Искупление кровью

Я читала Ври, и сейчас заканчиваю второй том, идея моей подруги, она и предложила эту идею. Воздух пах прелыми листьями и бензином. Осень в Южной Каролине была обманчиво теплой, но вечерами от реки тянуло промозглой сыростью, пробирающей до костей. Габриэль стоял у витрины круглосуточного магазинчика, разглядывая размытое отражение своих кед. Ему было шестнадцать, и мир до сих пор ощущался как чужая, плохо подогнанная одежда. Он прятался в капюшоне толстовки, как в раковине, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве. Жан просил не уходить далеко. Нил просто молча посмотрел на него перед уходом — своим обычным взглядом, от которого Габриэлю всегда хотелось сжаться. Не потому что Нил был жестоким. Наоборот. Взгляд был слишком прямым, слишком видящим. Габриэль не выносил, когда его видели. Особенно мужчины. Он не заметил, откуда тот появился. Просто тень отделилась от кирпичной стены, и воздух вокруг сгустился, став вязким, как сироп. — Эй, красавчик. Заблудился? Голос был низким, с приторной ласковостью, от которой у Габриэля мгновенно похолодело в животе. Мужчина был крупным, от него пахло потом и дешевым пивом. Он преградил путь, и рука его легла Габриэлю на плечо — тяжелая, чужая, непрошеная. Прикосновение, которое обожгло даже сквозь толстую ткань толстовки. Габриэль застыл. Ноги словно приросли к тротуару, голос пропал. Он снова стал тем одиннадцатилетним мальчиком в темной комнате, где единственным звуком был его собственный сдавленный плач, который никто не слышал. Перед глазами поплыли черные точки. Он не мог дышать. Рука скользнула с плеча на шею, пытаясь залезть под капюшон, пальцы сжались на загривке, и прикосновение было влажным и мерзким. — Какой же ты хорошенький... Не бойся. Он не боялся. Он умирал. Прямо здесь, на залитой неоном улице, его сознание сворачивалось в крошечную, дрожащую точку, оставляя тело на растерзание, как это было уже однажды. Он даже не мог закричать. А потом давление исчезло. Резко, грубо. Звук, с которым мужчину оторвали от него, был похож на звук рвущейся ткани. Габриэль пошатнулся и упал на колени, инстинктивно закрывая голову руками, готовый к удару, к боли, к чему угодно, кроме того, что последовало. Звуки были ужасными. Нечеловеческими. Хрип, сдавленный булькающий вскрик и глухие, размеренные, совершенно жуткие в своей механистичности удары. Это не была драка. Это была казнь. Габриэль заставил себя поднять голову, и мир накренился. Нил. Он был похож на дьявола, вышедшего из тени. Ни одного лишнего движения. Мужчина, который только что хватал Габриэля, теперь был прижат лицом к грязному асфальту, и Нил, сидя на нем сверху, спокойно и методично душил его. В тусклом свете фонарей блеснуло лезвие. Короткое, хищное. Нил не колебался ни секунды. Движение было почти неуловимым — быстрый, точный разрез, и фонтан темной, почти черной в свете вывески крови хлынул на тротуар. Мужчина дернулся пару раз и затих, захлебнувшись собственной кровью. Нил выпрямился. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было белым, как бумага, а голубые глаза горели холодной, потусторонней яростью. Он был весь в крови. Она была на его руках, на груди, даже на щеке. Он посмотрел на мертвое тело, потом на свои руки, и его лицо на мгновение исказилось — не отвращением, а какой-то страшной, усталой обреченностью. А потом он посмотрел на Габриэля. И ярость исчезла. Сменилась чем-то, что Габриэль отказывался понимать все те годы, что знал Нила. — Габриэль, — голос Нила был хриплым и странно безжизненным, но в нем звучала настойчивость. — Габриэль, он мертв. Он больше никого не тронет. Ты меня слышишь? Он мертв. Но Габриэль не слышал. Он смотрел на кровь, растекающуюся лужей, и не мог вдохнуть. Мир сузился до этого пятна. До воспоминания о чужих руках на своем теле. Он начал дрожать, сначала мелко, потом все сильнее и сильнее, зубы застучали, а из горла вырвался тонкий, скулящий звук. Слезы градом покатились по щекам, но он не замечал их. — Эй, эй, посмотри на меня. — Нил медленно, держа окровавленные руки на виду, подошел ближе и опустился перед ним на корточки. Он не пытался прикоснуться. Просто сидел на уровне его глаз, перекрывая обзор на труп. — Он не прикасается к тебе. Он больше никогда ни к кому не прикоснется. Ты в безопасности. Жан сейчас приедет, он уже едет. Безопасность. Это слово ничего не значило для Габриэля. Безопасности не существовало. Существовала только боль и страх. Он смотрел на руки Нила — те самые руки, которые только что лишили человека жизни, руки, которые могли бы быть оружием против него самого. Смотрел и ждал. Ждал, что эти руки схватят его, причинят боль. Потому что так было всегда. Потому что мужчины делают больно. — Ты... — прошептал он, заикаясь. — Ты убил... его. — Да, — спокойно ответил Нил. В его голосе не было ни сожаления, ни гордости. Простая констатация факта. — Он хотел забрать тебя. А я не отдаю то, что принадлежит моей семье. Семья. Габриэль был частью семьи Нила. Он знал это умом. Знал, что Нил женился на Жане три года назад, что Нил никогда, ни разу не сделал ему больно, что Нил всегда стучал, прежде чем войти в его комнату, и всегда садился так, чтобы между ними было расстояние. Но знание и вера — разные вещи. Его тело до сих пор помнило другое, и оно кричало об опасности при виде мужчины с кровью на руках. Но Нил не двигался. Он просто ждал. Терпеливо, как ждут пугливое животное. И от этого терпения, от этой несвойственной ему неподвижности плотина внутри Габриэля наконец рухнула. С диким, неконтролируемым воплем он рванулся вперед. Не от Нила. К нему. Он врезался в его грудь, в кровь, в запах пота и смерти, и вцепился в его куртку мертвой хваткой, заходясь в истошных рыданиях. Это было первое объятие. Первое добровольное прикосновение к мужчине с тех пор, как ему было одиннадцать. Нил замер. Габриэль почувствовал, как все его мышцы напряглись от неожиданности. Это длилось целую вечность, а потом руки Нила — те самые, окровавленные, страшные руки — медленно и невероятно осторожно сомкнулись у него на спине. Одна легла между лопаток, другая — на затылок, поверх капюшона. Не сжимала, не ограничивала. Просто держала. Ограждала от всего мира. — Все кончено, — прошептал Нил куда-то в макушку Габриэля. Его голос прерывался, и Габриэль с потрясением понял, что Нил тоже плачет. Молча, почти незаметно, но его дыхание сбивалось так же, как и у него самого. — Все кончено, Габриэль. Я здесь. Я тебя не оставлю. Ты в безопасности. Ты всегда в безопасности, когда я рядом. Слышишь? Всегда. Габриэль не мог ответить. Он ревел, захлебываясь слезами и слизью, пачкая кровью Нила свое лицо, и чувствовал, как этот запах — запах насильственной смерти — почему-то пахнет защитой. Он вжимался в человека, которого боялся больше всего на свете, в человека, который только что ради него переступил последнюю черту, и впервые за пять лет не чувствовал себя одиноким. Он не знал, сколько они так просидели. Колени затекли, холод от асфальта пробрался под джинсы. Вдалеке завыли сирены, но Нил даже не пошевелился. Он продолжал гладить Габриэля по спине — неумело, немного механически, но не переставая. Эта монотонность успокаивала. Наконец, звук тормозов разрезал тишину. Хлопнула дверь, и раздался голос, который Габриэль узнал бы из тысячи. Голос, который был его единственной опорой в аду. — Mon Dieu... Нил! Габриэль! Жан бежал к ним. Его лицо, когда он увидел лужу крови, тело и двух перепачканных людей на тротуаре, исказилось от ужаса. Он упал перед ними на колени, его руки порхали над Габриэлем, не решаясь прикоснуться, как будто он мог рассыпаться. — Он в порядке, — глухо сказал Нил, не поднимая головы. — Это не его кровь. Я... я успел. Жан встретился взглядом с Нилом. В этом взгляде был целый разговор. Боль, благодарность, ужас и любовь, такая глубокая, что на нее было больно смотреть. Жан медленно кивнул, и только тогда обнял их обоих, дрожа всем телом. — Мой маленький... — шептал он по-французски, целуя Габриэля в висок. — Мой храбрый, храбрый мальчик. Ты жив. Ты жив... Сирены приближались. Нил наконец пошевелился, бережно разжимая объятия. Габриэль издал протестующий звук и еще сильнее вцепился в него. — Габриэль, — тихо, но твердо сказал Нил. — Мне нужно встать. Приедет полиция. Ты пойдешь с Жаном, хорошо? Тебе нужно домой, в тепло. — Нет, — выдавил Габриэль, впервые за вечер произнося что-то членораздельное. — Они тебя заберут. — Не заберут, — спокойно солгал Нил. — Я обо всем позабочусь. Я всегда обо всем забочусь. Просто... иди с Жаном. Пожалуйста. Жан взял Габриэля за плечи, пытаясь оторвать от Нила, но Габриэль внезапно отстранился сам. Он посмотрел Нилу прямо в глаза — впервые за все годы их знакомства его взгляд не бегал, не прятался. Заплаканный, опухший, дрожащий, он смотрел на человека, который только что убил ради него, и видел не монстра. Видел брата. — Спасибо, — прошептал он. Слово было простым, но в устах того, кто пять лет хранил молчание, оно весило тонну. Нил моргнул. Его губы дрогнули в подобии улыбки — кривой, болезненной, но настоящей. — Всегда, — ответил он. И это было обещание. Жан уводил его, обнимая за плечи, заслоняя собой от мигалок и чужих глаз, а Габриэль, уткнувшись носом в родное плечо брата, чувствовал на языке привкус железа и соли. Привкус свободы. Он знал, что путь еще долог. Что завтра снова будет страшно, что ночные кошмары никуда не денутся. Но сегодня, впервые за долгое, чертовски долгое время, он поверил. Поверил, что у него есть семья. И что мужчина, чьи руки в крови, может быть не палачом, а спасителем.