Губы

Медсестра ещё раз осматривает рану и обкалывает кисть каким-то анестетиком, предварительно уточнив, нет ли у Ральфа аллергии на что-либо. — Анестезия подействует через пару минут, — успокаивающе сообщает она. — Скоро к вам подойдёт врач, чтобы зашить рану. Ральф кивает и пытается расслабиться, левая рука пульсирует мерзкой болью, кажется, до самого локтя. Несчастный случай в гараже: домкрат сорвало и тачка рухнула сверху всем своим полуторатонным весом. К счастью, никого из ребят под капотом не было, задело только его, да и то, можно сказать, повезло — успел отдёрнуть руку. Два пальца отсекло, как гильотиной, спасти не удалось. Ральф моргает, когда слышит шорох открываемой двери — оказывается, он успел задремать. Рука почти ничего не чувствует, будто её уже оттяпали добрые хирурги. Один из них как раз подходит к кушетке, на которой Ральфа разместили с удобствами, и на добряка он не похож. Светлые волосы стянуты в тугой хвост на затылке, левое ухо увешано мелкими колечками, нос с хищной горбинкой, блёклые глаза желтоватого оттенка чуть навыкате. Он слишком молод для хирурга; худой, высокий, белый халат делает его бледное лицо даже пугающим. Ральф не пугается, потому что этот доктор ему знаком. — Здравствуйте, мистер… — тот смотрит в карту, а потом поднимает взгляд на него. — Хм, тогда ты представился Ральфом, — острая улыбка едва касается уголка его рта. В карте, разумеется, другое имя. Им Ральф не пользуется уже много лет. — Это что-то вроде клички, — говорит он, хотя странно иметь кличку, похожую на имя. — Всё ещё актуально. Молодой врач кивает, откладывает карту, садится рядом с кушеткой, подвигая к себе столик с медицинскими штучками, и неспешно распаковывает хирургический набор. — Ладно, давайте посмотрим, что у вас там, — бормочет он, аккуратно снимая бинты, которыми обложена рука. Он осматривает пальцы, поворачивая израненную руку и так, и эдак, что-то сообщает про чистые края. — Совал, куда не надо? — добавляет с язвительной ухмылкой и смотрит в глаза. Грубая шутка, бестактная, особенно для врача. Но Ральф думает не об этом. Он вспоминает о том, как засовывал пальцы в этот ядовитый рот, чтобы заглушить стоны, и как упоённо невежливый доктор их вылизывал и сосал. Рекс, так, он сказал, его зовут. Они познакомились в баре в прошлую среду. Пару шотов текилы, короткий флирт, откровенные взгляды, а потом Ральф взял его прямо в туалете, грубо и быстро. И ещё раз, притащив после к себе домой. Ухмылка пропадает с лица Рекса, и он опускает взгляд, принимаясь за работу. Он спокоен, нетороплив и сосредоточен, делает короткие стежки кривой иглой, стягивая лоскуты кожи как можно аккуратнее. Ральф смотрит на его руки: узкие ладони, длинные суставчатые пальцы, Ральф почти не чувствует свою конечность, но знает, что Рекс касается его уверенно, но деликатно. Той ночью о деликатности и мысли не было, спокойствия, неторопливости — ни грамма. Рекс был безумный, одуряюще безумный, крышесносный, дикий. Грязный, пошлый. Соблазнительный. Ральф знает, каким бывает секс в туалетной кабинке бара — весьма далеким от нежности — но тогда всё было немного иначе. На дне жёлтых глаз стылая мёртвая земля. Такие, как он, ждут, пока ты сдохнешь, желая его, чтобы потом склевать душу. Бесстыдство, погибель, агония. Ему невозможно сопротивляться, когда он смотрит в глаза. — Да, неплохо, — констатирует Рекс сам для себя, осматривая свою работу, и берётся за второй обрубленный палец. А Ральф вспоминает, как он стонал «да, да» и «ещё», когда Ральф трахал его, вбивая в бачок унитаза в туалете бара, и как потом, беспомощно скуля, выдыхал неправдоподобное «нет», «стой», когда уже дома, после душа и обстоятельных ласк Ральф взял у него в рот. Умопомрачительное чувство несдержанного желания, сжигающего кожу. Сладкое послевкусие объятий на мокрых простынях. Горький вкус текилы в поцелуях. Запах прокуренного бара в волосах. Его губы — лучшее, что приключилось с Ральфом за последние несколько месяцев. Рекс заканчивает с шитьём и перевязкой, убирает инструменты, выкидывает использованное в мусорное ведро и встает, чтобы сделать запись в карте. В прошлую среду на нём были тяжёлые ботинки, вызывающе обтягивающая чёрная кофточка и подведённые глаза. Сейчас он блёклый и прямой, но Ральф не может отвести взгляда от его профиля. От его губ, от его пальцев. — Анестезия отпустит минут через двадцать, — сообщает Рекс, выдёргивая Ральфа из вязких мыслей. Взгляд его пристальный и скучный. — Обезбол, что вам вкололи в приёмном, будет действовать несколько часов, а потом: я выписал ещё в таблетках. И антибиотик. Принимать каждые восемь часов. На перевязку завтра в рабочие часы. Сухо, холодно, по делу. Он суёт Ральфу бумажку с рецептом и смотрит на часы. — Палата номер тринадцать в восточном коридоре сейчас должна быть свободна, — говорит он зачем-то, и Ральф чувствует, как горячая слабость растекается по всему телу, перехватывая дыхание. — Через десять минут, — добавляет Рекс и выходит за дверь, бросив напоследок острый, искушающий взгляд.