Под маской

Глава 8. Последний раз

Решение бросить работу пришло к Полине в воскресенье утром, когда она стояла под душем и смывала с себя очередную бессонную ночь. Вода была почти ледяной — бойлер сломался ещё неделю назад, а отчиму было плевать. Но холод помогал думать. И мысли были предельно ясными. Хватит. С неё хватит. Конверт с деньгами уже распух до приличной суммы. Ещё пара недель, и можно будет внести первый взнос за ту крошечную студию на окраине, которую она присмотрела месяц назад. Маленькую, но свою. Без пьяных криков за стеной, без липких взглядов Андрея, без запаха перегара, въевшегося в обои. Она будет спать спокойно. Она будет жить. А Барс... О Барсе она старалась не думать. Потому что думать о нём было больно. Потому что его номер так и висел в телефоне — непрочитанным укором. Потому что каждый раз, вспоминая его руки на своей талии и хриплое «Котёнок», она чувствовала, как внутри что-то ломается. Ей нельзя было к нему привязываться. Она — грязная. Испорченная. А он... он просто пьяный дурак, который ищет нежности неизвестно где. Он не ищет её. Он ищет ту шлюху в маске. И никогда не узнает, что это она. — Хватит, — прошептала она, закручивая кран. — Больше никаких клиентов. Весь день она провела в университете, стараясь не попадаться Барсу на глаза. Получалось плохо — он снова сидел сзади на лекции, снова сверлил взглядом затылок, снова оказался рядом в столовой. Но сегодня Полина не краснела и не вздрагивала. Она приняла решение. И от этого было почти легко. Лёгкость закончилась ровно в десять вечера. Телефон завибрировал на тумбочке. Она глянула на экран и похолодела. Номер диспетчера. Того самого, кто находил ей клиентов. — Я больше не работаю, — ответила она сухо, даже не поздоровавшись. — Сладкая, тут такое дело, — голос диспетчера был вкрадчивым и каким-то липким, как подтаявший маргарин. — Тот клиент. Который завышал цену. Он снова тебя просит. Тройной тариф. Срочно. — Я же сказала: я больше не работаю. — Ты не поняла, девочка. Он просит тебя. Конкретно тебя. Никого другого. И цена... — последовала пауза, во время которой Полина услышала, как диспетчер присвистнул, — цена такая, что ты сможешь больше никогда не работать. Вообще. Понимаешь? Полина закрыла глаза. В голове боролись два голоса. Один кричал: «Не смей! Ты же решила! Хватит!». Второй шептал: «Один раз. Последний раз. И ты свободна. Совсем свободна. Квартира, новая жизнь, никаких больше мужиков». — Сколько? — спросила она глухо. Диспетчер назвал сумму. У Полины подкосились ноги. Она села на кровать, не в силах стоять. С этими деньгами она могла бы съехать прямо завтра. Прямо завтра утром. Заплатить за студию на полгода вперёд. Купить нормальную еду. Может быть, даже новую куртку, потому что старая совсем прохудилась. — Адрес тот же, — добавил диспетчер. — Через час. Не опаздывай. Гудки. Полина сидела на кровати и смотрела в стену. Потом встала, открыла шкаф и достала чёрное платье. То самое. И маску. Она ненавидела эту маску всеми фибрами души. Но это был последний раз. Самый последний. — Прости меня, — прошептала она неизвестно кому. Может, себе. Может, тому образу чистой девочки, которым она притворялась в университете. Квартира встретила её знакомым запахом табака и перегара. Барс снова был пьян, но на этот раз — как-то иначе. Не в хлам, не в говно, а сосредоточенно-пьян. Так пьют люди, которые пытаются заглушить не боль, а ярость. Он сидел на том же диване, но не развалившись, а подавшись вперёд, уперев локти в колени, и крутил в пальцах стакан с виски. Когда Полина вошла, он поднял голову, и она вздрогнула. В его чёрных глазах горело что-то дикое. Голодное. Но вместе с тем — невероятно контролируемое. Как у хищника, который замер перед прыжком, но пока не двигается. — Привет, Котёнок, — голос низкий, с хрипотцой, но трезвее, чем обычно. — Проходи. Я тебя ждал. — Вижу, — она прошла в комнату, стараясь не выдать дрожи в коленях. — Вы снова пили. — Пил, — согласился он. — Но недостаточно. Сегодня я хочу быть в сознании. Чтобы запомнить. — Запомнить что? — Тебя. Она замерла посреди комнаты. Барс медленно поднялся, поставил стакан на стол и подошёл к ней. Близко. Слишком близко. От него пахло виски, табаком и тем самым запахом, который она уже ненавидела и любила одновременно. Его татуированная рука поднялась и коснулась её щеки — там, где заканчивался край маски. Пальцы были горячими, но осторожными. Почти невесомыми. — Ты боишься меня? — спросил он тихо. — Нет, — соврала она. Она боялась не его. Она боялась себя. Того, что происходило внутри, когда он был рядом. — Врёшь, — он усмехнулся уголком рта. — Но это ничего. Я не сделаю тебе больно. Я тебе вообще ничего плохого не сделаю. Поняла? Она кивнула. Сама не зная, чему именно кивает. Он не стал раздевать её сразу. Вместо этого взял за руку, отвёл к дивану и усадил. Сам сел рядом, но не вплотную — дал пространство. Достал сигарету, закурил, выпустил дым в сторону. — Расскажи что-нибудь, — попросил он. — Не про работу. Просто... что-нибудь. Что ты любишь. Кроме этого дерьма, в котором ты сидишь. Полина растерялась. Клиенты никогда не просили её рассказывать. Они просили раздвинуть ноги, отсосать, сделать погромче. А этот... — Я люблю самолёты, — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. — Смотреть на них. Снимать. Когда они взлетают — это красиво. Как будто они могут улететь куда угодно. Куда нет хода мне. Барс замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Пристально. — Самолёты, — повторил он. — Это... неожиданно. — Почему? — Не знаю. Думал, ты скажешь — цветочки, котики, розовые пони. А ты — самолёты. Это круто. Серьёзно. Полина почувствовала, как уголки губ поползли вверх. Она улыбнулась? Вот так, в маске, перед клиентом? С ума сойти. — А вы? — спросила она несмело. — Что любите вы? — Я? — он хмыкнул и затушил сигарету. — Собаку свою. Друзей. Гонки. И... — он запнулся. — И ещё одну дуру, которую никак не могу выкинуть из башки. — Девушку? — Типа того. Она даже не знает. И, наверное, лучше, чтобы не знала. Я ей не пара. Я — конченый мудак, Котёнок. А она... она другая. Чистая. Полина сглотнула комок в горле. «Чистая». Он говорил о той одногруппнице? О ней? Или о какой-то другой девушке? Она запуталась. И от этой путаницы становилось тошно. — Не надо о ней, — попросила она тихо. — Давайте просто... как обычно. — Как обычно, — эхом повторил он. И вдруг усмехнулся криво: — А знаешь что? Давай. Он притянул её к себе, но не грубо. Пальцы пробежали по плечам, спустились к талии, задрали подол платья. Полина закрыла глаза и приготовилась к тому, что сейчас всё будет быстро и механически, как всегда. Но не было. Он раздевал её медленно. Как в прошлый раз. Целовал шею, плечи, ключицы. Шептал «маленькая моя», «сладкая», «какая же ты красивая, дуреха». И глаза — его глаза не были пьяными. Они были ясными, внимательными, сканирующими каждый её вздох, каждый стон. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — не от боли, от неожиданной наполненности. Он двигался медленно, глубоко, но с какой-то отчаянной сдержанностью, будто каждую секунду напоминал себе: «Не спугни. Не навреди. Не покажи, что знаешь». Потому что он знал. Знал с того самого момента, как Вал и Лёха выложили ему всё. Знал, когда она вошла в эту квартиру час назад. Знал, когда она говорила про самолёты — он видел её фотки в телефоне, ещё до того, как украл его с приборной панели. Знал, что под маской — та самая Туманова, с которой он сидит на парах и которую пасёт уже неделю. Но он не мог ей сказать. Не сейчас. Она сбежит. Испугается. Замкнётся. Поэтому он просто трахал её — не как шлюху, а как женщину, которую хотел защитить. И шептал всякую херню на ухо, потому что молчать было невозможно. — Ты даже не представляешь, Котёнок, — выдохнул он, прижимая её к себе, — как сильно я хочу, чтобы ты ушла с этой работы. Прямо сейчас. Чтобы больше никогда. — Я уйду, — прошептала она в ответ, сама не зная зачем. — Это последний раз. Обещаю. — Серьёзно? — он замер на секунду, вглядываясь в её глаза сквозь прорези маски. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда я сделаю так, чтобы ты запомнила этот последний раз на всю жизнь. И он сдержал слово. Позже, когда они лежали в темноте, обессиленные и мокрые, он прижимал её к своей груди и молчал. Она слышала его сердцебиение — ровное, спокойное, сильное. И впервые за долгое время ей не хотелось бежать. — Мне пора, — прошептала она, хотя тело просило остаться. — Знаю, — он не стал удерживать. Просто поцеловал в макушку. — Иди. Но помни: если что — ты знаешь, как меня найти. Я серьёзно. Она оделась, поправила маску, взяла деньги с тумбочки — их снова было больше, чем договаривались, — и направилась к двери. — Котёнок, — окликнул он, когда она уже взялась за ручку. — Ты красивая. Даже в этой дурацкой маске. Но без неё ты красивее. Я знаю. Она замерла. Сердце пропустило удар. Что значит «я знаю»? Он догадался? Или просто так сказал? Но она не обернулась. Открыла дверь и вышла в холодный подъездный полумрак. А за спиной остался он — пьяный, но уже протрезвевший, с железной выдержкой, которая стоила ему всех сил. Барс сидел на диване и смотрел на закрытую дверь. Пальцы дрожали. Не от алкоголя — от напряжения. Он еле сдержался. Хотел ведь сорвать с неё маску, прижать к себе и сказать: «Я знаю, Полина. Я всё знаю. И мне насрать. Просто останься». Но не сказал. Потому что любил. Впервые в жизни — по-настоящему. А любовь — это не про то, чтобы брать. Это про то, чтобы ждать. Даже если ждать невыносимо. Он набрал Лёху. — Завтра узнай адрес той студии, которую она смотрит, — сказал он коротко. — Если понадобится — заплати. Квартира должна быть её. Без вариантов. — Барс, ты чего задумал? — Ничего. Просто хочу, чтобы у неё было место, куда уйти. А потом... потом будем решать. Он сбросил вызов, закурил и долго сидел в темноте. Лорд запрыгнул на диван и положил тяжёлую башку ему на колени. Барс почесал пса за ухом. — Ничего, Лорд, — сказал он тихо. — Скоро всё изменится. Скоро она будет в безопасности. Даже если для этого мне придётся разнести этот грёбаный мир.