Ни одна другая

Мне всегда нравилась та тишина, которая приходила с наступлением ночи: она ложилась на дворец шагами стражи в дальних проходах, мерным танцем пламени в светильниках, шорохом бумажных дверей, легко перебираемых ветром. Я шёл впереди, чуть замедлял шаг, хотя Тоф в этом и не нуждалась. Она вообще никогда не нуждалась ни в чьей опеке, скорее откусила бы себе язык, чем призналась бы в обратном. Но я просто не мог за неё не беспокоиться, хотя сам точно не понимал от чего. Вернее, понимал уже немалое время. Просто не находил в себе храбрости признаться. Мне невольно вспомнились слова дяди о том, что самая большая отвага означала не идти в бой, а открыться себе в том, что творится у тебя внутри. Я научился этому. Правда научился. Но кое-что всё ещё давалось с трудом. — Сюда, — пропуская Тоф вперед, я толкнул дверь в малые покои, те, что выходили во внутренний двор. Я любил их больше других за то, как лунный свет падал на чёрный пруд, как садовая беседка укрывала от чужих глаз, а каменные фонари горели, словно старые верные стражи. Но едва я успел мысленно выдохнуть, как слуги налетели словно из-под земли. С тазами. Бинтами. Чашами тёплой воды, настоянной на горных травах, названия которых я никогда не трудился запомнить. Старший лекарь, почтенный Джен, развернул свиток. Уже кланялся и начинал говорить то почтительное бесцветное слово, которое во дворце заменяло живую речь. Я поднял ладонь: — Благодарю. Вы свободны. — Ваше величество, — врачеватель старался держать деликатный тон, — но ваши ушибы… — Госпожа Бейфонг позаботится. Ступайте, — мой голос прозвучал спокойно, но окончательно. Так, что возражать не пытался даже Джен. Слуги ушли с бесшумной скоростью, с какой умеют только те, кто не желает потревожить покой своего повелителя. Двери закрылись, и мы наконец остались вдвоём. В комнате пахло кедровым маслом, теплом от жаровни и дождём, застывшим в камнях двора. Тоф первая нарушила молчание, хмыкнув, и в голосе её проскользнула привычная, чуть ленивая ирония: — А мне говорили, Лорды Огня не вылезают из окружения свиты и целителей. — Я подумал, ты обрадуешься, — спокойно отозвался я, и уголок губ дрогнул в улыбке. — Меньше свидетелей того, как ты будешь надо мной издеваться. Тоф фыркнула, но по-домашнему, безо всякой колючести. — Издеваться я буду при любом количестве свидетелей, Спарки. — На тебя и рассчитываю, Тоф, — я снова улыбнулся. — Кто ещё напомнит, что я не какой-нибудь бог, а всё тот же старый балбес? Тоф тепло и довольно ухмыльнулась, будто я сказал то, о чём она и сама думала. Без лишних слов я сел на низкую скамью возле жаровни и стянул верхнее одеяние, а потом нижнюю рубаху, оставшись с голым торсом. Волосы упали на плечи тяжелой тёмной волной. Я забрал их рукой, отодвинув в сторону, и лёг на скамью, лбом на сложенные предплечья. Небольшая жаровня в углу уже грелась. Я слышал, как Тоф подходит к ней и опускается на карточки — её босые ноги спокойно и деловито ступают по полу. Слышал, как нагретые камни постукивают друг от друга, паря от её ладоней: крупные галечные, идеально гладкие, те, что однажды я распорядился принести сюда, когда Тоф пожаловалась, что «дворцовые пустышки ни на что не годятся». Я велел слугам потратить не меньше двух дней, чтобы отыскать по берегам рек царства огня самые лучшие. И вот Тоф уже оказалась рядом. Первый камень лёг между лопаток, и я невольно выдохнул тяжёлым теплом. Она немного повернула ладонь, и камень пошёл вдоль спины, медленно, вдавливаясь ровно туда, где мышца стянулась узлом. Я прикрыл глаза, растворяясь в этом благодатном излечивающем жаре. Тоф не была целительницей — целительство не было её даром — но она была сильнейшим магом земли, и камни в её руках в любом обращении становились послушны, как пальцы. Она всегда знала, где болит, не спрашивая. Она слышала это вернее, чем любой из моих лекарей мог бы увидеть глазами. — Ты опять перегружаешь правое плечо, — сказала она негромко, не ругая, а просто сообщая. Я мог только согласиться — кто я такой, чтобы перечить Тоф? — И всё еще ставишь ноги слишком прямо на выпаде. Ты валишься на переднюю, а надо держать вес на задней, — она говорила это спокойно, не так, как отчитывала бы своих нерадивых учеников из академии. И всё-таки толика упрёка была, но скорее очень дружеского. А ещё, я мог поклясться, что за её словами скрывалось и беспокойство, которое она всегда выражала в своей манере. — Совсем расслабился, только и делаешь, что свои указы подписываешь, да послов принимаешь. Я тихо усмехнулся в сгиб локтя. Тоф была, как всегда, права: я действительно в последние месяцы, если не годы почти все своё время отдавал обязанностям лорда Огненной нации, хотя это и вовсе не отняло моих навыков и не умолило формы. Все наши друзья могли видеть это сегодня, когда я сражался с Лишенными и помогал победить Тагу наравне со всеми. Однако Тоф это вовсе не заботило: даже спустя столько лет, когда мы давно перестали быть детьми, она была обязана найти повод по-товарищески пошерстить меня, что, как я знал, являлось для неё ещё одним своеобразным способом выразить симпатию. Я вовсе не был против — совсем наоборот. Вообще у Тоф был особый талант — говорить со мной так, словно я не был Лордом Огня, никогда им не был, и не стану. Со мной теперь все разговаривали через звание, даже те, кто знали меня пятнадцателетним. Даже дядя иногда, устав, вставлял «Ваше величество» не в шутку, а из простой стариковской усталости. А Тоф всё ещё звала меня Спарки, огнедышащим, принцессой и «Горячим парнем» по детской памяти или даже идиотом, и порой журила так, будто мне было шестнадцать, а ей двенадцать, и мы стояли на каком-нибудь пыльном плацу в чужой пустыне, а я был вместо Аанга, которого она когда-то прочно выучила магии земли. И всё-таки с недавнего времени даже все это стало каким-то мягким, будто Тоф выделяла меня среди остальных. Даже в самом её присутствии было что-то такое… постоянное, родное, такое странное, редкое успокоение и отдохновение, какого мне не давали ни сон, ни вино, ни государственные бумаги, переставшие наконец требовать моего внимания — разве что неизменные чаепития с моим дядей помогали, отвлекая от насущных дел, которыми была забита голова с утра до самой ночи. Следующий камень лёг ниже, под правую лопатку, прервав поток моих мыслей. Тоф медленно вращала его магией, пока жар шёл внутрь, к ещё одному проблемному месту, где у меня тянуло все последние часы. После она положила ещё два камня — один на поясницу, другой на основание шеи. Рука её на несколько мгновений задержалась у меня на затылке, не дольше, — и собрала оставшуюся часть моих прихотливых волос, деликатно убрав их с шеи в сторону, чтобы не мешали камню делать свою работу. Пальцы у Тоф были сильные, но на редкость нежные, без единой мозоли — она никогда не касалась камней и земли напрямую — и всё же в этом её движении было что-то непривычно осторожное, заботливое. Я замер. Она убрала руку. Мы не говорили долго, столько, сколько положено камням, чтобы сделать своё. Тоф всегда настаивала на молчании — так лечение выходило глубже и быстрее, а лишние слова только рассеивали тепло, а ей нужно было, чтобы камни отдавали всё, на что способны. Я продолжал лежать, закрыв глаза, и слушал треск угля в жаровне, и далёкий звук воды во внутреннем дворе — всё те же чёрный пруд и маленькая беседка, в которой я сидел иногда ночами, когда совсем не спалось, сочиняя никому непосвящённые стихи или просто размышляя обо всем своем непростом пути. И мне было неожиданно легко — как всегда было с Тоф легко, против всякой логики, потому что даже когда она дразнила или ругала, это всегда дарило какую-то согревающую теплоту, а с недавнего времени рождало и что-то ещё, спокойное и всё более притягивающее. И это что-то с каждым разом все сложнее было отпускать и возвращаться к тому, что требовал теперь от меня мир. С Тоф я мог забыть, кто я есть, кем неизменно должен быть изо дня в день: ради моего народа, ради Аанга и наших друзей, ради будущего всех наций, ради дяди, ради самого себя. С Тоф я мог быть просто Зуко. Иногда мне не хватало этого столь сильно. Когда исчез последний камень, я не сразу открыл глаза. — Готово, — изрекла Тоф, — принимайте работу, Ваше Величество. Я сел. Повёл сначала одним плечом, затем вторым — оба шли свободно и легло. После размял спину — тоже самое. Всё как новое. То сковывающее напряжение и ломота в мышцах — как рукой сняло. — Спасибо, — поблагодарил я как можно искреннее. — Всегда пожалуйста, принцесса, — ответила она так же искренне, но и с гордостью. Тоф знала себе цену и не стеснялась этого. Мне нравилось в ней это качество: она никогда не увиливала, говорила прямо, что думает. Сытый по горло дипломатическими увертками, я ценил в ней эту простую честность больше, чем любые посольские речи. Тоф закончила и теперь стояла прямо передо мной — я знал, что она хотела чувствовать меня. — Скажи, что я даже лучше Катары с её целебной водой, а? — в её голосе зазвенело её старое детское веселье. Тоф редко просила похвалу вслух — обычно ей хватало собственного сарказма. Но почему-то именно от меня ей хотелось услышать что-то приятное. А, может, ей просто нравился мой голос. Да, определённо нравился. Я заметил это и не мог отказать. Мне самому нравилось баловать её, пусть и ничего незначащими мелочами. На самом деле по мере всех остальных женщин в моей жизни Тоф будто бы надо было совсем немного. По крайней мере мне так думалось. Я тепло усмехнулся и, несильно обхватив её за талию, немножко потянул к себе, просто приглашая сделать шаг. Мы оба знали друг друга достаточно хорошо и долго, чтобы в этом не было ни неловкости, ни смущения. Тоф шагнула без колебаний, и тогда я прижал её второй ладонью, просто держа, потому что знал, что она любит, когда я грею её руками. Она вообще любила тепло. Даже если сама всегда ходила босиком по холодной земле. Тоф уже не раз лечила меня после «приключений» с командой и оставалась у меня после таких вечеров, почти глубоко за полночь. Мы ни разу не зашли дальше, чем могли бы, и порой я сам удивлялся, как у меня хватает терпения. Она была так близко, и всё ещё так невыносимо далеко… — Ты всегда была сильнее всех в команде, — сказал я негромко. И добавил, так же тихо и честно: — Я никогда не встречал девушки сильнее и храбрее тебя, Тоф. — Да ну, Спарки? — в её голосе сквозила привычная ленивая насмешка. Она не верила — вернее, делала вид, что не верит. Просто дразнила, как всегда. — Да, — ответил я, и в моём голосе, наверное, было слишком много серьёзности для такого пустяка. Но мне было всё равно. Она молчала секунду. Я чувствовал, как она замерла, прислушиваясь к чему-то, чего не слышат мои уши. К моему дыханию? К пульсу? К тому, как теплеет воздух между нами? — Тогда… можно я заберусь к тебе на колени? — вдруг спросила Тоф, тем же будничным тоном. — Мои ноги чертовски устали за целый день. Я приоткрыл губы, не сразу найдясь со словами. Не столько от просьбы, сколько от того, как легко она её задала. Тоф всегда была смелее меня. Во многих смыслах. — Да… Да, конечно. Если хочешь. Тоф без малейшего стеснения забралась ко мне, и я поймал себя на мысли, что вес её — такой тёплый, живой, сильный — ощущался слишком приятно. Она выросла, но всё равно осталась довольно миниатюрной. Мне это очень нравилось. А потом Тоф потянулась руками, нашла мои волосы и запустила в них пальцы — свободно, нежно и без всякого спроса. Словно имела на это полное право. Мне хотелось что-то сказать, даже если я не знал что именно, но Тоф коротко, резонно шикнула на меня: — Просто помолчи, Огонёк. Лучше ответь, сколько ты спишь в последнее время? Здесь, во дворце. — Не знаю… В последнее время часто не получается заснуть. Выхожу в беседку, сижу у пруда. — Тогда просто наслаждайся моментом, понял? Я тихо усмехнулся и послушно закрыл глаза. В том, как её сильные, гибкие руки касались меня, было что-то невероятно ласковое. И ещё — какое-то тихое любопытство, будто она изучала меня заново. Тоф не ответила, продолжила своё дело и вдруг начала едва слышно напевать себе под нос. Я мог поклясться, что никто никогда не видел её такой. Что никто кроме меня не видел. Я открыл глаза и посмотрел на неё, вглядываясь в такие спокойные сейчас черты. Да, Тоф была очень красива. Красива, как крепкий бутон дикого цветка — снаружи плотный, колючий, а внутри — нежная, скрытая сердцевина. Из неуклюжей, не по-женски сильной девочки Тоф выросла в прекрасную женщину. И пусть испепелится тот, кто скажет о её внешности хоть одно дурное слово. И вдруг — некстати, как всегда — в голову полезли слова совета. Они были вежливы, но настойчивы и неумолимы. Мне двадцать восемь. Наследника нет. Это было сказано мне в третий раз за этот год, причём последний раз — устами дяди, а это означало, что дальше откладывать нельзя. Дядя не стал бы говорить, если б можно было не говорить. Они хотели невесту из знатного дома Нации Огня. Они хотели свадьбу через год. Они хотели ребёнка к моим тридцати, и я их понимал. Я, в сущности, соглашался с ними. Один правитель без королевы и наследника — это не частная печаль правителя, это государственная щель, в которую в любой момент может задуть сквозняк, даже теперь, когда Республиканский город стоит на защите равенства и мира. Но ни одна из тех девушек, кого мне перечисляли, не отзывалась во мне ничем. С Мэй давно всё кончилось — давно и по-хорошему, без обид; мы разошлись, как расходятся двое, которые поняли, что они друг другу не ответ, а только вопрос. Она была теперь замужем, у неё росла дочь, она прислала мне на праздник Солнца вежливое письмо. Я правда был рад за неё. Это была старая благодарная тишина, но не боль. Но новое — новое не приходило. И вот я сидел сейчас с Тоф, которую знал с её двенадцати лет — больше половины жизни. Мы прошли войну, поражения, победы, строительство нового мира. Она видела меня в самом низу и на самой вершине. И за все эти годы я не встретил ни одной девушки, ни одной женщины, кто был бы хотя бы рядом с ней. Не потому, что другие были плохи — нет. Просто Тоф была другой. Лучшей. Она знала меня, когда я был никем — изгнанным, озлобленным совсем ещё мальчишкой, который не умел ничего, кроме злости и упрямства. И когда я стал всем — Лордом Огня, перед которым склоняют головы. И всё это время она не меняла своего отношения: не начала кланяться, не стала подбирать слова, не испугалась. Она могла ответить с той же лёгкой наглостью, что и тогда, когда мы были подростками. Единственное, что изменилось, — теперь она делала это, прекрасно зная, что перед ней Лорд Огня. И ей было всё равно. В ней было то, чего я не встречал больше нигде. Прямота, за которой не пряталась глупость, а стояла редкая мудрость. Она была умна — не книжной, выученной учтивостью придворных дам, а острым, живым умом, который видел суть вещей и не тратил времени на пустое. Сила, которая не нуждалась в демонстрации. И красота — неброская, непривычная, та, что видна не сразу. Она не была похожа на тех, кого мне предлагали советники: в ней не было ни изящной хрупкости, ни томного блеска. Но я видел её настоящую: резкие линии скул, упрямый подбородок, сильные руки, которые умели и крушить камень, и гладить мои волосы. И какая-то странная, необъяснимая нежность, которую она показывала только в полумраке, когда думала, что я не вижу. Или когда лечила меня камнями — молча, сосредоточенно, вкладывая в каждое движение что-то, что нельзя назвать иначе, чем заботой. Но самое удивительное: она понимала меня прежде, чем я успевал объяснить сам. Иногда прежде, чем я успевал понять сам. Я, если честно, не хотел никого другого. Я не думал ни о ком другом уже давно. — Тоф, — начал я, набравшись смелости, — отужинай со мной. — Я и так почётная гостья в твоём дворце, Спарки, — лениво отозвалась она. — Свободно приглашена на все приёмы. — Нет, не так, Тоф, — сказал я серьезно, смотря на её лицо, желая, чтобы она почувствовала взгляд. — Ты знаешь о чём я. Её пальцы замерли в моих волосах на секунду. Потом она отняла руку и слегка отстранилась, чтобы меня «видеть». Конечно, она знала. Я уже не раз просил её принять мое предложение, но каждый раз она ускользала от него, как прыткий ручеёк исчезает в сухой растрескавшейся почве. Речь не о простой трапезе старых друзей — это прием наедине, более формальный, чем любая из наших редких встреч меж приключений с командой Аанга. Я мог бы попросить на нём её руки, — так, как предполагали наши традиции. — Ты уверен, что я не умру со скуки? — спросила она с той же житейской усмешкой, но в голосе проступило что-то другое. Внимание. Или даже — осторожность. — Я устрою всё так, чтобы ты этого совершенно не сделала, — пообещал я с улыбкой. — И что же там будет? — она снова потянулась ко мне и вдруг коснулась моего лица пальцами, будто «слушая» мою улыбку. По коже пробежала тёплая дрожь. Я едва удержался, чтобы не перехватить её ладонь и не поцеловать. — А чего бы ты хотела? — спросил я мгновенно, абсолютно готовый слушать и запоминать. — Ужин… значит, не на приёме, не в тронном зале и не среди советников… — притворно задумчиво протянула она. — Кто там будет? — Только ты и я, — подтвердил я, и в груди у меня разлилось горячее и нетерпеливое. Почти детская надежда. — И пара дворцовых, чтобы накрыть стол. — Ладно, — изрекла Тоф, и моё сердце пропустило удар. — Но если мне будет скучно, я уйду сквозь пол. — Боюсь, тогда начнётся скандал, — притворно качнул головой я с мягкой усмешкой, — что скажут мои слуги? — Пусть скажут, что хотят, — хмыкнула Тоф. — Главное, чтобы еда была горячей. И чтобы не та придворная гадость, которая остывает, пока её раскладывают по тарелкам. Я хочу чувствовать пар. — Будет пар, — пообещал я. Тоф соглашалась. Каждым своим новым требованием она соглашалась. Слышала ли она, как громко стучит моё сердце? — И чтобы никаких свечей, — добавила Тоф, и я не справился с собой и тихо, коротко засмеялся, почти мальчишески. — Я их всё равно не вижу, а они воняют. — Никаких свечей. Только масляные лампы. Ты любишь запах масла. — И если думаешь, что мы снова будем пить чай твоего дяди, то ты ошибаешься. Я его, конечно, тоже люблю, но хочу вина. Но не кислого, что подают вашим послам. Того, сладкого, из Омашу. — В королевском погребе есть запас. Я берёг его для особого случая. — Это особый случай? Я остановился на мгновение, прежде чем ответить, так, чтобы она точно понимала: — Самый особый, Тоф. Тоф повернула голову, и я понял, что она смотрит на меня своим слепым, но таким пронзительным взглядом. Она улыбнулась краем губ, и я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. И я падал, падал. — И чтобы ты был без этого, — она дёрнула меня за ворот халата, за шёлк, который так не жаловала. — Слишком много ткани. Ты в ней как мумия. — Я могу быть без всего, что ты скажешь, — быстро ответил я, почти машинально, и в запоздалом смущении понял, как щеки предательски потеплели, но мне было все равно. Тоф улыбнулась — довольной, дерзкой улыбкой. Но мягче, чем обычно. — Ловлю на слове, Спарки. Пауза. Один удар сердца. Два. — И никакой музыки. Терпеть не могу эту вашу дворцовую возню со струнами. И пусть после никто не входит. Ни слуги, ни стража. Никто. Не хочу, чтобы… — Тоф… И тут я просто не выдержал. Наклонился, медленно, чтобы она услышала меня раньше, чем почувствовала, и прижался губами к её губам. Не жадно и не требовательно, только останавливая её слова. Тоф замолчала и вся замерла у меня на коленях. Я отстранился, не слишком далеко. Сердце успело провалиться куда-то под рёбра: я уже было решил, что совершил непоправимую ошибку, и сейчас меня одним точным ударом отправят прямиком в Мир Духов, и в общем-то, поделом мне будет. Но Тоф этого не сделала. Пару секунд она просто сидела, замерев, словно прислушиваясь чем-то ниже слуха, чем-то телесным. Я чувствовал её всю — лёгкую и тяжелую одновременно, непривычно-напряжённую, и от этой её неподвижности у меня самого все замерло внутри. А потом она потянулась сама. Промахнулась, ткнувшись в уголок моего рта. Я повернул голову, подставляясь под её губы, мягко накрыл её рот своим. Всё ещё придерживая за талию, медленно раскрыл её губы. Она отозвалась. Повторила моё движение с заминкой, как если бы трогала незнакомую почву. Губы на мгновение замерли, потом снова двинулись, сбиваясь, ища мой ритм. Я понял, что если Тоф и целовали раньше, то редко и наспех. Почти всегда не так, как надо. Словно не понимали, кого держат в руках. Меня накрыла глухая, горячая злость. Кто бы это ни был — они делали это неправильно. И я находил это возмутительным упущением. Я повёл сам, сдержанно, придерживая одной ладонью за затылок, другой за поясницу, чтобы Тоф это чувствовала,. Целовал медленно, давая время понять, как удобно, где её собственное «да». Тоф училась быстро — она вообще всему училась быстро, не зря же придумала магию металла. Через минуту она уже отвечала не вдогонку, а вровень. Ещё через минуту — вела сама. И тогда я пропал. Она нашла мой ритм и сломала его — переломила на свой, более глубокий. Поёрзала на коленях, устраиваясь ближе, удобнее, по-хозяйски. Я тихо рассмеялся ей в губы — узнал её в этом, всю, до последней чёрточки. Тоф не умела уступать долго. Даже в этом. Мы уже не брали пауз. Она за мной, я за ней, дыхание сбивалось, путалось, перехватывало друг друга, и у меня горело под кожей. Я прикусил её нижнюю губу — несильно, пробуя, — и Тоф коротко простонала. Тут же обхватила меня за шею, крепко, будто немного испуганно, прижалась всем телом. Будто сама не ожидала, что это будет так хорошо. На Тоф, которая ничего не боится, это было не похоже. Именно поэтому у меня внутри всё перевернулось. Я обнял её теснее. Переместил ладонь со спины ниже, к пояснице, прижимая к себе. Страсть накрыла нас обоих без предупреждения. У меня помутилось в голове. Магия проснулась под кожей жарко и живо, и я почувствовал, как начинает подниматься градус тела. И как Тоф это чувствует везде, где мы соприкасались, застигнутая врасплох. Тоф потянула меня за ворот халата — не сильно, но властно, — и поцеловала сама, глубже, чем я до этого. Подалась вперёд так, что я перехватил её крепче, чтобы не соскользнула. Я охнул ей в рот. У меня мелькнула мысль, что с Тоф было бы так всегда: отдаёшь ей чуть-чуть, а она берёт всей собой. И я ответил ей тем же — крепче, жарче, ведя и подчиняясь одновременно. Она шла и вела. Снова шла. Мне захотелось больше. Духи, как же она была хороша. Моя Тоф у меня на коленях, в моих руках: её упрямый подбородок, пальцы, вцепившиеся в халат, дыхание на языке, тяжесть тела, тёплая, и живая. Её короткие, рваные «м-м» в мои губы, от которых внутри стягивало в узел. Я уже не понимал, где мы, кто я и что мне завтра докладывать на совете. Я зарылся пальцами в её волосы — у затылка, где они самые мягкие, но осторожно, чтобы не распустить причёску. Тоф выдохнула так, будто я нашёл то, чего она сама про себя не знала. Я запомнил это. Я бы весь дворец сжёг за право узнавать про неё такие вещи дальше. И в эту самую секунду в дверь постучали. Коротко, деликатно, почти извиняюще: «простите, господин, но это не отменяется». Джи, мой личный секретарь, не иначе. Я услышал, но не ответил. Не смог. Мне отчаянно захотелось, чтобы стук исчез, рассеялся. Чтобы за дверью не было ни Джи, ни гонца, ни бумаг. Чтобы вообще ничего не было. Только эта ночь. Тоф. Но так было нельзя. Нельзя. Тоф оторвалась первой — как ни странно, опередив меня. Откинула голову назад, чтобы наши губы разомкнулись. Коротко выдохнула, с усилием беря дыхание под контроль, и ровно настолько, насколько могла, ясным голосом отозвалась, безошибочно узнав по стуку прервавшего нас: — Вы можете войти через минуту, Джи. Мы почти закончили.  За дверью была короткая, очень вежливая пауза. — Разумеется, леди Бейфонг, — донеслось приглушённо. — Я подожду. Я всё ещё переводил дыхание — в груди было жарко, магия ещё не успокоилась под кожей. Я не знал, смеяться мне или сгореть на месте. Склонился, прижался лбом к макушке Тоф и тихо, низко рассмеялся — совершенно счастливо и совершенно беспомощно. — Уже распоряжаешься в моём дворце? — устало, почти лениво промурлыкал я, уткнувшись губами Тоф в волосы. Тоф ткнула пальцем мне в грудь — туда, где под рёбрами всё ещё гулко колотилось сердце. Я не сдержал короткого, почти неслышного «ай». — Не зарывайся, Спарки. Я бы не смог скрыть улыбки, даже если бы захотел. Да, Тоф никогда не менялась.  Я немного отстранился, чтобы посмотреть на неё. Она, конечно, не увидела бы моего взгляда, но я знал, что она его чувствует, как чувствует всё, и мне этого было достаточно. И, глядя на неё, я малодушно подумал: до чего же мне не хочется её отпускать. На одно мгновение я всерьёз возжелал, чтобы весь дворец, и Джи, и совет, и стража, и все слуги исчезли, чтобы осталась только эта ночь, и я мог бы отнести Тоф в свою постель и сполна дать ей то, чего она всегда заслуживала в первую очередь как девушка, которой она и была. Она могла бы сделать всё, что угодно и со мной. Я бы позволил ей абсолютно всё. Но я не мог. Приличия не позволили бы мне этого. Даже если сам я хотел этого до дрожи. И даже если Тоф на эти приличия плевала с высокой башни. — Духи Земли, Зуко, ты действительно слишком громко думаешь. И у тебя с этим не многим  лучше, чем раньше! Я выдохнул — наполовину от смущения, наполовину от облегчения. Её дружеская лёгкая ирония остудила меня ровно настолько, насколько мне сейчас было нужно. — Разве? — в шутку огорчился я, чувствуя, как скулы всё ещё горят. — Ещё как, — подтвердила она. И всё же мне было грустно. По-мальчишески, тихо, неприлично грустно, — оттого, что, вероятно, из-за какой-то бумаги с печатью мы не могли позволить себе даже ещё немного просто побыть вдвоём. И Тоф, кажется, считывала и это. Она вообще всё про меня знала будто наперед. — Прибереги это, — сказала она спокойно.  И, чуть дёрнув уголком рта: — Для ужина, Спарки. У меня внутри всё перевернулось во второй раз за вечер. Это было прямое согласие на моё официальное приглашение. Я не сдержался, потянулся к ней снова: — Тоф, ты... Её ладонь мягко, но красноречиво легла мне на губы. Не отталкивая, просто останавливая. — Я, конечно, маг металла, Зуко, но я тоже, знаешь ли, не железная. Я мгновенно всё понял. И то, что она сейчас чувствует, и то, что я только что чуть не сделал, и то, как тонко она дала мне знать. Я поцеловал её ладонь — один раз, в самый центр, и пробормотал в её пальцы что-то невнятное, извиняющееся, потому что мне вдруг стало стыдно за то, что мы устроили это всё прямо здесь, в шаге от двери, за которой ждал Джи, и за то, что я едва опрометчиво не потащил её обратно в это ещё раз. Она не дала мне договорить. Потянулась и кончиками пальцев осторожно нашла на моём лице шрам под глазом, прошлась по нему мягко, словно сверяясь, и вдруг с нежностью коснулась его губами.  А потом, так же спокойно, как будто ничего особенного не случилось, сказала: — Джи ждёт тебя. А мне нужно идти. — Да. Да... — я опустил голову вниз и не смог подавить вздоха. Но, конечно, Тоф была права. Нужно было проводить её и вернуться к делам. Ещё было не столь поздно, чтобы не заняться ими. А процедура исцеления камнями по всем меркам должна была уже давно закончиться – оставаться наедине с Тоф дольше значило скомпрометировать нас обоих. Тоф встала с меня, я поддержал её, затем выпрямился сам, поправил халат, провёл ладонью по волосам и посмотрел на неё. И тогда я рискнул в третий раз за этот вечер. Я сделал шаг назад — ровно полшага, сколько положено, — и поклонился ей медленно, с правой рукой у сердца, тем низким и почтительным поклоном, каким принц в старых книгах провожает свою гостью; а потом, выпрямившись, протянул ей открытую ладонь вверх и сказал тем особым, чуть церемонным тоном, каким у нас во дворце говорят в торжественные минуты: — Леди Бейфонг, позволите ли вы мне проводить вас до ворот дворца? Я ждал шутки. Я готов был к шутке. Она могла сейчас сказать что угодно — "хватит паясничать, Огонек", "ты меня за кого принимаешь, за придворную куклу?", "сама дойду" — и я бы принял любую из этих шуток. Но она не пошутила. Тоф медленно подняла руку и положила на мою ладонь, тем самым точным, заученным в высоких домах движением, которому её, конечно, учили в детстве, до того как она сбежала, и которое она, очевидно, всё же помнила. — Проводите, Лорд Зуко, — сказала она в тон, и в её голосе была лёгкая — совсем лёгкая — улыбка. Я взял её ладонь в свою — осторожно, как берут хрупкое, хотя ничего хрупкого в ней не было, — повернул её и поднёс к своим губам, и поцеловал в тыльную сторону: долго, почтительно, с уважением и нежностью. Мы вышли из покоев. В коридоре Джи стоял с бумагой в руке — я кивнул ему, и он всё понял, и отступил с поклоном, и пошёл за нами, на десять шагов сзади, как и полагается. Тоф шла рядом. На полпути к галерее она легонько, незаметно для постороннего глаза, толкнула меня локтем в бок — конечно же за мою игру с поклоном и «леди Бейфонг», — и я скосил на неё глаза и увидел у неё на лице маленькую улыбку. Я тихо улыбнулся тоже — в сторону, чтобы она не услышала уголком уха моей улыбки; но, конечно, услышала. Мы шли по длинной галерее мимо чёрного пруда, и луна — белый речной камень, подвешенный над водой, — шла с нами по воде, шаг в шаг. У ворот я ещё раз поклонился ей, а она коротко кивнула.  У ворот её ждала карета — простая, тёмного лака, без гербов: Тоф терпеть не могла гербов, и я это знал, и распорядился заранее. Возница спрыгнул с козел, поклонился; служанка — одна из тех, кого я приставил к ней на время визита, — придержала дверцу. Дорога ей предстояла долгая: до Ю Дао, старейшей из бывших колоний Народа Огня в Царстве Земли, путь не близкий, даже если ехать без остановок; а оттуда — рукой подать до её академии. Я подумал об этом — о том, как она поедет всю ночь, и весь день, — и мне стало тяжело отпускать. Тоф нащупала ступеньку носком сапога — ей не нужна была рука служанки, она только небрежно мазнула пальцами по дверце, проверяя, и забралась в карету. Уже изнутри она повернула голову в мою сторону, не совсем ко мне, а как она всегда поворачивала голову, ровно настолько, чтобы я понял, что она меня «видит», и хмыкнула. — Не проспи завтрашний совет, Огонёк. — Постараюсь, — улыбнулся я. Дверца закрылась. Возница тронул страусовых лошадей. Карета пошла, сначала медленно, по дворцовой брусчатке, с тем тяжёлым деревянным звуком, какой бывает только у старых хороших экипажей, а потом быстрее, выезжая за ворота, в город, в ночь, в дорогу до Ю Дао. Я еще не спросил её о главном, а она ещё не сказала «да». То, которое сделает её не просто гостьей моего дворца, которую провожают к карете с поклоном. Но я чувствовал, что она скажет.