Я буду ждать тебя с примулой в руке

      Нат склонился над листом чистого пергамента, лежащим на комоде. Его руки слегка дрожали. И будто сопереживая ему, подрагивал и огонек свечи в старом глиняном подсвечнике. Что написать в письме? Что? Он должен признаться в своих чувствах. Вдруг они больше никогда не увидятся?       Жена хозяина таверны «Король и королева», Писта Мариллин сказала, ему, Нату Дайеру, слуге, что завтра постояльцы выселяются. Значит, осталась всего одна ночь, чтобы поделиться тем, что не дает покоя.       Хотя, кому он нужен… неприметный молодой имперец самой заурядной внешности и в серой поношенной одежде. Всего лишь скромный тихий слуга, разносящий выпивку и живущий здесь же в таверне, в малой отгороженной в подвале комнатушке, где чтящие заветы Девяти хозяева позволили ему поселиться. Здесь не было стола, кровати и окон, поэтому часто Нат ощущал себя заключенным. Соломенный тюфяк и старый комод — вот и все, что у него есть, чем ему великодушно разрешил пользоваться Лей Мариллин, владелец таверны. Слуга потратил на пергамент и чернила добрую половину своих небольших сбережений, накопившихся из редко оставляемых посетителями чаевых. Он понимал — сейчас или никогда. И даже пусть Нат будет отвергнут! Как когда-то… Зато, может быть, он перестанет мечтать и каждую ночь видеть сны о том, как они вместе любуются закатами на берегу озера Румаре. И перестанет просыпаться разбитым в осознании, что это было всего лишь сном, которому никогда не суждено сбыться.       Он глубоко выдохнул в тщетной попытке успокоиться, его руки всё ещё иногда подрагивали, сжимая перо над раскрытой чернильницей. Мысли всё сильнее изводили его. С каждым днем, с каждым взглядом, брошенным в его сторону, но снова прошедшим насквозь.       Нат вдруг заплакал и ударил себя по щеке. Как же он жалок! Хорошо, что никто не видел его в тот миг.       Ведь он никому никогда полностью не признавался, хотя с детства понимал, что не такой, как все.       Живя с матушкой в хижине Портового района, Нат однажды поделился с ней, что чувствует себя как-то иначе, глядя на других мужчин.       Мать тяжело вздохнула и велела молиться Маре в храме Единого, чтобы та ниспослала ему истинную любовь. Но на всякий случай велела никому об этом не рассказывать. Повзрослев, Нат понял почему. Окружающие плохо относятся к тем, кто от них отличается, особенно здесь, в самом бедном квартале Имперского Города. Возможно, если бы ему посчастливилось родиться в роскошном особняке на Талос Плаза, все могло бы сложиться иначе, но судьба Ната была такая же горькая, как и его безответная любовь.       Постоянные пинки и оскорбления от прибывающих в порт моряков, а также задир-сверстников немного укрепили его характер, научили давать сдачи, огрызаться, но также и всегда молчать о своих чувствах. Постепенно жизнь Ната наполнялась одними лишь страданиями и дошло до того, что после смерти матушки от запущенной костоломной лихорадки он потерял дом, когда имперская канцелярия в очередной раз повысила налоги. Оставшийся сиротой парень не нашел, чем расплатиться — тех денег, что он зарабатывал в порту, едва хватало, чтобы прокормиться. Он несколько раз пропустил оплату и в конце концов стража конфисковала его небольшую деревянную лачугу на окраине Портового района.       Повезло, что в таверне «Король и королева» нужен был слуга, и Нат с какой-то нездоровой радостью покинул опостылевший ему квартал бедняков. Он начал понемногу зарабатывать и копить, боясь, что снова останется голодным на улице, и в какой-то момент казалось, что жизнь начинает налаживаться. До того злополучного дня, когда порог таверны переступили очередные постояльцы, среди которых был он.       Красивый юноша-коловианец прибыл в Имперский Город не один, а видимо, вместе со своей семьей. Войдя в таверну, он осмотрелся и только учтиво кивнул слуге, проходя вслед за матерью — властной пожилой женщиной в железных доспехах. Шествие замыкал молодой мужчина, чуть старше — брат, как подумалось тогда Нату. Уж очень они были похожи. Они договорились с владельцем поселиться в разных комнатах на втором этаже и Лей послал слугу помочь им занести вещи по лестнице и разместить всё. Юноша вряд ли обратил внимание на него, как и все прочие гости — заходя, многие даже не здоровались с обычным работником таверны.       А вот Нат отметил про себя и привлекательную внешность, и особенно добрый, чуть настороженный взгляд карих глаз.       Вечером они случайно пересеклись в коридоре второго этажа, когда Нат забежал наверх, чтобы поменять свечи в светильниках. Юноша смущенно посмотрел на слугу и произнес:       — Извините, а… где здесь можно погулять?       Нат слегка растерялся. Обычно с такими вопросами обращались не к нему, а к владельцу таверны или его жене.       — Ну… Здесь в Эльфийских садах очень даже неплохо. Если вас интересуют растения и приятный аромат, вы можете посетить дендрарий. Только держитесь подальше от Портового района, там… грязно и небезопасно, — поделился знаниями слуга, разглядывая постояльца. Мягкие черты лица, блестящие темно-русые волосы, приветливая улыбка.       — Спасибо, я обязательно посещу дендрарий… — он осекся. — Но как мне туда добраться?       — Вы можете спросить дорогу у стражников, сэр, — Нат ответил дежурной улыбкой и принялся за работу. Дверь за спиной через несколько мгновений захлопнулась, и слуга задумался, уж не оскорбил ли он постояльца таким ответом? Может, стоило предложить проводить его?       Больше между ними ничего не произошло, кроме дежурного обмена фразами, кроме неловкого касания, когда Нат, помогая хозяйке обслуживать зал, подавал гостям эль и баранину с овощами. Они даже не представились друг другу, хотя, в тот день удалось подслушать обрывки его разговоров с семьей.       Юноша обсуждал вместе с матерью покупку новых доспехов и оружия, а его брат твердил, что хорошая сталь может послужить в бою ничуть не хуже эбонита.       Нат тогда понял, что это воинственное семейство, возможно, наёмники или кто-то из Гильдии бойцов. Потом в конторской книге он подсмотрел фамилию «Донтон». И имя, сокращенное до одной интригующей буквы «В».       Слуга, конечно, не подозревал, кто они такие, но было и не важно — через несколько дней вся семья покинула Имперский Город. Расспрашивать о них хозяина он не решился — жизнь научила помалкивать, скрывать не только чувства, но и интересы. Оставаться в тени, усердно работать, вести себя тихо. Тогда все будет хорошо.       Эта встреча на пару дней улетучилась из его головы, но вскоре воспоминания вернулись, поселив в сердце печаль по той приветливой улыбке и по несостоявшейся прогулке в дендрарий. Кажется, никто не был с ним столь учтив, как тот юноша. Обычно посетители грубили, толкались, в лучшем случае, игнорировали. Нат твердил себе, что это ошибка путать вежливость и любовь, но сердце всякий раз замирало при мысли: «а что, если нет?» И в сознании рождались разговоры, которым не суждено случиться. С губ слетали фразы, которые он никогда не услышит и на которые никогда не ответит.       Фантазия иной раз уносила неприметного слугу чересчур далеко, разум кипел от чувств и хотелось заорать об этом на весь Имперский Город. Но снова молчание, тишина, поклоны посетителям, пара монет чаевых. Правда, всё уже не так, как раньше.          Всё изменилось, когда он примерно через месяц внезапно вернулся и вновь переступил порог таверны «Король и королева». На сей раз он приехал без матери и брата, в компании некоего высокого бретонца, постриженного на солдатский манер. Вероятно, его друга. Они сняли две комнаты в таверне, и Нату снова удалось пообщаться с молодым Донтоном. Совсем немного и нелепо.       — Жаль. Я так и не дошел до дендрария… — усмехнулся он, когда слуга принес ему бадью с водой для умывания. Сердце Ната замерло, он кивнул, что-то невнятно промямлил, будучи не в силах даже посмотреть в глаза, и в итоге просто ушёл, без объяснений. Оставшись незнакомцем, тенью, тем же неприметным слугой, и со странным трепетом в груди осознав, что кто-то его заметил и запомнил.       Вечером он отправился в храм Единого, надеясь, что Мара милосердно подскажет ему путь.       Тогда он и понял, что надо признаться в своих чувствах. Иначе, это молчание так и продолжит изводить его, а эта встреча, скорее всего, может стать последней.       На следующий день Нат отправился в недавно открывшуюся лавку под названием «Бездонный кошелёк», где были самые низкие цены во всем Торговом районе, и купил у босмера Торонира пергамент, перо и чернила.       Теперь, вспомнив всё случившееся, он наконец решился и вывел первые неровные слова: «Ты меня не знаешь, но я вижу тебя каждый день».       Хотел еще добавить, что во снах, но показалось, что это будет слишком откровенно, поэтому поставил точку и продолжил.       «Когда я вижу тебя, моё сердце замирает. Надеюсь, что ты позволишь мне ухаживать за тобой».       Последнее прозвучало в его голове слишком наивно, но переписывать было не на чем. Нат вздохнул и оставил, как есть.       «Когда ты в следующий раз приедешь в город, я…»       Стоило придумать что-то, что может сделать его узнаваемым при следующей встрече. У Ната не было ни книг, ни яркой хорошей одежды, ни чего-либо заметного, чем можно было бы привлечь к себе внимание. Единственное, что пришло ему на ум — цветы. Но какие?       Эльфийские сады Имперского Города богаты самыми разнообразными цветами, как и дендрарий, в котором молодой Донтон так и не удосужился побывать, но Нат со светлой тоской вспомнил о примулах.       Много примул ранней весной расцветало и до сих пор расцветает в Портовом районе, там, где он вырос. Среди нищеты, постоянного шума, галдежа и вони тихо цветёт маленький, никем не замечаемый цветок с розоватыми или бледно-сиреневыми лепестками.       Грузчики или моряки часто, ругаясь, ставят прямо на них тяжеленные ящики, сминают и топчут. Но каждую весну примулы все равно расцветают и до поздней осени остаются там, игнорируемые всеми, кроме ветра и дождя. В детстве Нат приносил эти цветы маме. Так почему бы и не привлечь к себе внимание именно с их помощью? К тому же говорят, что они приносят удачу.       «…я буду стоять с примулой в руке».       Он не решился подписаться. Подул на пергамент, быстро перечитав написанное, и как только чернила высохли, отправился наверх, к комнатам.       — Нат! — по пути его окликнула хозяйка.       — Да, мэм? — застигнутый врасплох слуга едва не подпрыгнул на месте.       — Завтра отнеси белье прачкам, как только гости съедут, а еще у нас заканчиваются дрова и пиво. Передашь заказ на поставку напитка в «Пенную кружку». И не затягивай! До полудня, все должно быть сделано! — её строгий тон не терпел никаких возражений со стороны подчиненного.        — Конечно, мэм…       Они разошлись, а Нат торопливо взбежал на второй этаж и остановился у двери заветной комнаты, самой первой от лестницы. Он жутко боялся быть замеченным, поэтому просунул записку под дверь и, сгорая от стыда, сбежал обратно в подвал.       Всю ночь он не сомкнул глаз. Сердце колошматило, как бешеное. Кровь стучала в висках. Он пытался успокоить себя, внушить, что так будет лучше. Что даже если ничего не получится, это поставит точку в его страданиях по несуществующему. Но в итоге, разбитый, он ранним утром отправился за таверну, рубить дрова. Потом он заснул и пропустил тот момент, как гости, включая его избранника, уехали.       Лей Мариллин бесцеремонно растолкал спящего слугу.       — Эй! Бездельник! Как ты смеешь спать? У нас уже целый зал посетителей! За сегодня жалованье не получишь, ленивый скамп! Ну-ка быстро иди убирать комнаты гостей! — он отвесил Нату подзатыльник, и тот, бормоча извинения на ходу и спотыкаясь на лестнице, поспешил наверх.       Когда он зашёл в комнату того юноши, то двигался осторожно, осматривался внимательно и едва ли не начинал принюхиваться. Он обмер, увидев на кровати записку на пергаменте.       «Всё кончено…» — Нат подумал, что это его письмо, высмеянное и брошенное.       Но когда развернул записку, то увидел совсем другое:       «Встретимся через неделю, в миддас. Вейе»       Сердце Ната остановилось. Он, не сдержав эмоций, вскрикнул от счастья и, окрыленный, собрал белье в корзину, помчавшись работать.       Это был самый счастливый день его жизни.       Всю следующую неделю Нату казалось, что до встречи он не доживёт. Время тянулось издевательски медленно, а ещё он начал волноваться. Что если, он в итоге не понравится?       Так или иначе, молчаливый слуга впервые в жизни оказался кем-то замеченным и получил свой шанс на взаимность. Только его сны после этого происшествия стали ещё более безумными.       За невинными проводами заката и прогулками по дендрарию последовали жаркие ночи.       Соприкосновения взглядов, пальцев, губ.       И резко просыпаясь за секунду до кульминации, Нат чувствовал, как холодный пот льется со лба, как снова кипит кровь и рвётся наружу немой крик то ли абсолютного счастья, то ли полного отчаяния. Какая жалость, что у него нет крыльев, чтобы сорваться с места и улететь отсюда! К нему! Всё равно куда, но лишь бы не оставаться здесь ни минуты.       Единственное, в чем был уверен Нат — «В. Донтон» живёт где-то в Сиродиле. Этого было достаточно, чтобы мечтать, чтобы думать, что есть небольшой шанс для них быть вместе.       — О, Мара, помоги мне… благослови меня… — стоя на коленях, шептал он холодным стенам храма вечером в тирдас, перед тем как отправиться в порт за примулами.       Богиня, как и прежде, оставалась безмолвной, но пылающая в его груди надежда почти ослепляла. Нат верил, что скоро его жизнь может круто поменяться, и тогда он точно станет самым счастливым человеком на свете, несмотря на свою бедность.       И порт встречал своего воспитанника, как и прежде колюче и неласково, солоноватым ветром, руганью, толчеей и вонью, но в этот раз Нату было все равно. Он нашёл уцелевшие сиреневые цветы у одного из ящиков, будто в отчаянии прижавшиеся к стене склада, и сорвал самые красивые, на свой взгляд, примулы. Оставалась всего одна ночь до встречи…       Нат снова не мог сомкнуть глаз и с утра, лихорадочно озирающийся, но вдохновленный радостью скорой встречи, отважился выпросить у хозяина отгул. Он поворчал, но согласился — повезло, что было не так много посетителей. После этого слуга направился в Вейе, стыдясь и мечтая, воображая желанную встречу снова и снова. О чем они будут говорить? Наверное, сначала нужно познакомиться, но как это сделать достойно? Сердце то замирало в предвкушении, то снова истово билось о грудь. Быстрей бы. Быстрей.       По пути он впервые без зависти смотрел на роскошные особняки на Талос Плаза, приветливо и счастливо улыбался ничего не подозревающим богачам. В его глазах они сегодня были и в половину не столь богаты, как он, простой слуга, Нат Дайер.       Он пришёл в Вейе, небольшой посёлок, в котором была всего пара рыбацких хижин, да таверна, у входа в которую толпилось много посетителей — только что прибывших к столице гонцов, всадников, и на каждого Нат смотрел с надеждой. Но того самого В. Донтона среди них пока не было.       Нат встал в сторонке, прислонившись к оплетенному лиловыми колокольчиками ипомеи забору, и терпеливо ждал под палящим весенним солнцем, а примула в его руках постепенно увядала. Мимо проносились незнакомые лица и фигуры, время шло, и к вечеру он начал подозревать, что это все было глупой шуткой. Никто не собирался ехать к нему, его в очередной раз обманули, отвергли, даже не попытавшись узнать его, разглядеть в нем кого-то кроме прислуги.       Но позже вечером, когда солнце уже склонялось к закату, а от надежды осталась лишь пыль, прискакал всадник, остановившийся напротив до сих пор ожидающего встречи парня. Незнакомец был в плаще с капюшоном, скрывавшим лицо глубокой тенью, но пристально смотрел на цветок в руке Ната.       Тот испуганно сглотнул и попытался улыбнуться. Если это не он, тогда всё пропало.       Всадник спешился и привязал лошадь к коновязи у таверны, после чего решительно подошёл к Нату и протянул ему сложенный пополам лист пергамента с вопросом.       — Это твоё? — суровый холодный тон не сулил ничего хорошего.       Дрожащей рукой Нат принял лист, развернул собственное письмо и кивнул. Он мог поклясться, что прозвучавший из-под капюшона голос был ему не знаком. Но кто это ещё мог быть? Ведь Нат не сомневался, что подбросил записку в правильную комнату. Он волновался в тот день, но ни за что не перепутал бы двери.       — Кто вы? Как это оказалось у вас? — страх схватил за горло стальной перчаткой. Вдруг молодой Донтон испугался и призвал Темное Братство по его душу?       — Нам нужно серьезно поговорить, — сказал всадник. — Только не здесь. Пройдемся.       Нат крепче сжал в руке увядшую примулу, будто она могла помочь ему ровно удержаться на ногах. Уже хотелось сбежать из-за настигшего понимания, что разговор будет неприятным, но слуга удержал себя на месте и решил идти до конца, чтобы получить все ответы на вопросы и закончить это недоразумение.       Человек не снимал капюшона и поманил Ната за собой по дороге, прочь от города. Тот плелся рядом, не желая верить в предательство.       — Простите, я не хотел вас тревожить, если… нет, то просто скажите мне… — попросил он, чтобы не изводить себя очередным ожиданием неизвестно чего, мыслями и снами. Он уже понял, что ничего хорошего из его затеи не вышло. Только опозорился в очередной раз.       Человек молчал, остановившись у указателя.       — Это же ваше? — Нат протянул ему записку, которую нашел в комнате тем утром. Тот схватил её и сразу разорвал пополам, выбросив в сторону смятые клочки бумаги.       — Да, моё. Я хотел увидеть того, кто подкинул записку в комнату Вирануса, — произнес он и снял с головы капюшон. Это был другой человек, тот самый бретонец. Красивый высокий парень в кожаных доспехах под дорожным плащом и со стальным мечом на поясе. Короткие темные волосы перехватывала тканевая повязка. Нат не поверил своим глазам — он что, в самом деле ошибся комнатой?       — Как моя записка оказалась у вас? — Нат отшатнулся в ужасе, словно перед ним не человек, а голодный огр.       — Кажется, ты действительно хотел увидеть Вирануса. Теперь я удостоверился, — недобро улыбнулся бретонец. — Но эти твои слова… Ты смеешь следить за ним?       — Нет я… Я не это имел в виду, мне очень жаль… — с трудом выговаривал слуга сквозь ком, застрявший в горле.       — Я приехал предупредить, что не позволю лезть к нему и портить наши отношения, — ревностно высказал парень. — Это попало ко мне, потому что я в тот миг был там. В его комнате. И я забрал эту записку.       — Я не знал… — убито произнес Нат. Это был конец всему. Та надежда, что помогала ему жить всю эту неделю, испарилась без остатка. Он вдруг понял, что обречён до конца своих дней влачить это жалкое существование без шанса на взаимность, зарабатывая гроши, чтобы не умереть с голоду.       — Хорошо, я надеялся на понимание. И чтобы эта ситуация прояснилась раз и навсегда… Больше никогда не подходи к Виранусу, не пытайся заговорить с ним. Забудь его. Это всё, что я хотел сказать, — бретонец развернулся и направился прочь, оставив Ната одного на развилке. Он смотрел на Имперский Город и не мог прямо сейчас туда вернуться, а бежать ему было некуда. Вернуться — значило продолжать эту бесцельную жизнь в полном одиночестве. Вечно презираемым и отвергнутым. Горько плача, Нат свернул с дороги, утирая слезы пожухлым букетиком примул. Он брел, спотыкаясь, вверх по холму, осознавая, но отказываясь верить, что счастье закончилось, не начавшись. Какой же он болван! За что боги так жестоко поглумились над ним?       Справа возвышались развалины форта Никель, над Имперским Городом догорали отблески заката. Точь-в-точь, как в его сне. Алого и золотого, отражающегося на водной глади озера Румаре, волнующего и прекрасного. Заката, который они с Виранусом должны были смотреть вместе, держась за руки… Вопреки всему, он все же узнал его имя…       Как завороженный, Нат не мог оторвать взгляда от загорающихся звезд и заходящего за горизонт солнца, утопающего за черной изломанной линией гор вдалеке. Буря чувств в его груди постепенно затихала. Что ж, его жизнь продолжится в тени, в молчании, как и прежде. Он вытер слезы, тяжело дыша, посмотрел на небо и мысленно проклял богов за такую судьбу.       В тот же миг слева, со стороны руин раздался пронзительный волчий вой.       Нат обернулся слишком поздно.

***

      Эдуард Ходж остановился в задумчивости перед тем, как вновь оседлать коня и двинуться в путь. Даэдров придурок из таверны удалялся по холму, прямо к руинам форта. «И пусть бы сгинул там!» — сначала в сердцах подумал Эдуард, но совесть не позволила бойцу из Гильдии оставить этого несчастного дурня одного. Вдруг он что-нибудь с собой сотворит, после того как Эдуард, поддавшись ревности, практически угрожал ему? Можно себе представить, что он сейчас чувствует.       Бретонец кинулся за ним, в надежде вернуть в город, в безопасное место, убедить, что у него ещё все впереди. Волчий вой и рык Эдуард услышал, когда достиг развилки, и, обнажив стальной клинок, ринулся на подмогу, перемахнув через невысокие заросли лаванды возле осыпавшейся каменной ограды.       Но он опоздал.       Когда боец подоспел, стая из трех крупных лесных волков уже вовсю раздирала беднягу имперца в клочья на берегу небольшого пруда, скрытого за черными валунами на склоне холма. Вокруг летели брызги воды и крови.       Эдуард атаковал, непонятно на что надеясь, и поразил одного из волков в бок. Зверь взвизгнул, получив смертельное ранение, и пал, болезненно скуля. Двое других развернулись, недовольные прерванной трапезой. Как и все бретонцы, Эдуард владел магией, хоть и его всегда тянуло к фехтованию из-за имперской крови, которая также текла в его жилах, однако умений бойца хватило для сотворения огненных стрел, зацепивших одного волка и напугавших второго, который успел удрать к руинам.       Все вокруг притихло, только воняло кровью и паленой шерстью, перебивая ароматы весеннего разнотравья.       Частично обглоданный труп имперца с разодранной глоткой и животом плавал у берега, вокруг расползалось алое пятно.       В руке мертвец по-прежнему крепко сжимал свои примулы.       Эдуард поспешил убраться оттуда.       Едва не загнав коня, под утро боец вернулся в Коррол. Он давно решил, что ничего не расскажет Виранусу о случившемся. Вдруг он начнёт винить себя? С его мягким характером такое вполне возможно. По крайней мере, самого Эдуарда теперь это тошнотворное чувство вины изводило. Он жалел, что решился на эту поездку. Из-за него погиб невинный, как оказалось, человек. Немного поколебавшись между домом Донтонов и зданием гильдии, Эдуард все же свернул направо, где воспользовался своим ключом от задней двери дома и проник внутрь, отправившись наверх по узкой винтовой лестнице. Глава Гильдии бойцов о близком друге её сына знала и не возражала, что они много времени проводят вместе, но сейчас госпожа Донтон, несмотря на ранний час, наверняка, уже командовала своими солдатами, одним из которых не так давно стал и её младший сын. Старший, Вителлус, насколько знал Эдуард, вчера отбыл в Лейавин вместе с Модрином Орейном и другими бойцами по контракту на поимку опасного бандита Азани Чёрное Сердце.       Эдуард неслышно проскользнул в спальню Вирануса, скинул с плеч плащ и избавился от брони.       Он лег с ним рядом, обнял и, тяжело дыша, уткнулся лбом в горячее плечо своего лучшего друга.       Виранус что-то пробормотал во сне, а Эдуард зажмурился, отгоняя от себя ужасающие мысли о том, чьё имя он даже не удосужился спросить, но чьё лицо он теперь старался забыть.