Counterpoint

Возвращение в кампус вышло скомканным. Поезд опоздал на сорок минут, такси пришлось ловить под моросящим дождём, а когда они наконец ввалились в квартиру 304, часы показывали начало первого ночи. Шарль бросил сумку прямо в коридоре и, не раздеваясь, рухнул на диван. Каждой клеточкой тела он чувствовал выматывающую, свинцовую усталость, но в голове всё ещё крутились обрывки амстердамских впечатлений: огни каналов, вкус пива, тепло чужой толстовки. Макс, в отличие от него, даже не присел. Он методично разобрал рюкзак, убрал ноутбук на зарядку, проверил почту и только потом позволил себе стакан воды. Шарль наблюдал за ним сквозь полуприкрытые веки. Удивительный человек. Даже на грани коллапса — порядок, ритуал, контроль. Раньше это бесило, а теперь… Теперь Шарль поймал себя на мысли, что это почти успокаивает. — Ты так и будешь спать на диване? — сухо поинтересовался Макс, проходя мимо. — Возможно. Тут мягко. — У тебя есть кровать. Иди в свою комнату, Леклер. — Спокойной ночи, Ферстаппен, — пробормотал Шарль, не двигаясь с места. Макс постоял над ним пару секунд, потом издал неопределённый звук — нечто среднее между вздохом и ворчанием — и ушёл в свою комнату. Но Шарль заметил, что дверь он закрыл не до конца, оставив узкую щель, из которой в коридор падал мягкий свет. Шарль улыбнулся в темноте. Броня трещит, инженер. Трещит по швам. Утро вторника началось с неожиданного открытия: Макс заболел. Шарль понял это сразу, едва вышел на кухню. Во-первых, кофемашина была девственно чиста и холодна — никаких следов утреннего ритуала с красными капсулами. Во-вторых, в раковине не стояла вымытая до блеска тарелка из-под омлета. А в-третьих — и это было самым тревожным — из комнаты Макса не доносилось ни звука. Ни жужжания 3D-принтера, ни стука клавиатуры, ни монотонного голландского бормотания. Шарль постучал. Тишина. Постучал громче. — Макс? В ответ — глухой, надсадный кашель и что-то похожее на «уйди». Шарль, разумеется, не ушёл. Он толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и заглянул внутрь. В комнате царил полумрак — шторы задёрнуты, экран ноутбука погашен. Макс лежал на кровати, закутавшись в одеяло до самого подбородка, но всё равно было видно, что его трясёт. Лицо бледное, на лбу испарина, глаза закрыты. Рядом на тумбочке стоял стакан с водой, пузырёк парацетамола и термометр, показывающий 38,9. — Господи, Ферстаппен, — выдохнул Шарль, входя. — Ты чего молчал-то? — А что ты сделаешь? Сыграешь мне лечебную сонату? — голос у Макса был сиплый, но язвительность, слава богу, сохранилась. — Вообще-то, мог бы и сыграть. Музыкотерапия — доказанная вещь. Но для начала я принесу тебе нормальное лекарство. Где тут у нас аптека? — Не надо. Само пройдёт. — Ага, конечно. Лежи, я скоро. Он вышел раньше, чем Макс успел возразить. Накинул куртку, сбегал в университетскую аптеку на первом этаже кампуса, купил жаропонижающее, сироп от кашля и, подумав, упаковку мёда и лимон. Аптекарша, пожилая женщина с добрыми глазами, спросила: — Для соседа? — С чего вы взяли? — Вы из триста четвёртой квартиры, — улыбнулась она. — Я вас запомнила после той сцены с гелем для душа. Вы ещё ругались в коридоре. Шарль густо покраснел и, пробормотав что-то невразумительное, поспешил обратно. Вернувшись в квартиру, он обнаружил Макса сидящим на кровати. Тот пытался включить ноутбук, но руки дрожали, и он никак не мог попасть пальцем по кнопке. — Ты с ума сошёл? — Шарль отобрал у него ноутбук и поставил на стол. — Какой, к чёрту, проект? У тебя температура под сорок. — У меня дедлайн, — прохрипел Макс, сверкая воспалёнными глазами. — Я должен отправить чертёж до вечера. — Отправишь завтра. — Завтра будет поздно. — Тогда я отправлю. Макс уставился на него, как на инопланетянина. — Ты? Ты даже не знаешь, где у меня файлы. — Покажешь. Объяснишь, что и куда. Я не идиот, разберусь. Это был странный момент. Макс смотрел на него долго, изучающе, словно впервые увидел. На его лице боролись упрямство и что-то ещё — может быть, растерянность. Он не привык, чтобы кто-то предлагал помощь. Не привык, чтобы её вообще можно было принять. — Ладно, — сдался он наконец, откидываясь на подушку. — Чертёж на рабочем столе. Папка «EHX-204». Отправить Уэмуре. Адрес в почте. Шарль кивнул, чувствуя неожиданный прилив тепла. Ему доверили файлы. Святая святых. Это было, наверное, большее признание, чем все слова вместе взятые. Следующие два часа он провёл, курсируя между кухней и комнатой Макса. Сварил куриный бульон из пакетика — ничего другого в их холодильнике не было, но Макс выпил его без жалоб. Заварил чай с мёдом и лимоном, заставил проглотить таблетку. Потом сел за ноутбук и под диктовку Макса — слабую, прерывистую, с длинными паузами на кашель — отправил чертёж и написал сопроводительное письмо. Макс, обессиленный, уснул, не дожидаясь подтверждения от декана. Шарль остался сидеть на краю его кровати, глядя на спящего соседа. Тот и во сне хмурил брови, но лицо было не злым — скорее, усталым и беззащитным. Прядь светлых волос прилипла к влажному лбу. Шарль, не удержавшись, осторожно убрал её. Кончики пальцев коснулись горячей кожи, и внутри что-то сжалось. — Ну кто же так запускает себя, инженер, — прошептал он. Макс не ответил. Он спал, и дыхание его постепенно выравнивалось. К вечеру температура спала до 37,5. Макс проснулся, всё ещё слабый, но уже способный сидеть и даже огрызаться. Шарль к тому времени успел сгонять в библиотеку, сдать собственное задание и вернуться с пакетом продуктов, из которых соорудил некое подобие пасты с овощами. Не мишленовский уровень, но есть можно. — Ты готовишь? — недоверчиво спросил Макс, появляясь на пороге кухни. Он кутался в плед и выглядел как побитый жизнью, но гордый норвежский кот. — Как видишь. У тебя в холодильнике было шаром покати. Я решил, что умирать от истощения — не вариант. — Я не просил. — А я не спрашивал. Садись, ешь. Макс сел. Ел молча, но с аппетитом, и это было лучшей благодарностью. За окном сгущались октябрьские сумерки, в кухне горел тёплый свет, и Шарль вдруг осознал, насколько уютным может быть этот момент. Они вдвоём. Никто не орёт, не хлопает дверьми, не строит козни. Просто тихо ужинают, как… как нормальные люди. — Я отправил чертёж, — сказал он, чтобы нарушить молчание. — Уэмура ответил «принято, выздоравливайте». — Спасибо, — выдавил Макс, глядя в тарелку. Слово явно далось ему с трудом. — Ого. Ферстаппен сказал «спасибо». Отметьте в календаре. — Заткнись. — Не затыкается. Я коплю на чёрный день. Макс поднял глаза, и Шарль с удивлением увидел в них что-то похожее на смех. Не ухмылку, не издёвку, а настоящий, живой смех, который никак не мог пробиться наружу из-за слабости, но уже искрился внутри. — Ты невыносим, Леклер. — Ты повторяешься. Придумай что-то новое. — Ладно. Ты… — Макс задумался, — ты играешь громче, чем перфоратор. — Слабо. — Ты разбрасываешь носки по всей квартире. — Это не я, это ты! Твои кроссовки в коридоре до сих пор стоят! Они переглянулись и вдруг оба рассмеялись. Смех был тихим, недолгим — Макс тут же закашлялся, — но он был. И он значил больше, чем все перемирия, вместе взятые. Следующая неделя выдалась на удивление спокойной. Макс выздоравливал медленно, но верно, и Шарль, сам того не замечая, взял на себя роль заботливого соседа. Не сиделки, боже упаси — Макс бы этого не потерпел. Но он исправно кипятил чайник, напоминал про таблетки и следил, чтобы в холодильнике была нормальная еда, а не только протеиновые батончики. В ответ Макс перестал ворчать по поводу утренних гамм. Иногда, проходя мимо комнаты Шарля, он даже замедлял шаг — и Шарль знал, что он стоит там, за дверью, и слушает. Однажды вечером, когда они сидели в гостиной каждый за своим делом — Шарль с нотами, Макс с ноутбуком, — в дверь постучали. На пороге стояла компания студентов с инженерного факультета: двое парней и девушка, которую Шарль смутно помнил по ориентационному семинару. — Макс! — радостно воскликнула девушка. — Ты живой! Мы слышали, ты болел. Пришли проведать. Макс оторвался от экрана и посмотрел на них с таким выражением, словно ему предложили пройти внеплановую контрольную. — Я в порядке, — сухо сказал он. — Мы тут подумали, — парень, высокий и рыжеватый, шагнул вперёд, — может, сходим куда-нибудь в пятницу? Бар «У моста», все наши будут. Ты сто лет нигде не появлялся. — Я занят. — Ты всегда занят! — девушка всплеснула руками и перевела взгляд на Шарля. — А ты, наверное, тот самый скрипач? Про вас с Максом весь кампус говорит после той выставки. Шарль вежливо улыбнулся. — Надеюсь, хорошее? — Очень! Говорят, вы вдвоём — лучший кросс-дисциплинарный дуэт за всю историю фестиваля. Вы обязаны прийти в бар, отметить. — Я не хожу по барам, — начал Макс, но Шарль его перебил. — Мы придём, — сказал он, не обращая внимания на убийственный взгляд соседа. — Отлично! В восемь, в пятницу. Не опаздывайте! Компания удалилась, оставляя за собой шлейф оживлённого гомона и запах уличного холода. Шарль закрыл дверь и обернулся к Максу, который смотрел на него с плохо скрываемым бешенством. — Ты зачем это сделал? — Потому что тебе нужно выходить из берлоги. Ты две недели сидишь в четырёх стенах. Сначала работа, потом болезнь. Люди — они, знаешь ли, не кусаются. — Я не люблю бары. И я не люблю толпу. — А что ты любишь? — спросил Шарль, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем он планировал. Макс замолчал. Отвернулся к окну. Шарль уже решил, что не дождётся ответа, когда тот произнёс глухо: — Тишину. Кофе. Когда никто не трогает мои вещи. И… — он запнулся, — иногда твою игру. Но это не точно. Шарль почувствовал, как сердце пропускает удар. Он хотел ответить что-то лёгкое, шутливое, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто сказал: — В пятницу надень что-нибудь не серое. — Моя одежда — моё дело. — Твоя одежда — преступление против моды. Я как сосед не могу это игнорировать. Макс фыркнул, но Шарль заметил, как дрогнули его губы. Почти улыбка. Бар «У моста» оказался тем ещё местом — подвальное помещение с низкими сводами, кирпичными стенами и тусклым янтарным светом. Гремела музыка, пахло элем и кожей, студенты галдели так, что приходилось кричать. Шарлю, привыкшему к акустике концертных залов, здесь было непривычно, но весело. Макс, напротив, выглядел как человек, которого привели на казнь, но Шарль заметил, что он всё же надел тёмно-синюю рубашку. Не серую. Победа. Их встретили радостными возгласами. Инженеры — народ сплочённый, и Макс, хоть и держался особняком, явно пользовался уважением. К ним тут же подсели какие-то люди, завязался разговор, потекло пиво. Шарль быстро освоился, перезнакомился со всеми, смеялся, рассказывал истории о консерваторских нравах. Макс сидел рядом, пил минералку (он всё ещё принимал таблетки) и отвечал на вопросы односложно, но не уходил. И от того, что он оставался, Шарлю было странно хорошо. Ближе к полуночи к их столу подошла та самая девушка, что приходила приглашать. Её звали Лотта, она была голландкой, училась на четвёртом курсе и явно имела на Макса какие-то виды. Шарль заметил это сразу — по тому, как она наклонялась к нему, как касалась его плеча, как смеялась над каждой его репликой, даже самой мрачной. Внутри у Шарля что-то неприятно царапнуло. Он постарался не подать виду. — Макс, — Лотта наклонилась к самому его уху, перекрикивая музыку, — может, потанцуем? — Я не танцую. — Ну хоть на минуточку! Там наши все. Макс бросил короткий взгляд на Шарля. Непонятный взгляд — то ли просил помощи, то ли предупреждал о чём-то. А потом встал и пошёл с Лоттой на танцпол. Шарль остался за столом один, вертя в пальцах полупустой бокал. Он смотрел, как Лотта кладёт руки Максу на плечи, как тот стоит столбом, явно не зная, куда себя деть, и музыка — какая-то попсовая чушь — била по ушам. Шарль допил пиво одним глотком и вышел на улицу. Ночной воздух обжёг щёки холодом. Он встал у парапета набережной, глядя на тёмную воду реки. В голове шумело, но не от алкоголя — от мыслей, которые он гнал прочь, но они возвращались, как прилив. Какое ему дело до того, с кем танцует Макс? Никакого. Абсолютно. Они просто соседи, просто коллеги по проекту, просто временные попутчики. Почему же тогда так мерзко на душе? Дверь за спиной хлопнула. Шарль обернулся и увидел Макса, который вышел на улицу, ёжась от холода. — Ты чего ушёл? — спросил Макс. Голос звучал непривычно тревожно. — Захотелось воздуха. А ты чего? Лотта, кажется, не обрадуется, что ты сбежал. — Лотта переживёт. — Макс встал рядом, облокотившись на парапет. — Я не люблю танцевать. И она… не моё. — А что твоё? — повторил Шарль свой вопрос из того разговора. Макс повернулся к нему, и в тусклом свете уличного фонаря его глаза были почти чёрными, с золотыми искорками отражений. — Сложные механизмы, — сказал он тихо. — И сложные люди. Они смотрели друг на друга молча. Музыка из бара доносилась приглушённым басом. Где-то вдалеке прогудел катер. Шарль вдруг осознал, что они стоят очень близко — даже очень. Плечо Макса почти касалось его плеча. И он не отодвигался. — Замёрз? — спросил Макс. — Немного. Толстовку опять забыл. — На этот раз у меня нет запасной. — Жаль. Они снова замолчали. А потом Макс — неуверенно, словно пробуя незнакомое действие, — чуть наклонился и дунул на замёрзшие пальцы Шарля, которые тот сжимал на парапете. Горячее дыхание на секунду окутало ледяные костяшки. — Согрелся? — спросил Макс сипло. — Почти, — выдохнул Шарль. В этот момент дверь бара снова распахнулась, и на улицу вывалилась компания инженеров, громко обсуждающая, куда идти дальше. Момент разбился, как стекло. Макс отступил на шаг, снова став привычно-колючим. — Пойдём домой? — спросил Шарль. — Пойдём. Они шли через спящий кампус, и ветер гнал по дорожкам сухие листья. В квартире 304 их встретила тишина. Они разошлись по комнатам без лишних слов, но, уже лёжа в кровати, Шарль получил сообщение.Смс от Макса — короткое, из трёх слов «Спасибо за вечер». Он улыбнулся в темноте и написал в ответ «Спи, инженер. Завтра новые гаммы». Ответ пришёл через минуту: «Ненавижу». Шарль тихо рассмеялся. Всё возвращалось на круги своя.