sharp in wind

Крыльцо местной больницы – далеко не самое лучшее место для того, чтобы думать над тем куда её завела жизнь, однако и капитан Ахаб не была обычным человеком, чтобы следовать по давным-давно протоптанной дорожке. Обычно этим занимались у кабинетов врачей сразу после приёма, или уже дома, или ещё в каком-нибудь другом месте. Уж точно не стоя у ступенек обыкновенной каменной лестницы, думая над такой обыкновенной задачкой, как «спуститься вниз, не переломав хребет». «Бывший капитан,» - напомнила сама себе женщина, в конце концов вздыхая, смирившись, и поворачиваясь к старому и ржавому пандусу, ведущему к такой желанной земле. На нём было несколько поворотов для «удобства» и сжимания пространства, которое он мог занимать, а потому даже спуск по нему означал маленькое приключение. Ну, не лыком шиты – и не через такое приходилось проходить. Честно говоря, Ахаб сама не до конца понимает, как оказалась в этой ситуации. Море всегда было её родной стихией, её домом. Единственным местом, в котором она могла с гордостью расправить плечи, не боясь зацепить макушкой потолок или перекладину; в котором её голос мог развернуться хоть на добрый километр вокруг, где правила были не формальностью, а жизненной необходимостью. У всего было своё назначение, и любая лишняя ерунда выбрасывалась, чтобы не занимать пространство (будь то ментальное или физическое). И даже оно, море, такое нежно любимое и всеобъемлющее, её предало. Она не помнит, как так вышло. Точнее, всё ужасно сильно смазалось. Мигрени особенно разыгрались в тот кошмарный шторм, она не могла слышать своих матросов за рёвом стихии и стуком крови в ушах, их неожиданно дёрнуло в сторону – и вот, она уже болталась где-то между жизнью и смертью, между бортом и скалами. Уже позже, когда она лежала в больнице на суше, а юристы понемногу собирали это дело по кусочкам, было установлено – её вины в произошедшей ситуации не было. Это была простая осечка, стоившая бедному Старбаку целый моток нервов, а ей – ноги и лицензии. Последнее, конечно, было формальностью – хрен кто пустит капитана, даже самого матёрого и умелого, в море с считай, что открытой раной в плавание. … Как бы ей не хотелось обратного. Конечно. Это было бы самым настоящим безумием. Но разве Ахаб не была всегда той, кто это безумие творит? В любом случае, сейчас тем ещё безумием было для неё сначала спуститься с пандуса и при этом не угодить единственным ботинком в лужу, не свалившись из-за перевешивающего за спиной рюкзака. Господи, до чего она докатилась. Эта мысль совершенно не могла её отпустить. Последняя неделя была проведена в белых и противно пахнущих палатах между не жизнью и смертью, а между сумбурными снами и совершенно осточертевшей явью, в которой врачи раз за разом пытались ей что-то вталдычить. Каждый – своё. Кто-то про то что её жизнь теперь очень изменится и придётся сменить ряд привычек, кто-то – что фантомные боли нормальны и ей стоит начать курс психотерапии, кто-то всё же говорил о чём-то более менее полезном и объяснял ей принципы ухода за культёй и как стоит её правильно перевязывать, чтобы не образовывалось отёков. Что там было про компрессионные чулки? Впрочем, вот об этом ей оставили небольшой буклет, так что в голове держать не обязательно. Пока что. Даже дивные дары природы начала мая не могли разогнать тучи над головой «старой капитанши», как она себя иногда называла, пусть она и была довольно далека от этой самой старости. Едва преодолев отметку в сорок два года, она уже заимела среди капитанов репутацию той ещё жуткой гарпии, которая никого не боится. Ни штормов, ни проблем, ни сжатых сроков, ни въедливых клиентов – её остроносый «Пекод» был готов преодолевать километры за считаные часы, лютую непогоду за минуты с минимальными потерями. Ахаб была словно рождена в морской стихие, и всё в её внешности на это указывало. Острый с горбинкой нос, словно бы прорезающий встречный ветер в непогоду; вечно прищуренные от жестокого солнца посеревшие со временем глаза, в которых ещё осталась грязная голубизна, если вглядеться; когда-то розово-бледная, сейчас глубоко загоревшая кожа, покрытая самыми разнообразными шрамами. Всё в внешнем виде Ахаб, начиная с её широких и сдавленных работой рук, заканчивая пугающе большим ростом, говорило о несломимости капитана и её готовности преодолевать любые трудности, которые бы не бросила ей в лицо проказница-фортуна. … май. Уже май. Чёрт побери, сколько она вообще пролежала здесь? Ахаб остановилась, тяжело выдыхая, и закрыв на секунду глаза. Почему-то в открытом море терпеть сверкающее и отражающееся в волнах солнце всегда было гораздо легче, чем на земле. В океане оно игриво поблескивало, в то время как здесь оно втупую било и резало, словно бы насмехаясь над размякшей и усталой «морской волчицей». Это было почти позорно – пройти все семь океанов, побывать на каждом материке, чтобы сейчас стоять и пытаться вспомнить как дышать, пока даже само Солнце, эта глупая, несносная звезда указывала, где отныне её место. Нет. Сдаваться так просто нельзя. Наверное, со стороны это выглядело очень глупо. Какая-то одинокая, обёрнутая в чёрное пальто как в ковёр, полуседая женщина с косой до поясницы стояла посреди предбольничного двора, стискивая в одной из рук костыль и едва заметно пошатываясь на ещё не прогретом ветру. Не то чтобы Ахаб не привыкла чувствовать себя глупой – в чужих глазах, разумеется. Просто сейчас это ощущалось особенно остро. Нет, нельзя смотреть на других людей. Нельзя видеть их счастье или горечь, совсем точно не стоит обращать внимание на их разговоры или занятия. Так она только совсем размякнет. Ахаб внезапно пробрала страшная злость, и она, сжав на секунду костыль до белых костяшек, решительно зашагала вперёд. Ну, насколько она вообще могла себе это позволить, будучи отныне калекой, и отказавшись от инвалидного кресла – будет она ещё унижаться и скрипеть колёсиками по мостовым, ага, щщас. Уж лучше люди будут думать, что она просто хромает, пока одна из штанин пусто болтается, чем будут поднимать к ней свои жалостливые и мерзкие взгляды. Нет, о нет. Она этого им не позволит. Её прибытие в родные земли было омрачено не только самим обстоятельством, под влиянием которого Ахаб вообще оказалась на земле на всего лишь одной ногой, но и тем, что это вообще был за город. Её родные края, из которых она со всей скоростью делала (ха) ноги, и о которых иногда вспоминала в ледяные и глубокие ночи на краю мира, когда собственное одиночество ощущалось так остро и ярко, словно бы его можно было взять в руки и изрезать ножом, и всё равно его не становилось меньше. Даже тогда она не позволяла слезам пролиться из её злых и колючих глаз. Не позволит и сейчас. Капитан шла, не поднимая взгляд выше чужих колен. Несмотря на мысленные самоподбадривания, в стиле «да чтоб им всем пусто было» и «всё равно ведь вернусь, и чхать я хотела на то, что эти паскуды скажут», настроение у неё всё равно было наипротивнейшим. Одно радовало – не было дождя, хотя в висках уже начинало подозрительно покалывать, и обезболивающее до сих пор действовало на её ногу. По крайней мере она не чувствовала, как швы впиваются в рану, и это уже позволяло ей идти более-менее ровным ходом. Шаг. Переставить костыль (Да, один. Кто она, физически отлично развитая морячка, проходившая неоднократно мыс Горн и ещё туеву кучу проблем, или соплячка какая?). Подтянуться. Сделать ещё один шаг. Это было почти успокаивающе – смотреть, чтобы под костылём случайно не оказалось камня, или чтобы на пешеходном переходе наконец загорелся зелёный. Легко было забыть про взгляды окружающих, пока её ждала такая важная и сложная миссия, как добраться хотя бы до метро. Её машина, скорее всего, как стояла – так и стоит на давным-давно забитом за ней парковочном месте у дома, и всё, что ей нужно было – это просто добраться до ближайшей станции, от которой можно будет как-нибудь доковылять и до квартирки. Она старалась не думать, как будет спускаться по лестнице уже в метро, где она была раз в восемь длиннее больничной, и как потом будет подниматься. Всему своё время, решать проблемы надо поступательно, иначе она прямо здесь сядет и попытается задушиться лямкой от рюкзака. Да, прямо здесь, посреди улицы – кто ей запретит? Правильно, она сама. Слишком много будет чести прохожим увидеть, как страдает капитан Ахаб. ……. Бывший капитан Ахаб. На ближайший год так точно. Это было даже не унизительно. Это было просто больно. Она была возмущена, совершенно фрустрирована, и всё чего она хотела – чтобы всё это оказалось обыкновенной галлюцинацией, старой доброй белочкой, которая рано или поздно настигает каждого моряка. Вдруг ей просто кто-то во сне свалился на ногу, и именно поэтому она перестала её ощущать? Это было бы очень, очень славно. О, Господи, как бы она хотела, чтобы это было просто одним большим и сумбурным сном, тем более что чем дольше она шла – тем больше дорога и всё вокруг начинало смазываться. Яркое солнце, гул толпы, задорное и такое неприятное пищание птиц, знакомый и режущий по самому сердцу запах морского бриза – всё это не просто действовало ей на нервы, а вводило в подобное трансу состояние. Медитативность движений не добавляла чёткости, и капитан, полностью уйдя головой в свои мысли, совсем перестала обращать внимание на действительность. Задумчива она была не только потому, что вспоминала, как ей вообще добраться до дома, но и потому что улицы эти навевали ей тот самый неприятный тип ностальгии, от которого сердце сжималось в горьком предчувствии чего-то страш-       - … да, это мадам Замза. Вы же сами-.. Противный скрежет костыля по острому камню. Ахаб пытается по привычке выставить ногу вперёд, слишком поздно понимая, что подставлять ей нечего. Морок перед глазами словно мгновенно срывают, вытаскивая её на поверхность.       - ГЕР--- Воздух словно выбивается из лёгких одним ударом, когда Ахаб всё же валится на землю. Из плюсов – она падает на плечо, успев сгруппироваться, и не встретив каменную мостовую своим шикарным носом. Из минусов – невозможно не заметить падение человека её роста, и вокруг тут же звучат шокированные ахи и вздохи, когда она едва не отдавливает своей головой кому-то лодыжку. Это было. Неприятно. И хуже всего, что Ахаб всё же успела зацепиться взглядом за ту, из-за кого оказалась теперь на земле, распластанная, будто бы рыба на разделочной доске. Германн. Германн Замза. Это крах. Конец. Полный капут. Всё, фенита ля комедия, закрывайте шторы, где там её рюкзак, Ахаб срочно нужно притвориться мёртвой, пока ей не пришлось встретиться с ней глазами. Оказывается, в состоянии беспамятства и в попытке доковылять до метро, капитан вновь оказалась недалеко от пристани – оттуда и лёгкий морской бриз, больше похожий на дразнящее предчувствие чего-то приятного. Оттуда же и камни под ногами вместо нормального асфальта, и целый ряд кафешек или других около туристических заведений неподалёку – надо же людям как-то наживаться на приезжих, которые только-только прибыли и смотрят, где бы унять последствия морской болезни с помощью свежей воды или поискать, где же еда дешевле, чем на неповоротливом и ленивом корабле-перевозчике. О, как Ахаб хотела бы оказаться сейчас одним из этих камней, как хотела бы слиться всей своей серостью и отчаянием с этой бренной мостовой, забыть про то что она вообще существует, стереть всю свою личность и забыть, что значит эта едва не слетевшая с её макушки фуражка, как…       - Ахаб! Сколько лет, сколько зим! Ты чего тут.. Капитан могла буквально ощутить, как прилившая к ушам кровь жжёт их. Не поднимай взгляд. Что угодно, только не поднимай взгляд. Даже не ду…       - Как ты, не ушиблась? Что вообще… Взгляд поднять в конце концов пришлось. Невежливо же игнорировать такую даму. Даже если от её вида перехватывает дыхание, и Ахаб кажется, что её сердце вновь стало сердцем корабля, и разгоняется теперь до полного хода. … Германн Замза была её старой подругой, с которой они расстались на не самой доброй ноте. Вернее даже будет сказать, что этой ноты вообще не прозвучало – они слишком отдалились друг от друга, каждая занялась своей жизнью, и в одно горькое утро Ахаб встала, собралась, села на свой корабль, и оборвала с ней все возможные связи – от старого адреса до номера телефона. У неё были свои причины для этого поступка, которые ей до сих пор было невыносимо больно вспоминать, и сейчас Ахаб предпочитала не думать об этом времени. Это и было причиной, по которой она шла в таком мороке – вероятность нахождения Германн в этом городе была далеко не самой маленькой, учитывая её приверженность и любовь к стабильности, так что был вполне реальный шанс случайно с ней столкнуться. Ахаб знала об этом шансе. Она не подозревала, что он был настолько велик. Чёрт побери. Она всё ещё ужасная трусиха.       - Ты… О боже, что с твоей ногой?! Вдох. Выдох. Ахаб криво улыбается.       - Ну, будь она на месте – я бы предпочла тебе поклониться, а не так похабно падать на камни. Не поможешь? Вокруг уже начала собираться кучка людей, с любопытством поглядывая ей на спину, и Ахаб поспешила хотя бы сесть, чтобы подтянуть к себе колени. Германн, святая женщина, тут же кивнула и протянула ей открытую ладонь. … как хорошо, что капитан всё ещё в перчатках. Она всё ещё не смотрела выше чужих колен, когда Германн помогла подняться, и довела до сидячих мест у какой-то кафешки, посадив её напротив себя. На соседнем стуле лежала её сумка, на столе – наполовину выпитая кружка какого-то кофе и её всё ещё включённый телефон с открытой книгой контактов. Ахаб тяжело выдохнула, снимая с плеч рюкзак и кладя его на другой стул, пытаясь примостить куда-то туда же костыль. Чёрт, у неё ведь теперь рукав в пыли. И штаны наверняка. Ну и позор. Итак. Ей надо было как-то объясниться, и перед этим хотя бы взглянуть подруге в глаза. Нет. Она не может. Германн смотрела на неё слишком… ласково. Слишком спокойно. Боже, она сейчас прямо здесь и умрёт. За прошедшие с их последней встречи годы нежная подруга сердца её изменилась исключительно в лучшую сторону, чего точно нельзя было сказать о самой Ахаб. Было даже удивительно, как она узнала свою капитаншу. Саму же мадам Замзу не узнать было невозможно. У неё были всё те же яркие зелёные глаза, длинные, своеобразно убранные тёмные волосы, и лицо, о, это лицо!.. Сколько раз в своих мечтах Ахаб осторожно брала его в свои руки, и целовала, целовала пока рассвет не плеснёт по ней осторожными лучами, заставляя проснуться в одинокой кровати!.. Многие бы сказали, что мадам Замза внешности была довольно заурядной. Немного высокая, слегка полная из-за сидячего образа жизни, вся какая-то ледяная и вечно спокойная, что автоматически ставило её выше, чем все вокруг. Только разве что глаза у неё были выделяющиеся – колючие, острые, чрезвычайно внимательные. Ахаб была готова слать к чёрту всех, кто хоть что-то говорил про Германн плохого, и носить её на руках что словесно, что физически. Это и была причина, по которой она так резко всё оборвала. Она знала, что если бы Германн хотела – она бы давным-давно её нашла, но у неё, видимо, просто не возникло такого желания. Ей просто не понадобилось этого. И если она не захотела пускать Ахаб в свою жизнь тогда, десять лет назад… что ж. видимо, так было надо. А теперь вот. Они сидят друг напротив друга, капитан неловко сложила руки перед собой в замок, и не знает, как начать этот разговор.       - .. Прости, что так тебя вырвала, – слова совсем не хотели идти из глотки. – ты, кажется, была занята?       - О, нет, не беспокойся об этом, – женщина мягко улыбнулась, чуть качнув головой. – Эта встреча уже накрылась, так что я сегодня свободна, словно птица в небесах. Что больше беспокоит меня, – она выключила телефон, теперь уже щуря глаза на подругу. – так это то, где ты всё это время пропадала. И всё же, что с твоей ногой? Почти несдержанное любопытство. Ледяная маска, которая спадала практически сразу же, стоило Германн оказаться с ней наедине. Несколько льстило, что она до сих пор так доверяла своей морячке, сколько бы времени не прошло. Впрочем, она всё ещё держала небольшую дистанцию – пыталась понять, как сильно изменилась сама Ахаб. … изменилась внутренне, если быть точнее. Она почти чувствовала, как её изучают с отрешённым любопытством.       - … И почему у тебя пропали веснушки. Ах. Всё та же старая-добрая въедливая Германн.       - Ну, начнём с того, что веснушки у меня пропали из-за загара, – усмехнулась капитан, снова вздыхая и опуская взгляд. – Что до ноги… Конечность напомнила о себе неприятным нытьём. Капитан начинала подозревать, что её правда где-то прокляли, потому что если обезболивающий эффект пропадёт прямо во время встречи с Германн – это будет полной катастрофой и замечательной вишенкой на торте этого и без того поганого дня, состоящего из слоёв чередовавшихся хороших и плохих событий.       - .. Можно сказать, производственная авария. – слова подбирались несколько с трудом, потому что назвать это «несчастным случаем» язык не поворачивался. Это было просто тупой осечкой, за которую ей было ужасно стыдно. – Во всяком случае, так будет гораздо понятнее. А ещё из-за неё я тут застряла на ближайший год, и… Слова неожиданно застряли в горле. Нет. Чёрт побери, только не сейчас, только не от Германн. Ей пришлось почти срочно закрыть глаза, потому что одно случайное их поднятие – и позвоночник словно бы прошибло молнией от смеси стыда, смущения и страха. Сочувствие. В этих внимательных, так горячо любимых сквозь года глазах она увидела сочувствие. Кому она сочувствовала? Ей? Этой потрёпанной, покалеченной неудачнице? Насколько же были плохи её дела, если вместо сардонической ухмылки или простого удивления она увидела считай что жалость к себе? Ахаб тяжело вздохнула в очередной (уже непонятно какой за весь день) раз, хватаясь за переносицу. Она слишком быстро замолчала.       - .. Не знаю уж, куда себя деть в это время, но что-нибудь придумаю. Где наша не пропадала, правда, Герм? Германн в ответ не улыбается. Вместо этого она задумчиво подносит ко рту кружку и задумчиво кивает.       - .. Знаешь, – спустя несколько мучительно долгих секунд начала она, отхлебнув кофе. Ахаб очень старалась не смотреть на след чёрной помады, оставшийся на ней. – я думала, что мы с тобой больше никогда не пересечёмся. К нытью в ноге прибавилось паскудное и пугающее нытьё в сердце, словно его медленно и жестоко стискивают в кулак с явным желанием не оставить после него ничего целого.       - … Но, видимо, судьба решила побыть немного благосклонной к нам обеим сегодня. Говоришь, тебе некуда приткнуться? Чёрт побери. Кто вообще так говорит. Медленно воздух сквозь зубы, она не должна показать, что ей страшно или плохо. Ни в коем случае, о-о-о, ни за что на свете, не при Германн и точно не в ситуации, когда она уже показалась перед ней в положении исключительно унизительном.       - Некуда, – она кивнула, перебирая пальцами в замке перед собой. – моя лицензия сейчас аннулирована, и, пускай и запрета нету – мне всё равно нужно как-то восстановиться в ближайший год. Медицинская комиссия, чёрт бы её побрал… Германн понимающе кивнула, наблюдая за пальцами подруги.       - Ага-а, и, как я понимаю, вне мореплаваний ты так и не пришла душой ни к чему?       - Не то чтобы у меня было желание уходить из моря, – почти возмущённо фыркнула капитан. – это скорее оно меня выплюнуло меня на берег.       - Прямо к моим ногам, ну конечно, – женщина хихикнула, наконец-то улыбаясь. Ну и облегчение. – В таком случае, у меня для тебя есть деловое предложение. Тебе ведь нужно будет на что-то жизнь, не так ли? Это было не совсем так. Ахаб знала, что её сбережений спокойно хватило бы на год и даже больше размеренной и одинокой жизни, с редким баловством в виде качественного табака, тратами на постепенно растущий в цене бензин и тратами на медицинские приблуды и протез. Другой вопрос, что, наверное, одинокая жизнь затворницы довольно плохо скажется на её здоровье, и вот уже эта перспектива её довольно сильно волновала. Её главной целью на ближайшее время является вернуться в ряд капитанов, и если для этого придётся чаще появляться в социуме, как бы она от этого не кривилась… ну, ладно. Придётся ей, что поделать. Если уж её обычная и относительно спокойная жизнь порушилась – нечего и пытаться её сохранить. Пусть всё валится, один хрен одна сплошная головная боль. Она всё равно кивнула в ответ на вопрос. Германн об этом всём знать не обязательно. Мадам Замза промычала что-то в ответ, глянула на время на телефоне, и усмехнулась.       - Ну вот, она не пришла, а значит я со спокойной душой могу попросить об этом тебя. В общем… ты не против побыть няней для моего сына? Сын. У Германн. Сын. У Германн был ребёнок. Мальчик. Сын. На секунду в голове Ахаб воцарился самый настоящий вакуум, в котором бессмысленно болтались несколько этих слов. Она моргнула. Пришлось вспомнить, что незадолго от её побега Германн женилась на человеке, на которого заглядывалась ещё с университетских лет. Ну, как недавно… капитан собиралась с мыслями около года, и когда поняла, что подруга искренне счастлива с тем человеком – тогда и решила сбежать, чтобы банально не тереть себе сердце об наждачку, любуясь чужим счастьем.       - Он сейчас заканчивает второй класс, и я боюсь, что летом ему будет совсем одиноко пока я на работе, к тому же его нужно забирать на машине из школы, так что… Третий класс. Около восьми лет, если за это время система образования не изменилась, и если она ничего не напутала. Господи. Онемение ползло от глаз, застывших где-то на чужом горле, к колену и ниже, до самых пальцев ноги. Ахаб вся словно бы задеревенела изнутри, как будто так яро качающаяся до этого по телу кровь в один момент застыла камнем. Она вся зависла, и при этом ловила каждое слово, выходящее из рта Германн.       - .. и я думаю, ты вполне можешь справиться с этой ролью. Если ты всё тот же человек, которого я знаю – сомневаюсь, что у тебя возникнут трудности с тем, чтобы поглядеть за одним застенчивым ребёнком. – Германн улыбнулась, вспоминая о сыне, однако довольно быстро кое-что заметила. – … Ахаб? Боже. Как болезненно мягко и привычно это звучало из её…       - .. Ты здесь? Капитан вздрогнула, снова моргнув.       - А? А, а-а, прости, я.. я немного не ожидала, что у тебя будет сын. Извини. Да, это звучит неплохо.. сколько ему лет, говоришь? Какая она ужасная лгунья, от самой себя противно.       - Восемь. Что, думала, что у меня будет дочка? – мягко подразнила мадам Замза подругу, качнув головой. – Подыскать нянек ему было довольно сложно, потому что многих он просто слишком боится, но ты… мне кажется, ты сможешь найти к нему подход. Обычно моё предчувствие меня не обманывает, так что, что думаешь? Всё или ничего. Тоскливое одиночество или лицезрение чужого семейного счастья, в котором она будет лишней. Вновь оказаться за бортом в рокочущем океане жизни, или схватить за протянутую руку, даже зная, что она никогда не станет членом команды. А, да к чёрту сомнения!       - Я согласна. Наверное, надо для начала обменяться номерами? И.. как его зовут хоть? Германн снова улыбнулась. Ахаб было плевать на мужчину, на которого ей придётся смотреть, почти плевать на этого ребёнка, но если она сможет видеть Германн улыбающейся – она будет готова хоть в ноги всем им кланяться.       - Грегор. Он любит жуков, так что советую приготовиться к долгим разговорам о них… На этом и договорились. Ударила первая капля дождя. Нытьё в культе превратилось в боль, а в виски ударил первый «гвоздь».       - … О, и ты ведь сюда пришла пешком. Тебя подбросить до дома?