Олений луг

Сентябрь 1879 года.

      Конец сентября пах сырой листвой, яблоками и сладкой тыквой. На ферме Хартли каждый сезон, сменяющий друг друга, отображался разными яркими красками и урожаем. Большую часть отец семейства со старшим сыном продавали в городе, чтобы в редкие вечера семья могла позволить себе целый пир, а женщины — наконец прикупить новые наряды.       Горячее рагу из кролика сегодня было главным блюдом. Элайджа Хартли, поджарый парень лет девятнадцати, с усмешкой потрепал по голове младшую сестру, рассказывая матушке:       — Вика сильно расстроилась, что пришлось убить её любимчика.       — Элайджа! — с возмущением взвизгнула девчонка, вырвавшись из крепких рук брата.       — Это не смешно. Он был таким хорошим.       — Как и рагу из него, — хмыкнул парень, садясь за деревянный стол.       Девочка хотела возразить, но тушёную крольчатину она всё же уважала, да так, что за ушами хрустит. Виктория промолчала с таким видом, будто признала суровую правду и спорить больше не хотела. Только непослушные волосы на макушке поправила и села рядом с братом.       Матушка, Элиза Хартли, наблюдала за этой картиной с привычной усталостью и теплом во взгляде, а потом вернулась к тарелкам и столовым приборам. Первая и самая большая порция всегда ставилась перед главой семьи. Ричард коротко кивнул, не отвлекаясь от разложенной перед ним газеты.       — Дорогой, я же просила не читать за столом, — с укором говорит Элиза, присаживаясь на своё место.       — А когда мне, кроме как за ужином, читать новости? Ты вот знаешь, что от законников сбежало трое человек? Наберут отребье в службу, и вот итог, — Ричард недовольно пошевелил густыми тёмными усами.       Матушка только плечами пожала, но вид её помрачнел, как небо перед сильным ливнем.       Виктория смотрела на отца долго и пристально. Затем с умным видом притянула прядь своих каштановых волос к верхней губе, имитируя усы. Первым заметил Элайджа. Он легонько толкнул сестру локтем в бок, но сам готов был рассмеяться как в последний раз.       — Виктория, не дурачься за столом. Ешь давай, — без злобы указал отец.       Девочка хихикнула, даже не притворяясь, что ей стыдно за пародию на привычку отца. Он хоть и выглядел суровым, мало говорил и особенно страшен был, когда ремонтировал конюшню, но Ричард зол лишь на словах. Или когда руки дотянутся до самогона.       В один из таких дней, когда отец работал молотком и у него явно всё шло не так, как надо, а Виктория и Элайджа прятались в стоге сена, они услышали из уст отца такие гадкие слова, что уши ненароком в трубочку свернулись. А потом Виктория, споткнувшись о хвост спящей овчарки Банши, пожелала, чтобы её в аду черти драли. Не стоит говорить, что услышавшая эту реплику матушка заставила дочь весь вечер читать вслух наискучнейшую литературу под предлогом, чтобы та учила нормальные слова. Мужу тоже досталось. Поэтому о позиции главного в семействе Хартли можно было ещё раз десять подумать.       За столом продолжались непринуждённые разговоры, оговаривались планы на будущее; дополняло голоса тихое потрескивание керосиновой лампы. Вдруг раздался надрывный собачий лай.       — Эта сука с ума сошла, что ли? — напрягся Ричард. Облизнув губы, он повернул голову к входной двери, что вела на крылечко, где всегда ночевала овчарка.       — Банши уже старая, всё может быть, — Элайджа не придал этому значения, предпочитая стащить из-под носа Виктории корку хлеба.       Затем наступило короткое затишье, за ним — рычание и скулёж. Банши так не скулила с того момента, как её нашёл Ричард, щенком, оторванным от мамкиной сиськи. Моментом все живые звуки оборвались на самой грустной ноте.       — Элайджа. С сестрой — в погреб. Быстро, — приказал Ричард, вскочив со стула. Мужчина моментально стал словно высеченный из камня. В два шага оказался у камина, схватил ружьё и направил его в сторону двери.       Элиза с ужасом посмотрела на детей. Поспешно встала, схватила сына под руку и хотела силой уже тащить в другую комнату, где под полом был погреб. Но она не успела. Дверь слетела с петель. Ричард, не глядя, попытался выстрелить в тень, восставшую в дверном проёме, но воспламенения пороха не произошло, и выстрела не последовало.       Виктория знала, как звучит выстрел из ружья отца. Он громогласный, поднимающий целые стаи птиц, что прячутся в лесу. Она ждала его, но прозвучал совсем другой — грязный, оглушающий и очень-очень быстрый.       В ту же самую секунду отец падает на пол. На старой серой рубахе расцвёл уродливый алый цветок. Бум! Ричард бьётся головой о половицы. Виктория с трудом понимает, что происходит. В дом ворвались трое незнакомцев, и все с оружием. Отец лежит на полу. Дёргается, как курица без головы. Брат прячет её за своей спиной. Слышится крик матушки. Позабыв обо всём, она кинулась к мужу, издавая такие страшные звуки, что Виктория сама готова была разрыдаться. От шока, от практически осязаемой боли матушки. Тут чужак, уродливо усмехнувшись, одним точным ударом приклада бьёт маму по голове, чуть левее уха. Хрясь! И матушка тяжело падает папе на спину.       Виктория в моменте забыла, что значит дышать. В груди горело огнём от ужаса, болело сердце, точно рёбра стали меньше и органам было тесно. Тяжело дыша носом и дрожа подобно новорождённому телёнку, девочка вцепилась тонкими пальцами в рубашку брата. Она чувствует, что вот-вот — и он ринется вперёд. Чувствует, как его взвинченное пружиной тело накаляется адреналином.       — Принимайте гостей, детишки, — прохрипел прокуренным голосом самый тощий, но с парадоксально круглым пивным животом каторжник, — а то мамашка ваша, ну, не в состоянии.       Он фыркнул, явно считая картину смешной. За ним ещё двое, успевшие разойтись по сторонам, коротко усмехнулись. У всех на поясах были пушки, полные свинца. Однозначно украденные у законников.       Элайджа, не думая, оттолкнул от себя сестру. Едва она успела укрыться за балкой, как Элайджа зверем кинулся к ближайшему мужчине и попытался нанести мощный боковой удар. На мгновение девочка поверила, что у брата всё получится. Он сильный! Когда жеребёнок Мглы повредил копыто, именно Элайджа на руках нёс его в конюшню с поляны неподалёку. Именно Элайджа катал на плечах четырнадцатилетнюю сестру.       Но мужчина даже бровью не повёл. Вывернул кисть и дважды выстрелил от бедра. Парень замер. Всем своим нутром отрицая случившееся, попытался сделать пару тяжёлых шагов. Виктория проследила взглядом за каждым движением: как его колени подогнулись, и он рухнул на пол, прильнув к влажной от крови отца половице. Его аккуратное бледное лицо с гримасой гнева и сожаления скрылось от взгляда девочки. Словно извиняясь.       — Ну, э, как бы сказать, он пытался, да, Клайд? — иронизирует убийца, поворачиваясь к толстому товарищу.       — Дурак пацан, — пожал плечами Клайд, потирая сальную шею грязной ладонью. — Слушай, Эрик, а что с девкой делать будем? С виду мелкая ещё, а я с детьми больше дел не имею.       Виктория не сводила глаз с брата. Ничего не слышала. Даже собственное дыхание казалось чужим, далёким, как шелест листьев. Мысли бежать не возникло. Зачем? Куда? Последняя Хартли, пока не осознавая этого, никак не отреагировала, что чьи-то жилистые руки схватили её, повалили на пол, как мешок с картошкой. В нос ударил запах пота, крови и мочи. В глазах потемнело от страха. Конечности сковало. Виктория зажмурилась до разноцветных кругов, не издавая при этом ни звука.       Казалось, что происходящее было где-то за пределами тела и сознания. Что вовсе не её худощавые руки заломали за спиной, что не её ободранные ноги развели в стороны, что не Викторию сейчас поспешно пытались раздеть пропахшие табаком руки, разрывая лёгкое ситцевое платье. Девочка по-прежнему не кричала, и слёзы не текли по щекам. Сквозь пелену страха слышно нетерпеливое дыхание ублюдков. Один из них, грязно ругаясь, никак не может справиться с собственной пряжкой на поясе.       Минута. Две. По ощущениям Виктории — целая вечность. И вот девичьи ноги развели так, словно её собирались вешать, как козлёнка на убой.       Раздался выстрел. Не тот, что означал начало трагедии. Этот поставил точку. Виктория широко раскрыла глаза, точно очнувшись от кошмара, только потому, что ощутила, как её лицо окропило каплями кровавого дождя. Каторжник с зияющей дырой во лбу грохнулся на пол рядом с ней.       Суета не успела начаться, как в доме стало тремя трупами больше. В дверном проёме призраками появилось двое незнакомцев. Их не заметили сразу. Этого мгновения хватило, чтобы казнить недоумков, умеющих стрелять разве что по стеклянным бутылкам. Когда Клайд увидел мгновенную смерть товарища, он окаменел. Потянулся за револьвером за своим поясом и закричал нечто бессвязное. Но тут же словил пулю в грудь. Он выдал противнейший звук, что-то между всхлипом и визгом, а потом упал навзничь, так и не выстрелив.       Последний мясник ринулся бежать, явно расценивая свои шансы против двоих стрелков и понимая, что пьяная потрясучка — явно не его козырь в рукаве на такие случаи. Пуля вошла ему ровно меж лопаток, пока он стремился выпрыгнуть в окно. Мужчина упал, ударившись о стену. Голова стукнулась, как перезрелая тыква, о деревянный пол и оставила за собой тёмный след на дереве.       Девочке повезло, что громила со спущенными штанами рухнул рядом. Виктория отползла к стене, дрожащими руками прижимая к груди ошмётки любимого платья. Вокруг царил хаос. Только днём матушка усердно мыла полы, как она любила, прямо до блеска и стойкого запаха влаги. Сейчас влага больше душила, чем освежала, и стоял запах крови. Уютная столовая всего за час превратилась в настоящую скотобойню.       Хартли беззвучно вздрогнула, услышав голос.       — Датч, тут девчонка. Живая, — парень лет шестнадцати, не более, смотрел прямо на комок страха в крови и ошмётках одежды. Он не подходил, не протягивал рук. Просто стоял, ожидая.       Слева от него появился тот самый Датч. Молодой, с нечитаемым выражением на лице. Интерес? Жалость? Глаза были слишком тёмными, чтоб их понять. Проследив за совершенно стеклянным взором девочки, он спрятал револьвер в кобуру и показал ей раскрытые ладони. Они были не чище, чем у мёртвых каторжников, да и Виктория не думала об этом. Она вообще ни о чём не думала.       — Не бойся, маленькая. С ними всё кончено.       Если бы только ощущение реальности у девочки не было сейчас где-то за пределами этого дома, она бы удивилась, что такой мужчина обращался к ней. Датч выглядел богатым, как могло показаться, но скорее не материально, а на харизму, коей и обладал.       Его спутник, напротив, казалось, не хотел более находиться в старом домике с кучей трупов. В невыспавшихся глазах мелькнуло нечто напоминающее жалость? Отвращением это не назвать, особенно когда он, кивнув Датчу, осторожно приблизился к Виктории.       — Что нам с ней делать? — голос парня прозвучал с характерной для его возраста ломаной хрипотцой.       Сирота молча следит глазами за этой неподходящей под привычную картину мира парочкой чужаков и, когда заметила, что речь явно шла о ней, с большим напряжением стала слушать их диалог. Она была похожа на потерянного щенка, что, поджав хвост и прижав уши к голове, с опаской ждёт, пытаясь осознать, что происходит и не нужно ли сорваться с места в панике.       — Просто ужасно, что здесь произошло, — Датч окинул взглядом остатки картины семейной идиллии: опрокинутый на пол казанок с едой, содержимое которого, лёжа в черноте крови, напоминало рвоту больного язвой желудка. — Мы помогаем тем, кто этого заслуживает. Помни это, Артур.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Мы забираем эту бедняжку.