. Война. Без правил. Без жалости. И кто-то один из них должен будет уйти.