Хоть бы не ремень

      Данька сидел на скамейке в школьной раздевалке, разглядывая двойки в своём дневнике и размашистое замечание о неподобающем для урока поведением. Краснота на страницах резала глаза хлеще яркого солнечного света, отражённого в белоснежном снегу на улице.       Папа будет недоволен им. Скорее всего, лишит компьютера или даже под домашний арест посадит. Хоть бы не ремень…       Идти домой не хочется ни в какую. — Чего расселся? — спрашивает из ниоткуда появившийся Дениска. От его весёлого тона становится тошно. — Пошли в Бургер Кинг похавать. — Не хочу, — дуется Даня и отворачивается от друга, продолжая сверлить взглядом четыре далеко не удовлетворительные оценки. Словно от этого взгляда они пропадут. — Ты что, из-за двоек расстроился? — интересуется друг и садится рядом. — Да ладно тебе, выдерни страницу и всё, делов-то.       И впрямь, если выдернуть лист, то никто и не узнает, что Данька сегодня отличился успехом. А от одной страницы дневник тоньше не станет, план надёжен, как швейцарские часы. Резво схватившись за бумагу, Даня шустро избавляется от улик его школьных злоключений. — Ну вот, видишь, теперь подрисуй всё и пошли в Бургер Кинг, я от голода сейчас помру.       ***       До заведения ребята добираются быстро, то и дело подгоняя друг друга снежками. Сегодня им повезло на хорошую погоду и липкий снег, отлично собирающийся в маленькие снежные комочки. В Burger Kingе ребята берут по бургеру, картошке фри, соусу и газировке. Умостившись за одним из столиков, мальчики резво уплетают еду и обсуждают компьютерные игры.       После часа посиделок, с набитыми до верху животами они плетутся в ближайший торговый центр, в котором есть спортивный магазин. Там они проводят ещё около часу, выбирая велосипеды на лето. Главное выбрать самый крутой, чтобы все деревенские обзавидовались.       Только через два с половиной часа после окончания уроков мальчишки наконец расходятся по своим домам. В одиночестве Даньку снова охватывает тревога. Выдернутый лист, мирно лежащий в его рюкзаке, оттягивает плечи назад, словно становится каменной плитой. Шаг замедляется.       Почему он не выкинул в мусорное ведро этот дурацкий листок ещё в школе? Почему кинул ненужным мусором барахтаться на дне рюкзака? Папа не должен узнать, что за один день его сын стал двоечником.       А если узнает? Наказывать будет не только за оценки, но и за обман, получается.       Но если он не узнает, то никаких двоек и никакого обмана не было! Данька просто исправит то, что можно исправить, и впредь не будет так сильно косячить.       Ну а вдруг и вправду узнает… Папа ложь терпеть не может. Значит домашним арестом за ложь не отделается. За обман отец выдерет его так, что мало не покажется.       Тогда если он спросит у Дани про двойки и выдернутый листок, то Даня скажет, что ему просто в школе его выдернули хулиганы. А если не спросит, то всё вообще будет просто замечательно.       С этим планом и железной решительностью мальчишка скорее торопится домой.       *** — Папа, я дома! — кричит Данька с порога, закрывая за собой входную дверь. — Возвращение блудного сына, — в тоне отца слышится сарказм и недовольство. Он выходит из комнаты, правда, не с пустыми руками. Это вот вообще не нравится Дане. — Ты три часа шёл триста метров до дома? — Да мы с Дисой просто в Бургер Кинг заходили, а потом в магазин… Пап, ты чего? — у Даньки всё тело за секунду онемевает, когда он видит в руках родителя ремень. — Да мне тут твоя Анна Викторовна звонила, говорит, твоё поведение на её уроке было, мягко говоря, ужасным. Просила заглянуть в твой дневник, — голос у Сергея Дмитриевича притворно мягкий, будто он искренне удивляется сложившейся ситуации. — А ты чего застыл-то? Раздевайся, проходи, поговорим.       «Он всё знает», — думает про себя Даня и начинает медленно расстёгивать молнию на куртке, стягивать её с себя и вешать на крючок возле входной двери. Следом, также не торопясь, он снимает и ботинки. Всё время не сводя глаз с отца. Или же с ремня в его руках. Или же с отца с ремнём в руках, он ещё сам не определился. — Мой руки и приходи в комнату, — спокойный тон заставляет мальчика поверить, что кожаный пояс — всего лишь попытка напугать его, а не чтобы выпороть. По крайней мере он так надеется.       Когда папа скрывается в дверном проёме, Данька бежит в ванную, чтобы скорее помыть руки. Всё тело буквально дрожит от страха. Он подходит к комнате и тихонько всовывает голову внутрь, наблюдая за отцом, сидящим на его кровати. Его ноги широко расставлены, корпусом он наклонён вперёд, уперевшись локтями о колени, а между ног болтается злополучный ремень, который мальчишка гипнотизирует взглядом. Папа же, как назло, за пару секунд замечает сына и пальцем манит подойти к себе ближе. — Покажи-ка мне свой дневник, сынок       Даня трясущимися пальцами выуживает дневник из рюкзака и протягивает его папе, а пока тот ищет нужную страницу, вытаскивает злосчастный лист с двойками и замечанием. Сергей Дмитриевич хмыкает и выгибает бровь. — Вот как, значит. Зачем ты выдернул лист из дневника? Хотел меня обмануть? — голос меняется со спокойного на более жёсткий и строгий, да и лицо в секунды принимает серьёзное выражение. — Нет, папа, это не я! Это всё… — мнётся и кусает нижнюю губу, опуская взгляд, — хулиганы.       Не может он лгать, смотря отцу прямо в глаза. — А теперь посмотри мне в глаза и ответь: лист из твоего дневника вырвали хулиганы?       Сергей знает, как добиться правды от сына. Если честности у него не занимать, то хоть совесть есть. Да и эта байка про хулиганов звучит до ужаса нереалистично, за всё время, что его не было дома, мог бы что-то получше хоть выдумать. — Д… нет… прости, папа, — больше он не может смотреть ему в глаза, ужасно стыдно за свой поступок. Даня сжимает ткань школьных брюк пальцами, чтобы хоть как-то сдержать жалостливый всхлип. — За что ты извиняешься, сынок? — звучит чуть мягче, Сергей ждёт, что ребёнок наконец расскажет правду, как всё было на самом деле. — За то, что солгал тебе… я просто боялся, что ты меня накажешь за двойки. Диса сказал, что можно просто выдернуть лист, тогда ты ничего не узнаешь. Я же не знал, что тебе позвонит Анна Викторовна и всё расскажет. — Хорошо, допустим, Анна Викторовна мне бы не позвонила. Что бы ты предпринял в этом случае? — отец интересуется действиями сына в ином случае, ему важно понять, чем мотивировался его ребёнок, когда выдирал лист и придумывал эту глупую ложь. — Я бы… я… исправил двойки, — честно признаётся Данька и даже, набравшись храбрости, смотрит папе прямо в глаза, надеясь, что тот расценит данный жест как правду. — Но мне бы не сказал про двойки? — на что получает упрямый кивок. — То есть в любом случае меня бы обманул.       В этом тоне слышатся нотки разочарования, которые Даня не уловить не может. Ему становится ещё более стыдно за своё поведение, повлёкшее за собой разочарование в глазах отца. — Какой у нас с тобой был уговор, Дань? — фраза звучит опустошённо и безжизненно, подводя разговор к его логическому завершению. Отвечает на неё Сергей самостоятельно. — Я закрываю глаза на твои тройки, всё-таки пятый класс, ты только перешёл из началки, тебе нужно адаптироваться. Но за двойки будешь получать. Был у нас с тобой уговор?       Данька начинает дышать чаще, дрожать крупно, к горлу подходит ком. Он кивает, понимая, что начал рыть себе могилу ещё тогда, когда послушался друга и решил обмануть отца. — Был. Тогда, не будем больше задерживаться.       Сергей Дмитриевич поднимается с места, а Даня пятится назад от него. Казалось бы, с чего такая реакция, порку он получит не в первый, и даже не в пятый раз за свою десятилетнюю жизнь. Но почему-то именно сейчас мальчишка дико напуган. — Папочка, пожалуйста, не надо, я всё исправлю, честно-честно, только не бей.       У мужчины сердце сжимается от плаксивого тона, наказывать ребёнка на грани истерики ещё сложнее, чем обычно. Он уже готов отказаться от этой затеи, но заставляет себя не идти на поводу слёз, не давать слабину, которой в будущем сын может легко воспользоваться. — Данька, я бы тебя простил на первый раз, но если бы это была одна двойка, а не четыре, и если бы ты не пытался меня обмануть, вырвав лист из дневника. Я не получаю удовольствия, когда наказываю тебя, но не могу этого не сделать. Накосячил — прими наказание достойно.       С ноющей болью в груди Сергей наблюдает, как Даня подходит обратно к кровати и кладёт на край подушку. После стягивает школьные брюки вместе с трусами. Видно, как дрожат его тонюсенькие ручонки и с каким страхом он укладывается на возвышенность. — Сорок ударов, готов? — уточняет мужчина, прикладывая ремень к тощему зад, напрягшемуся то ли от холода, то ли от страха.       После тихого писка по комнате разносится громкий хлопок и последующее за ним айканье. Первые удары Сергей Дмитриевич кладёт аккуратно, даже слабее, чем вполсилы. Жалеет мальчишку, тот хнычет, скулит, но пока, кажется, не плачет. — За что ты хоть двойки схлопотал, Дань?       Между ударами, которые стали уже чуть сильнее, Данька, сопровождая каждый укус от ремня айканьем, рассказывает. — По литературе пересказ не подготовил. Ай! По истории контурную карту с домашкой забыл. Уй! На математике задание у доски не выполнил. Ай! На географии просто смеялся. А-яй! — Что же смешного такого в географии? — усмехается папа, приближаясь к пятнадцати ударам. — Мисиписи, будь она не ладна, ай!       Хлопки становятся более кусачими, сдерживаться больше не получается, теперь Даня сопровождает каждый протяжным воем, срывающимся на плачь. Больше отец с ним не разговаривает, считает это лишним, только равномерно окрашивает зад сына в ярко-красный цвет.       Последние десять ударов наносит сильнее предыдущих для закрепления эффекта. Данька ёрзает, подгибая ноги к пылающим ягодицам после каждого хлопка. Один раз Сергею приходится сделать замечание на этот счёт, не хватало мальчишке ноги отбить.       После сорокового удара мужчина кидает ремень на кровать и садится рядом с сыном, укладывая ладонь ему на поясницу, осторожно поглаживая. На попе в некоторых местах выступили небольшие синяки, сама она была цветом со спелую клубнику. Не самое удачное начало недели у Дани. — Чтоб больше листы из дневника не вырывал, не хватало, чтоб твоя ложь вошла в привычку. Понял меня?       Данька что-то пищит под нос, сквозь рыдания совсем не разобрать его речи, но, кажется, он понимает.       Отец не отходит от сына до тех пор, пока тот не затих. После идёт ставить чайник, чтобы утешить ребёнка сладким чаем с ватрушкой.       Даня же для себя решает, что больше слушать Денискиных советов он не будет.