Иные сумерки

В студии было душно, пахло кофе и дешёвыми духами журналистки. Белла Свон сидела в кожаном кресле, подобрав под себя ногу, в простом сером свитере, который был ей великоват. Под глазами залегли тени, что появляются у людей, которые спят по четыре часа в сутки, потому что у них слишком много работы. Или слишком много мыслей, которые не дают уснуть. Она держала в руках керамическую кружку — обычную, без надписей, с отбитым краешком, которую принесла с собой, потому что не доверяла студийной посуде. Пар медленно поднимался над поверхностью травяного чая. Белла смотрела сквозь него на журналистку — рыжую, с цепкими глазами и улыбкой, которая должна была располагать к откровенности, но на самом деле настораживала. Журналистка, её звали Марианна, поправила блокнот, включила диктофон и начала с того, что Белла ненавидела больше всего: с личного. — Доктор Свон, — начала Марианна с той приторно-мягкой интонацией, — я хотела бы поговорить о вашей семье. Как вы стали учёной? Ваша мать, насколько я знаю, не была связана с наукой. Как так вышло, что вы пошли по этому пути? И как повлиял на вас отец? Белла промолчала. Её пальцы чуть сжали кружку, но она быстро взяла себя в руки. — Моя мать, — начала она, и голос её стал отстранённым, — была замечательной женщиной, но слишком простодушной?. Она не интересовалась тем, как устроен мир, только тем, как она в этом мире себя преподносит. Это не плохо. Просто… это не моё. Белла сделала паузу. — …А отец был другим. Совсем другим. Он был шерифом в небольшом городке. Он защищал людей по-настоящему. Ходил по улицам, знал каждого жителя по имени, мог по одному взгляду отличить ложь от правды. У него не было учёных степеней, но он был одним из самых умных людей, которых я когда-либо встречала. Он умел видеть суть вещей. Он учил меня, что мир не делится на чёрное и белое, что за каждым поступком стоит своя история и что нельзя судить, пока не узнаешь всех деталей. И, знаете, это оказалось важнее всех университетских лекций, вместе взятых. Она улыбнулась искренне, без тени сарказма или привычной усталости. — Именно он научил меня главному: задавать вопросы. «Почему?», «Как?», «Что будет, если?». Он не давал мне готовых ответов, он учил меня искать их самой. И когда я решила заняться наукой, я поняла. Не принимать вещи на веру, копать глубже, искать первопричины. Я часто думаю: если бы у меня был другой отец, если бы он был таким же, как мать, я бы, наверное, сейчас сидела где-нибудь в пригороде, меняла подгузники и обсуждала с соседками скидки на детское питание. Ничего плохого в этом нет, но это не я. Это совсем не я. Она отпила глоток чая и добавила уже с лёгкой, чуть горьковатой усмешкой: — Так что, если кто-то спросит, кто главный человек в моей жизни, я отвечу: отец. Он дал мне каркас, на котором я построила всё остальное. И, наверное, поэтому я так упорно иду к своей цели. Он научил меня не сдаваться. Марианна подала голос: — А ваша мать… она одобряла ваш выбор? Белла фыркнула. В этом звуке мгновенно вернулась привычная ирония, та самая, которая обычно помогала ей держать дистанцию. — Моя мать считала, что учёные — это неудачники, которые не смогли найти нормальную работу. Ей казалось, что я обязана выйти замуж за богатого врача или адвоката, родить троих детей и жить в доме с белым забором. К несчастью, она не дожила до момента, когда я начала публиковать статьи о гематофагах. Думаю, она все равно гордилась бы мной, даже по-своему. Она хмыкнула, но в этом звуке было больше горечи, чем веселья. — Я всё равно благодарна ей за то, что она дала мне жизнь. И за то, что она не стала мне мешать, возможно, просто потому, что не воспринимала мои увлечения всерьёз, думала, что это пройдёт. Марианна пролистала блокнот, нашла нужную страницу и решила сменить регистр. — Доктор Свон, я слышала, что ваша команда разрабатывает сыворотки, способные предотвратить заражение вампиризмом. Это правда? И если да, то почему о них так мало информации? Белла чутка выпрямилась. — Да, мы разработали несколько прототипов. И с ними — огромная куча проблем. Я не буду врать и притворяться, что у нас есть чудо-средство. Потому что его нет. И в ближайшее время не будет. Она подняла палец, загибая пункты. — Во-первых, сыворотка работает только до укуса. Если вампир вас уже цапнул — всё, процесс запущен, он необратим. Во-вторых, у вампиризма есть разные штаммы. Как у гриппа. Та разновидность, которую мы изучаем сейчас, отличается от той, с которой сталкивались наши предшественники. Наша сыворотка работает пока только против одного типа. Мы пытаемся создать универсальную, но это долго и дорого, а ресурсов у нас кот наплакал. Она перевела дух и продолжила: — И, наконец, самое важное. Есть люди, которые хотят, чтобы этой сыворотки не существовало. Те, кто считает, что вампиризм — это не болезнь, а «эволюция», «дар». Они угрожают мне регулярно. Мне пишут в соцсетях, звонят в лабораторию, один раз даже пытались поджечь наш архив. Говорят, что я не понимаю ничего. Но, знаете, что я им отвечаю? Она наклонилась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонь, от которого у более слабых духом людей возникало желание отодвинуться. — Я говорю им: вампиризм — это тюрьма. Человек застревает, и его мозг перестаёт развиваться. Он повторяет одни и те же ошибки, цепляется за травмы, которые уже давно следовало отпустить. Он становится закостенелым не в хорошем смысле, а в самом буквальном: он не способен меняться. Я видела вампиров, которые прожили двести лет, и они ничуть не мудрее, чем я. Они просто старше. Возраст — это не синоним зрелости. А вампир — это бывший человек, который перестал взрослеть эмоционально и интеллектуально. Она откинулась на спинку кресла, переводя дыхание. — Поэтому я здесь. Я не для того, чтобы рассказывать людям сказки о романтике ночных охотников. Я здесь, чтобы сказать правду. Вампиризм — это болезнь. Она разрушает личность, она забирает у человека способность быть человеком. И если мы сможем её предотвратить даже частично, даже для одного человека, я буду считать, что прожила жизнь не зря. И никакие угрозы меня не остановят. У меня была одна пациентка, девушка восемнадцати лет, которую укусили на выпускном. Она успела принять сыворотку до того, как вирус полностью перестроил её организм. Сейчас ей двадцать четыре. Она жива, она нормальна, она учится в колледже. Вот ради чего мы работаем. Не ради грантов и премий. Марианна заметила, как изменился голос Беллы, он стал жёстче, когда она говорила о обо всем и поспешила сменить тему. — Вы упоминали клан Калленов. Почему вы называете их лучшими пациентами? В чём их отличие? Белла усмехнулась, но не зло, а скорее устало. — …Это уникальный случай. Я знаю сотни вампиров, которые деградировпли за пару месяцев: у них отключилась эмпатия, они начали убивать без разбора, превратились просто в голодные машины. Калены — единственные, кто этого избежал. И знаете, почему? Она сделала паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Потому что они сами, добровольно, решили остаться людьми. Они построили свою жизнь вокруг этой идеи. Каллены — семья. У них есть старшие — те, кто обратился во взрослом возрасте. Например, Карлайл и Эсми. Они взяли на себя ответственность за младших за тех, кто стал вампиром в шестнадцать-семнадцать лет и навсегда остался подростком. Они объясняют им, как не сойти с ума от голода, как не убивать людей, как притворяться нормальными. И, что важнее, как чувствовать себя нормальными. Это колоссальная работа. Когнитивная поддержка, постоянное внимание, терпение. У этих младших мозг застыл на уровне подростка, и они никогда не повзрослеют, они не смогут понять, что такое долгосрочные планы, что такое ответственность за другого человека. Но старшие создают для них среду, где это не становится катастрофой. Они ходят в школу, ссорятся, влюбляются, сдают экзамены — всё как у обычных людей. Только они делают это уже сто лет. Марианна задумчиво постучала ручкой по блокноту. — То есть, они навсегда остаются подростками? Умственно? — Именно, — Белла кивнула, и её лицо стало серьёзным. — Это необратимо. Мы пытались найти способ, я лично возилась с их этим несколько лет, но адаптивность — это свойство живого организма. А вампир — это, по сути, мертвец, зафиксированный в момент смерти. Его мозг больше не перестраивается. Единственное, что можно сделать, — это создать искусственную среду, которая будет компенсировать этот дефект. Каллены это делают идеально. Я могу критиковать их за изоляцию от внешнего мира, за маниакальную секретность, но всё это мелочи по сравнению с тем, что они дают своим «детям»: шанс остаться людьми. Марианна снова заглянула в блокнот и задала вопрос, который Белла ждала, но всё равно ненавидела. — Доктор Свон, простите за бестактность, но в ваших материалах часто фигурирует Эдвард Каллен. Говорят, у вас с ним были романтические отношения. Это правда? Белла откинулась на спинку кресла, и её лицо приняло то самое выражение, которое её лаборанты называли «предсмертный сарказм». — О боже, Марианна, Вы серьёзно? — она выдохнула. — Да, это правда. В старшей школе я была наивной, романтичной дурой, а он был красивым, загадочным, холодным, как мрамор. Классика, да? «Он не такой, как все», «Он понимает меня», «Он опасный и непредсказуемый». Полный набор иллюзий, которым так любят питаться подростки. — Я тогда думала, что люблю его. Искренне. Мне казалось, что это судьба, что мы будем вместе навсегда. Но вот что происходит, когда тебе семнадцать, а твоему парню уже больше ста, но он выглядит на семнадцать и ведёт себя на семнадцать, но вот не задача — ты взрослеешь. А он — нет. Белла сделала глоток чая и поставила кружку на стеклянный столик рядом. — И это не трогательно. Это жутко. Представьте: вы живёте уже сто лет, а вы всё ещё боитесь, что вас не поймут сверстники. Вы всё ещё думаете, что ваш главный враг — вы сами. За сто лет он так и не понял, что можно просто принять себя и жить дальше. Он застрял. Она наклонилась вперёд, и голос стал твёрже. Она усмехнулась, но в усмешке не было радости. — Я бы не смогла с ним жить. Я хочу учиться, ошибаться, менять свои взгляды, спорить с собой. Я не жалею, что мы были вместе. Это был урок, который я должна была усвоить. Но возвращаться к нему я не хочу. И если кто-то думает, что я соглашусь на «вечную любовь» с вечным подростком — он серьёзно ошибается. Эдвард хороший человек — был бы он человеком. Но он не человек. И это никогда не изменится. Марианна, явно почувствовавшая себя на волне, решила копнуть глубже. — А что насчёт детей от человека и вампира? Это вообще возможно? Или это, как говорят некоторые, «чудо»? Белла медленно поставила кружку на стол, хотя только что явно хотела из нее отпить, и по звуку Марианна поняла, что только что сделала ошибку. Керамика тяжело звякнула о стекло. — «Чудо»? — повторила Белла с такой холодностью, что у Марианны мурашки побежали по спине. — Вы серьёзно сейчас, в этом веке, с моими статьями на столе, вы называете это чудом? Она подалась вперёд, и Марианна невольно отодвинулась. — Рожать от вампира — это не чудо. Это смертельная лотерея, в которой почти всегда выигрывает смерть. Женщины, которые пробовали — а такие были, поверьте, и не одна, — все, без исключения, погибали. Беременных Вампирш увы не встречала. Во время беременности, в родах или в первые же сутки после. Организм человека не рассчитан на то, чтобы вынашивать плод, который на пятьдесят процентов состоит из гематофагического вируса и который высасывает из матери всё: кальций, железо, витамины, энергию. Она перевела дух. — Даже если каким-то чудом ребёнок выживает, а я знаю как минимум один такой случай в своей практике, вы иправда получаете полувампира-гибрида. Он может есть обычную еду, он не такой холодный и голодный, как его гематофагный родитель. Но он всё равно не человек. Он страдает от того, что я называю «раздвоением природы». У таких детей чудовищные ментальные проблемы, депрессии, диссоциативные расстройства, склонность к саморазрушению, умственная отсталость разных степеней из-за слишком быстрого роста и развития. Они вечные изгои, даже в собственных семьях. Они могут адаптироваться, но только под присмотром взвода специалистов. Она откинулась на спинку кресла, и её голос стал тише, но от этого не менее убедительным. — Поэтому, если вы спросите меня, стоит ли рисковать жизнью матери и здоровьем ребёнка ради такого исхода, я отвечу: нет, сто раз нет и ещё раз нет. Я врач. Моя задача — предотвращать страдания, а не создавать их. Факты говорят: вампиры не должны размножаться. И я не хочу иметь к этому никакого отношения. Марианна, уловив, что Белла наконец расслабилась, решила расширить круг вопросов. — Доктор Свон, а что насчёт оборотней? Я слышала, что они тоже существуют, и что их природа отличается от вампирической. Как вы к ним относитесь? Их тоже нужно «лечить»? Белла снова взяла кружку, сделала глоток, потом поставила её на колено и задумалась на пару секунд. Когда она заговорила, в голосе появилась ровная, немного скучающая интонация, которую она обычно приберегала для тем, которые её не особенно волновали, но требовали пояснений. — Оборотни — это совсем другая история. И, честно говоря, я отношусь к ним с гораздо меньшей тревогой, чем к вампирам. Просто потому, что их вирус это не про бессмертие и не про застревание. Это про ускорение— гиперреактивность. Она подняла палец, объясняя. — Во-первых, вирус оборотней не передаётся через укус. Он наследственный, он сидит в геноме. Если вы родились с этим геном — вы оборотень. Если нет, никакая царапина, никакой укус не сделают вас им. Это не инфекция, это особенность. Поэтому они не могут «обращать» других, как вампиры. Они просто рождаются такими. И их популяция довольно стабильна и малочисленна. — Во-вторых, их организм работает на пределе. У них ускоренный метаболизм, они быстрее двигаются, быстрее думают, быстрее реагируют на угрозу. Но за эту скорость они платят жизнью. Они стареют значительно быстрее обычных людей. Я видела оборотней, которые в тридцать пять выглядели на пятьдесят. Белла сделала паузу, отпила глоток чая и добавила с лёгкой, почти научной задумчивостью: — И тут есть один любопытный нюанс, который я выяснила, когда сравнивала геномы. Генетический анализ показывает, что вирус оборотней, скорее всего, когда-то был родственен вампирическому. Возможно, это был тот же самый патоген, но в какой-то момент, попав в Северную Америку, он столкнулся с другим набором условий: изоляцией, климатом, особенностями местных популяций, и мутировал. Он потерял способность выходить из клеток хозяина и передаваться через укус. Вместо этого он встроился в геном и теперь передаётся только по наследству. Может быть предшественник обоих изначально влиял на скорость метаболизма, так как полукровки в первое десятилетие страдают также как и оборотни, от большой перегрузки. Она пожала плечами. — Вирус есть, он активен внутри носителя, но он уже не опасен для окружающих. Он просто стал частью хозяина. Поэтому оборотни не создают эпидемий, не могут обращать других и не представляют угрозы для общества в целом. Они — тупиковая ветвь с точки зрения вирусологии. И лечить их от этого бессмысленно, потому что это уже не болезнь, а наследственный признак. Как рыжие волосы или склонность к аллергии. Марианна подняла бровь. — То есть, вы считаете, что ими можно пренебречь? — Совершенно, нет, — Белла покачала головой. — Я считаю, что их не нужно спасать от того, от чего они не хотят, чтобы их спасали. Она помолчала, затем продолжила: — Теоретически, да, можно было бы помочь оборотням. С помощью редактирования генома. Вырезать мутировавший вирусный фрагмент из их ДНК, вернуть им нормальную продолжительность жизни, убрать гиперреактивность. Мы уже работаем с подобными технологиями на других моделях. Но, Марианна, вы понимаете, сколько это стоит? Одна такая процедура — это годовой бюджет небольшой клиники. Это десятки миллионов долларов, высококвалифицированные специалисты, оборудование, которое существует в единственном экземпляре, и годы исследований. Для чего? Чтобы подарить десятку оборотней дополнительных двадцать лет жизни? Они не просят об этом, я не вижу смысла тратить ресурсы, которые можно направить на спасение сотен людей от вампиризма, на то, чтобы удовлетворить чьё-то праздное любопытство или моральный долг. Она сделала паузу. — Редактирование генома существует. Оно работает. Но оно доступно единицам. Оборотни, если захотят, могут попытаться найти инвесторов, поднять это вопрос самостоятельно. Марианна собралась задать следующий вопрос, но Белла подняла руку. — Я знаю, что вы собирались спросить. «А вы бы сами хотели стать бессмертной?». И я отвечу сразу, чтобы вы не тратили время. Она поставила пустую кружку на край стола и посмотрела прямо в камеру взглядом, который одновременно притягивал и отталкивал, заставлял слушать. — Моя смертность — это не проклятие. Она взяла свою пустую кружку, не глядя на журналистку, и направилась к выходу. — И, Марианна, если ваши редакторы снова попросят меня прокомментировать «романтику вампиризма» — передайте им, что я уже всё сказала. И в следующий раз я просто не приду. Спасибо за интервью. Белла вышла, оставив за собой запах травяного чая и тишину. Марианна ещё долго смотрела на пустую дверь, потом перевела взгляд на диктофон.