В ожидании прилива

      Эмоции Риэля Кораллии всегда были похожи на тропический шторм: они налетали внезапно, сбивали с ног оглушительным грохотом и раскрашивали мир в такие яркие цвета, что у обычного человека наверняка бы воспалились глаза. Он не умел чувствовать «наполовину». Если восторг — то до искр из глаз и желания обнять весь мир, если любопытство — то такое, что заставляло забыть о приличиях, статусе принца и даже о том, как работают собственные ноги на этой твердой, неподатливой суше.             Иногда это было уместно, а иногда на него косились с явным раздражением. Юноша это видел, но лишь на мгновение придерживал коней — просто чтобы перевести дух и с новой силой выплеснуть всё, что бурлило внутри.             В конце концов, он проделал слишком долгий путь, чтобы теперь молчать. Его уход из дома не был просто капризом — это была попытка задышать в полный голос. Его отец, чьё слово под водой было законом, всегда смотрел на мир наверху с нескрываемым презрением. Для него люди были чем-то вроде суетливых насекомых: недолговечных, шумных и совершенно пустых. «Там нет глубины, — твердил он, — только обманчивый блеск и пыль».             Риэль же хотел доказать, что этот «блеск» — и есть сама жизнь. Что он сможет не просто удержаться на плаву в этом чуждом мире, но и стать его частью, не потеряв себя.             В Академии всё казалось ему игрой, яркой декорацией. Люди вокруг были интересными, но какими-то... слишком гладкими. Он восхищался ими всеми сразу, как восхищаются красивым видом из окна, не вглядываясь в трещины на стекле. Его дружба и симпатии были как пена у самого берега: много шума, много белизны, но никакой тяжести. Он был уверен, что суша — это бесконечный карнавал, где он — главный гость, у которого нет обязательств.             Однако жизнь умеет мастерски расширять горизонты, порой выбивая почву из-под ног даже у тех, кто по своей природе привык к отсутствию опоры.              Всё изменилось, когда он впервые переступил порог пыльной лавки у причала. Скайла Ларк, хозяйка этого царства ржавчины и соленых брызг, никак не вписывалась в его сценарий. Она была портовой кошкой до мозга костей — из тех, что выживают лишь благодаря острому зрению и полному отсутствию сантиментов.             Поначалу она видела в Риэле лишь ходячий мешок с золотом, присланный самими небесами. Скайла виртуозно дурила его, выдавая обломки вёсел за реликвии, а он, ослеплённый восторгом, платил не глядя, сбивая её с толку своей обезоруживающей искренностью. Но чем чаще он возвращался, тем сложнее ей было сохранять холодный расчёт. Его наивность не раздражала — она вызывала странное, почти болезненное желание защитить его от таких, как она сама. Так «жертва» превратилась в друга, а её ложь — в колючую, но честную прямоту, которую Риэль ценил выше любого жемчуга.             Сначала он приходил к ней ради азарта. Ему нравилось наблюдать, как она придумывает нелепые истории для ржавых шестерёнок, и он с радостью платил за это враньё, воспринимая его как плату за вход в лучший театр города. Но постепенно занавес опустился.             Риэль начал ловить себя на том, что замечает детали, скрытые от глаз обычного покупателя: то, как она, задумавшись, машинально пересчитывает медяки в кармане — не ради жадности, а словно ища в этом звуке опору. Умиляло, как тщательно она оттирала пятна ржавчины со своих ладоней, будто пытаясь смыть саму суть портовой жизни, и то, как сердито ворчала на собственные волосы, когда краска ложилась неровно.             В какой-то момент из странноватой торговки девушка превратилась просто в Скайлу.             К несчастью, правила Академии Меча не предполагали свободных прогулок в порт. Распорядок был строгим, расписание — плотным, и Риэль буквально изнывал от того, что не может видеть её каждый день.             Здесь в игру вступал Минаджаэль. Друг обладал сверхъестественным талантом оказываться в нужном месте, чтобы отвлечь внимание преподавателей или «прикрыть» пустую кровать во время вечерней переклички. Риэль был безмерно ему благодарен, на что принц Жарких Песков отшучивался, будто русалка теперь по гроб жизни перед ним в долгу.             И чем больше совершалось таких тайных вылазок, тем сильнее сон казался далёкой роскошью. Привычные восторги по поводу учёбы стали блекнуть, если он не мог пересказать их в пыльном полумраке лавки. Риэль начал ловить себя на том, что посреди лекции по магической навигации вдруг замирает, вспоминая, как смешно Скайла прикусывает губу, когда считает сдачу. Шаг за шагом принц становился всё более рассеянным и тихим, предпочитая пребывать в собственных мыслях.             Точку в его сомнениях поставил Минаджаэль. Тот долго и молча наблюдал, как Риэль в десятый раз проверяет свой внешний вид и мучает бедные растения в гостиной Дунасмины:             — Всё, — отрезал Минаджаэль, захлопывая книгу с таким стуком, что Риэль подпрыгнул, мгновенно отпустив измученный лист цветка. — Можешь перестать терзать флору и зеркало. Поздравляю, Риэль. Ты влюбился. Окончательно и бесповоротно.             Юноша хотел было выдать возмущённую тираду о «межвидовой дружбе» и «изучении человеческой психологии», но взглянул в зеркало на румянец, что покрыл неловкими поцелуями его скулы, и... просто сдулся. Возражать Минаджаэлю было бесполезно. Особенно когда тот был прав.             — Это так заметно? — упавшим на пару октав голосом уточнил он.             Сгорая от смущения, Риэль зябко переступил с ноги на ногу, отвернулся от окна и попятился назад, пока не упёрся бёдрами в тяжёлый письменный стол посреди комнаты.             — Риэль, ты сияешь так, что у меня перед глазами начинают плавать пятна, — отозвался староста честно. Он окончательно отложил книгу и, сев по-турецки, опёрся щекой о ладонь. — Ещё немного, и тебя можно будет использовать в порту вместо маяка. Причём в самый туманный день.             С губ принца подвного мира сорвался стон. Он обессиленно согнулся, и в то же мгновение его лоб с глухим стуком встретился с твёрдой, прохладной поверхностью лакированного дерева.             — Я просто хотел быть серьёзным, понимаешь? — пробормотал он куда-то в лакированное дерево. — Отец... он всегда говорил, что люди переменчивы и пусты. Что на суше я потеряю голову и опозорю семью. Я приехал сюда доказать, что я взрослый, что я самостоятельный принц... А в итоге просто не могу дождаться конца лекций, чтобы сбежать в ту пыльную каморку! Минаджаэль, это катастрофа.             — Твоя катастрофа заключается в том, что ты не умеешь врать даже самому себе. Хочешь доказать отцу свою силу? Докажи. Но не думаю, что «сила» заключается в том, чтобы подавлять в себе желание купить очередной кусок ржавого железа у девчонки, которая называет тебя мальком.             Староста кивнул в сторону окна, за которым уже начали сгущаться сумерки:             — Проваливай. Я скажу дежурному, что ты отправился на дополнительные тренировки по фехтованию. Но учти: если ты вернёшься и не сможешь связать двух слов, я лично напишу твоему отцу, что ты потерял рассудок от сухопутного воздуха.             Риэль вскинул голову. В его глазах мгновенно вспыхнули облегчение и почти щенячий восторг. Подскочив с места, он протараторил на одном дыхании:             — Ты лучший, честно! Я... я быстро! Одна нога здесь, другая в порту!             — Исчезни уже, — фыркнул Минаджаэль, снова открывая книгу. — И сотри это идиотское выражение лица. Я начинаю думать, что тебя поразил не сахм аль-хуб, а пыльный мираж, от которого у тебя окончательно пересохло в голове.      

*****

      Путь до порта пролетел как в тумане — Риэль не помнил, как миновал главные ворота и сколько ступенек пересчитал на узких улочках. В его голове всё ещё звенел ироничный голос друга и это странное, певучее «сахм аль-хуб», которое теперь пульсировало в такт его шагам.             Он не стал заходить через главный вход, зная, что лавка официально закрыта. Риэль скользнул в боковую дверь, которая всегда оставалась чуть приоткрытой «для своих» и для сквозняка, и замер, стараясь дышать как можно тише.             Внутри не было привычного шума торговли. В полумраке «Эмпориума» всё казалось иным: ржавые доспехи в углу походили на заснувших стражей, а груды старых шестерёнок тускло поблёскивали в свете единственной лампы, доносившемся из глубины подсобки. Там, в крошечной каморке, служившей Скайле одновременно и жилой комнаткой, и складом самых ценных «артефактов», было непривычно светло.             Риэль бесшумно подошёл ближе и заглянул в дверной проём. Хозяйка лавки сидела спиной к нему перед треснувшим зеркалом, которое когда-то выдавала за «портал в забытые земли». Непривычно рассеянная, раздражённая и одновременно с этим какая-то домашняя, она то и дело чертыхалась под нос, пытаясь дотянуться кисточкой до затылка. Её плечи в старой, растянутой майке казались хрупкими, а резкий запах аммиака перемешивался с ароматом старого дерева и соли.             Внезапно все слова, так долго крутившиеся на языке, пропали, а в горле встал ком. Вместе с ним пришло странное тепло, разлившееся в груди, — принц вдруг осознал, что хочет навсегда запомнить этот момент. Слова о влюблённости, казавшиеся абсурдом, стали единственно верным описанием происходящего. Риэлю одновременно захотелось и остаться, и сбежать от этой пугающей простоты.             Набравшись смелости и побольше воздуха в грудь, он всё же тихо предложил:             — Помочь?             Скайла вздрогнула так сильно, что кисточка едва не полетела вниз, чудом успев поймать. Она резко обернулась на стуле. Её янтарные глаза вспыхнули — не то от испуга, не то от досады, что кто-то посмел застать её в такой... негероический момент.             — И тебе добрый вечер. Ты как сюда попал, малёк? — Скайла сердито вскинула бровь. — Я же точно запирала дверь!             — Дверь была открыта, — он сделал шаг в свет лампы, протягивая руку к кисточке. — Давай я. Тебе, наверное, неудобно...             Скайла несколько секунд буравила его взглядом, словно взвешивала, что проще: выставить его за дверь или согласиться. Наконец она шумно выдохнула, закатив глаза, и сунула пластиковую ручку кисти прямо ему в ладонь.             — Ладно, герой. Но если испачкаешь мне майку — будешь сам стирать в корыте. С мылом.             Риэль осторожно обошёл её и встал сзади, стараясь не задеть плечом нависшую над головой полку с шестерёнками. Из отражения в зеркале Скайла выглядела воинственно, но эта её растянутая домашняя майка и открытая линия шеи ломали всю защиту.             — Так, смотри, — она ткнула пальцем куда-то в район макушки. — Перед я кое-как сама намазала, там видно. Твоя задача — затылок. Берёшь вот эту жижу из миски, только понемногу, понял? Не надо её туда шлёпать куском. Разделяешь волосы пальцами по горизонтали, вот так, и промазываешь корни. Сверху вниз иди, к шее. Главное — не втирай сильно, просто аккуратно распределяй по прядям.             Риэль послушно кивнул, хотя её технические инструкции долетали до него сквозь плотную пелену собственного участившегося пульса. Он взял со стола мисочку и зачерпнул кистью немного плотного прохладного крема. Короткие волосы Скайлы под его пальцами ощущались совсем иначе, чем жёсткие, вечно влажные русалочьи хвосты или его собственные тяжёлые кудри. Они были сухими, тонкими и слегка пушились.             — Ну, чего замер? Краска высохнет, — поторопила она, всматриваясь в его отражение.             — Да, сейчас...             Он прижал кончик кисти к волосам. Первые несколько мазков вышли неловкими, но Риэль быстро поймал ритм. Он аккуратно приподнимал колючие пряди пикси, ведя линию за линией. С каждым новым пробором стрижка открывала всё больше кожи.             Чем ниже он опускался, тем труднее становилось дышать. Запах аммиака выветрился, уступая место теплу её тела. Риэль залип. Он смотрел на то место, где короткие волоски сходили на нет у самого основания черепа. Кожа там была бледной, почти прозрачной в свете единственной лампы, и удивительно гладкой. При каждом её вдохе на шее едва заметно натягивались тонкие сухожилия, а чуть левее, прямо под линией роста волос, билась крошечная жилка. Её ритм казался Риэлю самой гипнотической вещью из всех, что он когда-либо видел на суше.             Вдруг в голове, перегретой запахом краски и близостью её тела, вспыхнула дикая, совершенно безумная мысль.       

А что, если прижаться к этой жилке губами? Что, если укусить — прямо здесь, до розоватого следа, а потом медленно провести языком по горячей коже?

      От собственного воображения Риэль едва не выронил емкость с краской. Сердце испуганной птицей забилось в самое горло. Он опешил, внутренне сжимаясь от стыда и шока: откуда в нём вообще взялись эти хищные, почти дикие порывы? Разве приличные принцы думают о таком, когда просто помогают друзьям?!              Рука с кисточкой предательски дрогнула, мазнув Скайлу по чистой коже за ухом.                   — Ой, — пискнул Риэль, мгновенно замирая с кисточкой в руке.             Тёмный крем жирным мазком красовался прямо на аккуратном хрящике её правого уха. Юноша судорожно сглотнул вставший в горле ком, готовый провалиться сквозь землю от собственной неловкости.             Скайла в зеркале тут же прищурилась, скосив глаза вправо:             — Так, принц-белоручка, колись. Что ты там уже натворил?             Она попыталась обернуться, но Риэль свободной рукой мягко, но настойчиво придержал её за плечо, не давая сдвинуться с места и увидеть весь масштаб катастрофы.             — Ничего! То есть... совсем чуть-чуть. Не вертись, пожалуйста, я сейчас всё исправлю.             — «Чуть-чуть» у королевских особ обычно означает международный скандал, — фыркнула Скайла, однако послушно замерла. — Ты мне ухо отдал под покраску, да? Я так и знала. Неженка дворцовая, тяжелее золотой ложки в руках ничего не держал, а тут целая кисточка.             — Я не неженка! — оскорбился Риэль, хотя его собственные уши покраснели куда ярче огненных волос.             Он поспешно отставил миску на край стола, где лежала пачка сухих салфеток. Вытянув одну, он сделал шаг к раковине в углу каморки, слегка смочил бумагу водой и снова подошёл к Скайле. Теперь ему пришлось наклониться к ней ещё ближе. Запах её кожи — тёплый, смешанный с солью и мылом — оказался прямо перед его лицом.             Риэль осторожно, стараясь едва дышать, принялся оттирать тёмное пятно со Скайлиного уха. Кожа под его пальцами была мягкой, и от этой вынужденной близости у него внутри снова всё перевернулось. Он двигался так бережно, словно стирал пыль с хрупкого крыла бабочки.             — Ладно, ладно, не сопи над ухом, — уже гораздо тише и без прежнего ехидства проворчала Скайла, косясь на его сосредоточенное лицо в отражении. — Прощаю. Сама виновата, что доверила это дело парню, который привык, что вокруг него слуги хороводы водят.             Скайла критически повернула голову перед треснувшим стеклом, осматривая затылок. Волосы лежали ровным, влажным слоем, без единого пропуска.             — Надо же, — она удивлённо приподняла брови и обернулась, снизу вверх глядя на застывшего принца. — А ты и правда не безнадёжен, малёк. Думала, придётся отмывать половину лица, а тут даже аккуратно.             Риэль улыбнулся — смущённо, но ужасно гордо, пряча испачканные пальцы за спину. Эта мимолётная похвала от ворчливой хозяйки «Эмпориума» сейчас значила для него куда больше, чем любые одобрительные кивки профессоров в Академии Меча.             — Так, теперь ждём минут сорок, пока эта химия сработает, — Скайла глянула на старые круглые часы, висевшие над дверью. Сняв испачканные перчатки, она со шлепком бросила их на стол. — Трогать голову запрещаю под страхом смертной казни.             — Сорок минут? — Риэль тут же оживился. Смущение от близости её затылка всё ещё грело уши, но сидеть на одном месте он физически не мог. — Значит, у меня есть куча времени, чтобы посмотреть, что у тебя нового!             Он вихрем выскочил из тесной каморки обратно в полумрак «Эмпориума», едва не задев плечом связку сушёных трав у входа. Скайла только вздохнула. Она поднялась со своего места, вышла следом в торговый зал и устроилась на высоком табурете у прилавка. К внезапным наплывам энергии русала ей было не привыкать.             — Эй, только аккуратнее, расхититель гробниц, — крикнула она ему вдогонку. — Там в углу ящик с последней контрабандой, я его ещё даже не разбирала.             Но Риэль уже сидел на корточках перед деревянным коробом. Паровые шестерни, компасы и подзорные трубы он уверенно отодвигал в сторону — эти механизмы он давно изучил. Его внимание привлёк странный бархатный футляр, забитый сухой соломой для сохранности. Осторожно запустив туда пальцы, он извлёк на свет стеклянную запаянную ампулу на деревянной подставке. Она была заполнена прозрачной жидкостью, но на самом дне, словно живой организм, клубились и медленно тянулись вверх белые густые заросли, похожие на морозные папоротники или глубоководные водоросли.             — Ого... — Риэль заворожённо приблизил колбу к самому лицу, и в его бирюзовых глазах отразились хрупкие кристаллы. — Скай, смотри! Это что, замороженный кусочек зимнего течения? Или чья-то магия в бутылке? Она... она меняется, когда я подношу руку!             — Это штормгласс, малёк, — пояснила она, подперев кулаком щёку. — Старинная штука для предсказания погоды. Люди на суше так и не поняли до конца, почему кристаллы внутри оживают — то ли от давления, то ли от электричества в воздухе. Но если жидкость мутнеет, а на самом верху растут такие «перья», как сейчас, — значит, завтра в порту будет буря.             — Живое стекло, которое чувствует небо... — прошептал Риэль, бережно поворачивая прибор. Кристаллы внутри качнулись, цепляясь за стенки колбы.             Он замер, глядя на штормгласс, а потом перевёл взгляд на саму Скайлу. Она сидела в своей старой майке, взъерошенная, с этой дурацкой краской на волосах, и просто смотрела на него в ответ — понимающе и спокойно.             Внутри Риэля внезапно что-то дрогнуло. Он вдруг осознал, что Скайла для него — точь-в-точь как этот редкий прибор. Пока все остальные вокруг казались понятными, она оставалась удивительной загадкой, которую нельзя было разгадать с первого взгляда.             — Потрясающе... — Риэль бережно вернул колбу в футляр и поднял на неё сияющие глаза. — Значит, завтра шторм? Мы обязаны пойти на причал и проверить, угадало ли стекло!             — Сначала мы проверим, угадали ли мы с цветом, — хмыкнула Скайла, поднимаясь со своего места и кивая на часы. — Твои сорок минут вышли, аккуратист. Идём смывать, пока я окончательно не превратилась в цыплёнка.             Она развернулась и зашагала обратно вглубь каморки, а Риэль так и остался стоять посреди лавки, глупо улыбаясь её удаляющейся спине. Голос Минаджаэля в голове окончательно затих, уступив место оглушительному, сбивающему с ног шторму внутри. Отец ошибался. На суше не было пустоты — здесь была Скайла. И Риэль готов был признать, что ушёл на дно вслед за ней, без единого шанса выплыть обратно.             — Эй, малёк, ты там опять заснул? — донеслось из подсобки вместе с шумом бегущей воды.       — Иду! — крикнул он, срываясь с места, и этот шаг в полумрак каморки казался ему самым правильным решением за всю его земную жизнь.