А люди любят

«А люди лю—ю… — Вэй Усянь сосредоточенно посмотрел в окно, и его пальцы нащупали на гитаре в сумерках аккорд Em, – …бят. Вот так. Чего там дальше?»

***

Цзян Чэн сонно выругался себе под нос и, перевернувшись на другой бок, что есть силы зажал подушкой свободное ухо. Сколько он себя помнил, при нем всегда были два неприятных качества: чуткий сон и острый слух. На самом деле неприятных качеств было гораздо больше, но жить ему мешали на данный момент эти два. Еще один мечтательный приглушенный аккорд из квартиры сверху заставил Цзян Чэна выразиться гораздо громче и красноречивее, вяло стряхнуть с себя одеяло и нащупать швабру с длинной палкой, которая традиционно уже стояла около кровати именно с одной целью: что есть мочи стучать в потолок по ночам. Сосед сверху третировал его относительно недавно, судя по всему, с тех пор, как переехал. До этого наверху жила старушка, божий одуванчик с неприятным качеством, полностью противоположным неприятному качеству Цзян Чэна: она была глуха как пень. Поэтому по вечерам Цзян Чэн получал возможность послушать последнюю сводку новостей, не потратив ни рубля на электроэнергию, хотя иногда проклятая бабка засыпала перед телевизором, и тогда сеанс продолжался всю ночь. Так почему же он, вооруженный удвоенной дозой снотворного, привыкший к фильмам ужасов, мелодрамам и сводкам новостей, теперь не может уснуть из-за одного паршивенького аккорда? Цзян Чэн заколотил в потолок еще сильнее и, к своему облегчению, услышал тяжелый вздох и, по—видимому, звук положенной куда—то гитары. Постучав для острастки еще раз, Цзян Чэн раздраженно сел на кровать и в сумерках сощурился на яркий свет экрана телефона. «Будильник зазвонит через 4 часа 38 минут». Значит, спать ему осталось… Нет, хватит загонять себя в порочный круг, если он начнет считать часы, он и вовсе не уснет. Цзян Чэн медленно закрыл глаза и, глубоко вздохнув, опустился на подушку, уже теплую с обеих сторон. Спать осталось четыре с половиной часа, а если учесть, сколько он ворочается, то четыре, а если проворочается еще, то три, а если… Мелодия будильника была задумана тихой и приятной, но по ушам Цзян Чэна она проехалась трактором. Еще в полусне он нахмурился и зарылся лицом в подушку, однако он и в тот момент уже смутно понимал: пора вставать. Любимый ВУЗ, расположенный в двух с половиной часах езды по пробкам, ждать не будет. Цзян Чэн привстал в постели, широко зевнул и свесил ноги с кровати, поежившись. Было как-то мерзко холодно. Стараясь ступать по ковру, Цзян Чэн, не открывая глаз, побрел в сторону ванной. Плеск воды в лицо помог взбодриться. Заляпанное полупрозрачными белыми каплями зеркало подтвердило: это действительно он, а строгий голос матери презрительно добавил, что футболку надо бы постирать, а голову вымыть. Цзян Чэн помотал головой и, прикрыв глаза, принялся чистить зубы. Эту огромную домашнюю черную футболку, на которой, раскрыв пасть, крупным планом красовалась разъяренная волчья морда, Цзян Чэн купил в первый день, когда заселился сюда. Он явственно помнил некое подобие гордой улыбки, промелькнувшее на его лице в примерочной. Таких вещей у него никогда не было. Наверное, в этом и был вкус взрослой жизни: мать презрительно и едва заметно приподнимала верхнюю губу, когда он еще подростком показывал ей в магазине одежды, что ему нравится. Самое мягкое выражение, которое он слышал в такие моменты, было «безвкусица», и если он уже будучи взрослым был согласен, что иногда выбирал и правда ужасную одежду, то домашней одежды это не касалось ни тогда, ни сейчас. Удобство – вот что важно, к тому же, к нему все равно никто не ходит, и никто не ходил в детстве. Его домашние футболки с волками могли видеть только отец, редко бывающий у них дома после развода, мать, Яньли (Цзян Чэн на автомате опустил глаза в пол) и… Вэй Ин. Цзян Чэн поморщился и сплюнул зубную пасту. Вспомнил же на свою голову. Плеснул водой в лицо еще и еще. Хватит думать, нужно собираться. На кухне уже шумел заляпанный, выгоревший на солнце когда-то белый электрический чайник. Цзян Чэн дождался, когда переключатель на чайнике щелкнул и налил кипяток в массивную кружку с растворимым кофе. Отхлебнул и удовлетворенно закрыл глаза. Абсолютно горький, без добавлений кофе. Самый кофейный кофе, когда-либо существовавший в природе. Когда Вэй Ин попробовал его, тут же выплюнул все прямо на пол. «Тьфу! Черт тебя дери, Цзян Чэн, как можно это пить?!» После этого Вэй Ин долго плевался на кухне в раковину. «Мне кажется, если бы у вас было кофейное дерево, ты бы грыз кофейные зерна просто так». Опять Вэй Ин. Цзян Чэн чертыхнулся. Утро явно начинается как-то неправильно. Нужно быстрее собраться, чтобы вставить наушники в уши и позволить себе забыться ближайшие часа на два. Наушники вообще были одной из самых важных вещей для Цзян Чэна, Боже упаси забыть, посадить или потерять. У него было три пары: обычные проводные, купленные в переходе в метро за смешную цену, большие компьютерные, к которым в комплекте шел провод, и беспроводные наушники-бусинки, которые он и собирался надеть сейчас под толстую вязаную черную шапку. Шапка, по мнению Цзян Чэна, была дурацкая, как и вся остальная его верхняя одежда. Нельзя сказать, что он следовал за модой, скорее стремился хорошо выглядеть в своих же глазах. И сейчас его внешний вид его глаза явно не устраивал. «Выгляжу как гусеница…» Хлопок двери, звук поворота ключа в замочной скважине. Замерзшая квартира вновь погрузилась в дремоту в темноте раннего утра. Больнично-яркое и все равно какое-то тусклое освещение в автобусе нервно прорезало глаза.  Цзян Чэн сощурился, снял рюкзак, встал и закрыл глаза, держась за поручень. «Дайте танк(!)» глухо звучал где-то внутри и гулкий мотор автобуса будто бы подпевал. Цзян Чэн вздохнул и переступил с ноги на ногу. Рюкзак был тяжелым, как и всегда. Много бумаг, огромный ноутбук, бутылка воды, книги… Любимый факультет менеджмента, чего ради него не сделаешь. Цзян Чэн устало стиснул зубы, лямка от рюкзака впивалась в пальцы. «Терпи». И правда, что ему какой-то рюкзак, когда он сын своей матери. Сын, которым семья сможет гордиться. (Цзян Чэн кашлянул: он думал, что от таких мыслей, произнесенных в голове так прямолинейно, в лоб, он давно уже избавился. В конце концов, он уже взрослый, и его картина мира не ограничивается семьей, стыдно было обнаруживать, что эти странные, зависимые мысли все еще ютятся где-то на подкорке сознания. Однако он не мог бы предсказать своей реакции, если бы мать вдруг перестала быть холодной и неприступной, если бы отец обратил на него чуть больше внимания. Каково было бы ему, если бы однажды он услышал: «Мы тебя любим, А-Чэн»?) Бррр. Он взял наушники не для того, чтобы думать. Он поступил на менеджмент не потому, что мать ему приказала, он – еще раз – взрослый мужчина, способный сам принимать решения. Управление людьми, принятие важных решений, заключение сделок – весь этот мир привлекал его, и, что было более важно, не позволял раскиснуть совсем. Сейчас под теплым дутым пуховиком вместо растянутой футболки с волком была строгая светло-сиреневая рубашка на два размера больше (Цзян Чэн не очень любил обтягивающие вещи), черные брюки (на этот раз обтягивающие, в магазине «Денис» больше размера не нашлось) и черный длинный галстук. Строгая офисная одежда, придающая презентабельный вид и точно не дающая понять, что у этого человека есть проблемы. Давало это понять, по мнению окружающих, только его лицо. (Цзян Чэн был готов рвать и метать. «Нет, я не злой, черт возьми, я всем доволен, это обычное, нормальное мое выражение лица, идите своей дорогой и прекратите действовать мне на нервы!») Он даже сдался, прогнулся под общество, попытался отрепетировать улыбку в туалете и сразу же бросил эту затею, потому что это выглядело жутко и неестественно. Одногруппник, проходивший мимо, заметил: «Ты не всем лицом улыбаешься, попробуй еще глазами улыбнуться, так должно получиться». После этого Цзян Чэн понял, что, в целом, если люди находят его не очень дружелюбным, это их проблемы. Он ведь не собирается быть простой офисной крысой и угождать всем и вся. Когда-нибудь он займет место матери и возглавит компанию «Пристань лотоса», и уж тогда он всех будет держать в ежовых рукавицах. Прямо как матушка. Она держала в ежовых рукавицах всех без исключения. Таким, наверное, и должен быть менеджер: независимым, продуманным, волевым… Вэй Ин как-то сказал: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», а Цзян Чэн добавил: «А затем найдет того, кто поджег избу и не уследил за конем и всыплет ему так, что из глаз искры полетят». И они оба засмеялись. Сейчас Цзян Чэн не умел смеяться. А может, он просто не находил мир вокруг себя достаточно веселым. Вэй Ин смеялся всегда и над всем, даже если рисковал получить. «Вот ничему-то тебя жизнь не учит,» — ворчал Цзян Чэн, сидя рядом на корточках, пока Вэй Ин прикладывал к глазу лед в марле и улыбался. «И чего в этом смешного?» Здоровый глаз Вэй Ина с прищуром посмотрел на него: «Ты как дед ворчишь». Цзян Чэн от всей души отвесил ему оплеуху, и эта беседа закончилась дружеской потасовкой и продолжалась, пока Вэй Ин не завопил, прося пощады. Цзян Чэн зарылся носом в шарф. И все-таки, из детства было, что вспомнить. Выйдя из автобуса, Цзян Чэн сощурился под порывами ветра. Дуло на открытой мостовой всегда очень холодно, сыро и противно, иногда бросая в лицо острые капли дождя. Однако это было еще полбеды. Вдобавок к чутким ушам у Цзян Чэна было еще одно неприятное качество: он был ужасно мерзлявый. Свитер, шарф, теплая колючая вязаная шапка, дутый пуховик – даже все это не спасало его от хронического насморка с сентября по апрель. Поэтому наряду с другими зависимостями (например, от снотворного) у него была зависимость от капель в нос. Как минимум два флакончика всегда лежали в боковом кармане рюкзака, и потерять их было так же страшно, как наушники. Цзян Чэн сердито шмыгнул забитым носом и ускорил шаг, слившись с потоком толпы. В метро никогда не бывает так, что только одному тебе куда—то надо. Люди спешат единым организмом, единым разумом, кажется, столица должна быть огромной, но почему—то люди всегда идут только в две стороны. На самом деле, Цзян Чэн не сливался никогда и ни с кем. Несмотря на нежелание контактировать с людьми в принципе, он все же был фигурой заметной. Заходя в забитый вагон, Цзян Чэн будто бы приносил с собой метр на метр своего личного пространства, занимал места больше, чем на самом деле. Люди сторонились, отшатывались, но как-то неосознанно, инстинктивно. Люди. Хотел ли бы он быть их частью? Хотел ли бы он быть, как они, радоваться всяким пустякам и рыдать из-за всяких глупостей? Так открыто, непростительно открыто улыбаться в вагоне метро среди пресных серых лиц? А были ли они когда-то пресными и серыми? Может быть, это не он был единственным человеком среди безликой массы, а наоборот? Какая ерунда. Конечно, он человек, почему он вообще должен выбирать? «Вы думали люди не любят? Не угадали, люди любят, да еще как!» Интересно, а Вэй Ин – человек? Конечно нет, какой вздор. Цзян Чэн сердито цыкнул под воротником и, достав руку из теплого кармана, взялся за холодную металлическую ручку тяжелой двери. Кажется, еще недавно ему нравился свой факультет? Предположим. В любом случае, он ничего не потеряет, учась здесь, не упустит возможность построить жизнь, как нормальный человек, добьется успеха и материального благополучия сам, ни на кого не полагаясь. Престижное направление, один из лучших ВУЗов страны, так еще и бюджет. У него все шансы стать человеком (говорил он себе, клюя носом над вариантами ЕГЭ по ночам). Однако ЕГЭ уже успешно сдано на 98 баллов (а почему не 100?..) Есть ли во мне жизнь? Однажды он задал себе этот вопрос, пуская вонючий дым от сигареты в холодные сумерки кухонного окна, и почему—то не справился с позывом разрыдаться. «Все в мою сторону смотрят и молчат, а я в карманы прячу мокрые ладони. Я – самозванец, и меня наверняка разоблачат». Сигареты воняли табаком, именно так, как и должны пахнуть сигареты. Все должно быть по-настоящему, именно в этом и прелесть. Кофе на вкус такой горький, что хочется выплюнуть на подоконник соседу снизу (а хотелось бы и соседу сверху), сигареты ни в коем случае не с ментолом или еще какой ересью – электронные сигареты Цзян Чэн вообще презирал и на грани серьезности подозревал вейперов в отношениях с мужчинами. Пепельница на деревянном подоконнике, покрытом облупившейся белой краской, была черна от копоти, копоть будто тайком иногда выползала из нее, населяя черными многочисленными точками подоконник рядом. Если бы увидела мать… Нет, простым «вытри» дело бы не ограничилось, пожалуй, живи Цзян Чэн с ней все еще, ему бы не поздоровилось. Не столько из-за того, что мать была явной педанткой, сколько из-за того, что она и слышать не желала о сигаретах, алкоголе, наркотиках в руках сына. Еще запутаннее дело становилось, когда Цзян Чэн краем глаза замечал в мусорном баке сигаретный бычок. (Один раз, брезгливо сморщившись, достал и увидел на нем отпечатки губ темно-коричневого строгого цвета помады. Тогда он решил, что вопросов лучше не задавать, но теперь он иногда приглядывался к содержимому урны, когда проходил мимо). Нет, ему хватило и одного раза, когда они вместе с Вэй Ином и Не Хуайсаном в седьмом классе раздобыли сигарету. Раздобыл, на самом деле, Вэй Ин. Сигарета была едва подожжена и ужасно дымила. Цзян Чэн помнил и восхищенное испуганное «Дымит, дымит, смотри!» Не Хуайсана, и гордое выражение лица Вэй Ина, который, желая показаться заядлым курильщиком, втянул в себя слишком много дыма и закашлялся так, что чуть глазные яблоки не выплюнул. И себя помнил, свое «Это точно добром не кончится, спутался же с вами…» В это время Вэй Ин начал оглушительно плеваться пеплом, заставив Не Хуайсана панически озираться по сторонам. «Да тише ты, тише, услышат!» Вэй Ин, пытаясь справиться с приступом кашля, жестами показал Цзян Чэну похлопать его по спине. Цзян Чэн, поняв намек, врезал со всей дури ему по пояснице, после чего Вэй Ин упал на твердый кафель туалета, и все еще кашляя, начал ржать, как конь. Ему было весело. И Цзян Чэну тоже, хоть он и не показывал. Им всем было весело. Вэй Ин, кое-как встав и отдышавшись, накинулся на Цзян Чэна: «Куда бьешь-то, ты, сейчас сигарету будешь задницей курить!» Не Хуайсана разбирает неожиданно писклявый смех, а Цзян Чэн, криво неловко улыбаясь и защищаясь от тычков, говорит: «Да после тебя моя задница еще побрезгует». Все это было очень весело, пока их троих вместе с родителями не вызвали в школу. Цзян Чэн помнил этот взгляд матери. Ее глаза как будто наливались свинцом, медленно и неотвратимо, будто само пространство вокруг нее сгущалось, звуки вокруг становились более резкими и пугающими, оглушительно втыкались в уши. Всегда презрительно поджатые губы превратились в тонкую линию. Но, к счастью, она смотрела не на Цзян Чэна. Это было плохо – так думать, но Цзян Чэн был готов на все, только бы этот взгляд, выражение лица и то, что последует за ними, было адресовано не ему. И грянул гром. «Мой сын никогда не общался, не общается, и не будет общаться с подобным сбродом. То, что вы говорите – чистой воды клевета…» «Матушка!» До этого он никогда не смел перебить мать. Ее высокая строгая фигура стояла неподвижно, как статуя, и Цзян Чэн на момент подумал, что она, может быть, смягчилась, однако затем она еле заметно повернулась, и Цзян Чэна с ног до головы окатило ушатом ледяной воды. Затем ее голос, еще до этого спокойный, снизился, стал глуше, как шорох простого карандаша по бумаге. Она говорила тихо, будто выжигая свои слова изнутри черепной коробки всех присутствующих. Цзян Чэн сжался в комок изнутри, отвел взгляд. Он знал и этот тон, и эти жесты, и эти глаза. «Мой сын ни за что не опустится до того, чтобы курить и тем более курить такую дрянь и в такой компании. То, что вы говорите, чистой воды клевета, и, я надеюсь, я выразилась предельно ясно». Цзян Чэн не видел ни удивленного взгляда Вэй Ина, ни сочувствия в глазах Не Хуайсана, который сейчас мышкой сидел рядом с Не Минцзюэ (родители были очень заняты). Он смотрел на серого цвета кафель, на свои ботинки. В голове что-то гулко бухало, мысли стали вязкими, ватными, как каша. Как во сне он услышал сухое «Мы уходим. Всего хорошего» и торопливые извинения директора, пока дверь за ними не закрылась. Рекреация ответила негромким эхом. Мать шла впереди, не оглядываясь, резкий ритмичный стук ее каблуков эхо услужливо разносило на весь этаж. Цзян Чэн плелся сзади, стараясь поспеть за ее широким шагом, догнать, однако почему-то мать всегда оказывалась где-то далеко, даже не прилагая к этому особых усилий. Она не сказала ему ни слова ни в раздевалке, ни на улице, ни дома. Молчание, исходившее от нее, было как тяжелый газ. Оказавшись внутри, оно камнем оседало в легких и затрудняло дыхание, длинным, прямым и толстым гвоздем забивалось в голову, заставляло виски стучать. Звуки почему-то становились более резкими, врезающимися в память, руки переставали слушаться. «Матушка, я…» Молчание. «Я… Мне очень жаль…» «Вот как. Тебе жаль.» Цзян Чэн вздрогнул. Мать даже не обернулась. «Тебе жаль.» «Я…» «Тебе так жаль, что завтра ты встретишься с этими подонками снова и расскажешь о том, как твоя мать, которая желает тебе только добра, обходится с тобой несправедливо.» Слова скатались в комок в горле Цзян Чэна. «Я… Матушка! Но Вэй Ин же мой бывший брат сводный! Мы друзья…» Молчание матери врезалось Цзян Чэну в виски. Под ее ледяным взглядом какой-то животный инстинкт подсказывал говорить, говорить, говорить, лишь бы получить шанс на прощение, сказать хоть что-то, что заставит ее ответить. Что угодно, только не молчание. «Друзья. Вот как» Она стала отстраненной, как будто Цзян Чэн внезапно исчез. И это было еще хуже. Маленьким Цзян Чэн плакал, плакал и все не мог остановиться, лишь бы мама снова посмотрела на него, снова улыбнулась, показала, что не злится, что он ни в чем не виноват. Яньли брала братца на руки и обнимала его, чтобы успокоить, и он медленно успокаивался, похоронив в своей маленькой детской душе этот ком пронзительной боли: «Я остался один». Но с возрастом ком не исчезал. Казалось, он вырос размером с дом, и только ласка матери могла эту боль сгладить. Но мать всегда была выше. «Матушка, пожалуйста, ты все не так поняла…» Бесполезно. Его нет. Еще минута мучительного молчания. И ее голос, вновь тихий, как скребущий карандаш и постепенно наращивающий громкость. Он был низкий, звучащий как будто изнутри, и от этого громкий. «Если эта дружба еще не отучила тебя думать головой, подумай, как это скажется на репутации семьи! Я вкладываю в тебя все силы! Я ради вас… Я вас всех тащу на себе, и ради чего?! Да вы с отцом просто неблагодарные твари, черт возьми! Жаль… Тебе не было жаль, когда ты шел раскуривать дерьмо вместе с этим сбродом!» Цзян Чэн как будто со стороны услышал громкий хлопок и секундой позже почувствовал оглушительный звон в ушах. Мать дала ему пощечину. «Смотри мне в глаза». Звуки долетали до Цзян Чэна с опозданием. «Тебе что, с первого раза непонятно?!» Цзян Чэн открыл глаза широко и пусто, посмотрел на мать, смотря на самом деле в себя, лишь бы она не сделала ему больно снова. Он не видел ее лица, не видел ее глаз, хотя смотрел прямо в них. Взгляд расплывался, терял фокус. Цзян Чэн с опозданием понял, что плачет, и внутренне раскаялся в этом, когда пощечина прилетела снова. Слезы не высыхали, как Цзян Чэн ни старался втянуть их обратно. Их становилось только больше, и он сам был готов бить себя по голове, только бы прекратить. Быть сопливым, слезливым мямлей перед матерью, которая и так никогда не могла сказать о нем ничего хорошего! Цзян Чэн возненавидел себя десятикратно, когда губы матери скривились, а рука отдернулась обратно. «Умойся». Цзян Чэн, как во сне, не своими ногами, побрел в ванную. Из круглого зеркала над раковиной на него смотрел он. Он был чужим. Заплаканным и красным, с опухшими раскосыми глазами и дрожащим подбородком и губами. Он смотрел на него из зеркала каким-то загнанным, пронзительным взглядом, и Цзян Чэн не мог под этим взглядом пошевелиться, шагнуть к раковине и пустить воду. Наконец будто что-то дернуло его вперед, и он повернул ручку крана, набрал воды в ладони и плеснул себе на лицо. Затем еще, и еще. И вместе с водой в слив уходило возмущение, страх, оставалась только безысходность и тупая боль где-то в груди. Почему-то напала икота, и Цзян Чэн задержал дыхание, насколько мог. Посмотрел в зеркало. Закрыл глаза. Потянул ручку двери. Мать стояла спиной к нему, опершись руками о подоконник. «Слушай меня. На три месяца ты и думать забываешь о своих «друзьях», особенно об этом кретине Вэй Ине. Пусть избавление от вредных привычек поспособствует твоей прилежной учебе. С завтрашнего дня я договариваюсь с вашим директором и учителями, от которых я, мягко говоря, не в восторге, и ты все эти три месяца обучаешься дома. Понятно?» «Да, матушка». «Свободен». Цзян Чэн медленно и прямо пошел в комнату. Этой ночью ему нужно было умереть.                                                                                *** «Яньли? Ты сегодня долго,» — в прихожей через дверь послышался глухой топот, звонкий звук расстегнутого замка и шорох объемистого пальто. «Да, матушка, просто на курсах задержали. Я по дороге перекусила, не голодна. Пойду готовиться». «Что ж». В голосе матери послышалась едва заметная улыбка. «Куда ты? А-Чэн сейчас слишком занят, не отвлекай его». До Цзян Чэна только дошел мягкий звук шагов сестры по направлению к его комнате. Он как наяву увидел, как ее рука замирает рядом с ручкой его двери и опускается. «Хорошо, матушка». Шаги удаляются, и Цзян Чэн снова утыкается в подушку носом. Его комнаты теперь будто не существует для них. Что ж, он этого заслуживает. Он пробуждается только глубокой ночью, когда слышит легкие мягкие шаги на цыпочках рядом со своей кроватью и ощущает, как матрас чуть опускается под чьим-то весом. Вокруг темно, хоть глаз выколи, и из темноты доносится еле слышный шепот. «А—Чэн…» Цзян Чэн вжимается в Яньли так крепко, что можно сломать кости, и какие-то глухие, волчьи рыдания, не похожие даже на плач, вырываются из его груди. Он еле слышно рыдает, уткнувшись ей в плечо, прижимаясь так крепко, что заставляет сестру тихо охнуть и приобнять в ответ. И она ласково гладит Цзян Чэна по спине, другую руку положив ему на голову, и шепчет что-то успокаивающее. Он рассказывает все, ничего не упуская. Его путаный рассказ прерывается слезами и судорожными всхлипами, но Яньли понимает все. И когда рыдания наконец затихают, она все еще не выпускает Цзян Чэна из объятий, и он сам не хочет, чтобы его отпускали, жмется из последних сил, Яньли остается лишь обнять его крепче и шептать, что все будет хорошо. Постепенно дыхание Цзян Чэна выравнивается и сменяется сонным сопением. Яньли замирает, боясь потревожить, осторожно гладит брата по голове. (Обычно она делала так, когда Цзян Чэн был маленьким и ему снился кошмар. Погладь его по голове тогда – и он тут же засыпал, как младенец). Она аккуратно встает с кровати, осторожно спихивает Цзян Чэна с себя, стараясь не разбудить, и, взбив подушку под ним, укрывает его одеялом. Снова садится рядом и смотрит, как Цзян Чэн во сне сворачивается в клубок, сжав в объятиях кусок одеяла. На губах Яньли улыбка, в глазах на момент проглядывает такая неизбывная тоска, что даже темная ночь не в силах скрыть ее. «Все мы в одной лодке, А-Чэн. Я научилась – и ты тоже научишься.»                                                                                 *** Два месяца Цзян Чэн и правда сидел на домашнем обучении и программу этого месяца знал лучше, чем кто-либо из его сверстников. Однако Цзян Чэн показал себя примерным учеником, и скоро гнев матери сменился на… Менее сильный гнев. На милость он не сменялся вообще никогда. Мать со строгой торжественностью объявила, что со следующего учебного года они забирают документы из общеобразовательной школы, и что отныне Цзян Чэн будет учиться в лицее, где даже из самого заядлого хулигана могут сделать благонравного юношу. Цзян Чэн слушал с плохо скрываемой радостью – на волю, наконец-то на волю! Однако его радость слегка омрачилась, когда он узнал о двух особенностях. Количество правил лицея и количество требований в соответствии с этими правилами. По слухам, «5» за четверть выводили не с 4.6, и даже не с 4.75, а с высоченных 4.8! Впрочем, оценки и правила – дело наживное. Главное, он был наконец-то свободен. Каковы же были его радость и удивление, когда, войдя в здание лицея, он увидел знакомое лицо! С криком через весь коридор Вэй Ин кинулся его обнимать, и оба они с грохотом полетели на пол, снеся за собой парту. — И что это черт возьми значит, Цзян Чэн?! Ушел, бросил нас с Незнайкой на произвол судьбы! – Вэй Ин, громко хохоча, бил его в плечо, — как вот мы, думаешь, справлялись без твоего ворч-ай! – Цзян Чэну удалось больно ущипнуть, — без твоих нравоучений! Как вот, думаешь, мы без тебя обходились? Кто должен был наставлять нас на путь истинный и говорить нам, как жить? — Прекрасно вы без меня обходились, не надо тут вешать мне лапшу на уши, — Цзян Чэн ворчал, как всегда, однако улыбку его не мог не заметить никто, — и вообще, черт тебя дери, ты как здесь оказался? Посреди пораженного класса, хранившего испуганное молчание, на полу громоздко лежала парта, рядом с ней валялось два стула и двое парней, всклокоченных, но радостных как в последний раз. — Прошу вас к директору, молодые люди. Цзян Чэн запоздало обернулся на ледяной тон, доносившийся из дверного проема.                                                                                 *** «От вас я другого и не ожидал, что касается Цзян Ваньина… Он еще только первый день в нашем заведении и мог по своей неосмотрительности или недальновидности не ознакомиться с его правилами…» Цзян Чэн сидел, упершись руками в колени и густо краснел. Нарушить столько всего, и в первый же день! В чем-то матушка определенно права, Вэй Ин дурно на него влияет. «Чтобы не допускать подобного впредь, вы, Цзян Ваньин, знакомитесь со всеми правилами сейчас, а именно зачитываете их вслух вашему… товарищу, который будет обязан их пересказать. Кабинет я закрываю и возвращаюсь ровно через два часа.» Дверь за директором закрылась, и Вэй Ин тут же показал средний палец ему вслед. Цзян Чэн поморщился. — Мда… Зачем им вообще столько правил? Я могу понять «не произносите бранных слов», «не роняйте парт», «не портите лицейское имущество», но «не прикасайтесь к товарищам иначе чем путем рукопожатия»? Они думают, мне мужчины нравятся? «Разговаривайте строго на громкости не более…» Черт, забыл… — Ты только что опять нарушил их правила. — Но это беспредел! К тому же, иногда… — Я не про правило «не ругаться», я про правило «знать все правила лицея наизусть, включая нововведенные». Вэй Ин закинул ноги на парту, качаясь на стуле, и нахально улыбнулся. — Ты сорвал мне дневной сон! Я изначально хотел посидеть тут часа два и поспать, а тут приходишь ты и провоцируешь просто безумный мой интерес к тому, что же все-таки с тобой было! Стул грохнул обратно на пол, и теперь Вэй Ин сидел на нем и пронзал Цзян Чэна живым взглядом. Цзян Чэн потупил глаза. — Да ничего особенного. Дома сидел, учился. Теперь, зато, лучше вас всех все знаю, — подобие гордой улыбки проскользнуло на его лице, — Но к тебе у меня вопросов гораздо больше! Рассказывай давай! Все рассказывай! Два часа пролетели незаметно. Юноши во все горло хохотали, то один, то другой время от времени выдавал «да ладно!», «да ври больше, не было такого!». Как оказалось, Вэй Ина после того случая с сигаретой поставили на учет, а потом и вовсе исключили за то, что он взорвал петарду в школьном туалете. — Да не могли тебя исключить за петарду, не ври! – Цзян Чэн сидел, наклонившись вперед и пораженно приоткрыв рот. В глазах его плескалось веселье. — Ну не за одну же… — Вэй Ин состроил невинную физиономию, — один из учителей оказался не в нужное время не в нужном месте. — Пиздец… — Цзян Чэн тут же ойкнул и закрыл рот рукой. – Это ж надо, как не повезло… — Я и говорю. Короче, выперли меня оттуда с потрохами. — А здесь-то ты, черт тебя дери, как оказался, горе луковое? – Цзян Чэн будто бы удрученно приложил руку ко лбу, — петарды им некому в унитазы кидать? — Вот именно! – Вэй Ин выглядел жутко довольным, — кто еще этим заниматься-то будет? Ладно. На самом деле… Я просто сдал у них вступительные. На высший балл! Каково, а? — Да быть такого не может! – Цзян Чэн недоверчиво покачал головой, но внутри у него свернулось что-то неприятное. — Цзян Чэн, мне кажется, ты уж слишком склонен считать меня тупицей, а я не тупица, я лентяй! – Вэй Ин поцыкал и добавил, — и вообще, лучше бы правила читал. Я-то их уже наизусть знаю, а вот тебя старик еще спросит! — Что? Но он же сказал, что ты будешь пересказывать… — Цзян Чэн в недоумении покачал головой. Вэй Ин расселся на стуле с важным учительским видом и снисходительно улыбнулся. — Да будет тебе известно, что когда старик оставляет в комнате двух людей на два часа… Цзян Чэн нахмурился. — Ты что имеешь в виду? — То, что из этих двух правила знать должны оба!