Что беспокоит Рауля Кастро?

      Прошёл уже как год с того момента, как мы высадились у берегов Кубы на нашей Гранме. Конечно, она тогда развалилась нахуй к ебеням, но в чём тогда смысл ностальгии? Например, год назад всей этой хуйни не было.  И я не говорю о налётах армии, нехватки еды и воды. Это и до сих пор хватает с избытком. Просто раньше мне не приходилось становиться свидетелем этого: Уже как десять минут Фидель и Че торчали над столом. Просто дружно хуй положили на всё что происходит вокруг и разглядывали карту. А народ по лагерю бегает, Камило орёт кому-то про патроны, у костра котелок чуть не перевернулся, а эти двое стоят лбами чуть ли не целуются и изображают из себя учёных хуев с пробиркой. Я сначала реально пытался слушать о чем они пиздят. — Если обойти через восточный склон… — Тогда нас заметят раньше времени, — тихо ответил Гевара. И вот тут Фидель положил руку рядом с картой. Типа случайно. А потом своими пальцами начал его пальцы цеплять. Слегка так. Кончиками. Гевара на него посмотрел своим этим взглядом побитого бродячего пса, нашедшего долбаёба готового его покормить, а Фидель лыбился как полуумный. И смотрел. Долго смотрел. Слишком долго для человека, который вроде как маршрут наступления обсуждать должен. Я аж сигару изо рта вытащил. Нет, ну серьезно. У нас тут революция, армия Батисты под боком, жрать нечего, половина отряда кашляет как туберкулёзники, а команданте глазки строит. Фидель что-то сказал про позиции внизу ущелья, но сам при этом на карту вообще не смотрел. А пялился на Гевару. Причем с такой рожей, будто еще немного и начнет ему серенады под гитару хуярить. А этот астматичный пидор еще и улыбается в ответ. Еле заметно, уголком рта, но я-то вижу. — Вы бы еще поцеловались над картой, Ромео хуевы, — не выдержал я. Оба дернулись как бараны у новых ворот. Гевара сразу сделал вид что изучает обозначения на карте с таким интересом, будто там лично Ленин сокровища зарыл. А Фидель кашлянул в кулак и с важной мордой начал рассказывать про позиции солдат. И нет, это только начало всей истории. Следующий день.  Он не задался с самого начала. Дождь ночью опять протек через навес, сапоги сырые, кофе на вкус как грязь из-под осла, а Камило всё утро напевал какую-то хуйню себе под нос. Хотелось пристрелить всех по очереди, а потом и себя. И тут Гевара обнаружил, что проебал последний пакетик мате. Я сначала вообще не понял трагедии. Стоит, роется в сумке с такой рожей, будто щенка у него на глазах задушили. Потом говорит: — Я, кажется, потерял мате. Ну потерял и потерял, хуле. У нас люди патроны теряют, ботинки, иногда сознание. Жизнь в горах, еб твою мать. Но Фидель моментально поднял голову. — Последний? — Да. И вот тут начался цирк. Фидель сразу повернулся к Селии: — Обязательно запиши. Пусть следующей доставкой отправят мате. Я аж поперхнулся кофе. Серьезно блять? У нас в списке: 1.патроны, 2.ботинки, 3.бинты, 4.жрачка И теперь, оказывается, аргентинская трава для настроения. Селия, что самое страшное, даже не возмутилась. Просто кивнула и записала. Будто мы всю жизнь воевали за независимость мате. А Гевара рядом стоит такой виноватый, глазами хлопает. Еще и тихо выдал: — Не обязательно, я обойдусь. Вот зря он это сказал. Потому что Фидель посмотрел на него так, будто сейчас лично пойдет через всю Сьерру собирать эти листья зубами. — Найдём. Твердо так сказал. С интонацией человека, который либо найдет мате, либо устроит государственный переворот в ближайшей деревне. Я перевел взгляд на Камило. Тот сидел, уткнувшись кружкой в рот, и по-гандонски лыбился. — Нет, вы это видите вообще? — сказал я. — Когда какая-то ебучая трава стала такой же важной как патроны? — Любовь, Рауль, — пробормотал Камило. — Щас в лоб дам тебе за любовь. Все. Конец революции. Позабудьте Хосе Марти. Теперь мы партизанский отряд поддержки морального духа Че Гевары.

***

Во время одной из перестрелок с батистьянос Фиделю пулей чиркнуло ногу. Неприятно, крови дохуя, хромает как старый мул, но жить будет. Я вообще сначала подумал, что Гевара сейчас ему спиртом польет, бинтом замотает и всё — пошли дальше. Хуй там плавал. Этот аргентинский пидор устроил вокруг него такой уход, будто Фиделя минимум из пушки пополам разорвало. Четыре раза. Весь день мне приходилось слышать: — Сядь. — Не наступай на ногу. — Ты опять открыл рану. — Дай посмотреть. Ну блять. Фидель, что самое отвратительное, вообще не сопротивлялся. Сидел довольный как кот возле печки и позволял себя обхаживать. Я наблюдал за этим с другой стороны костра и меня натурально корёжило. Гевара сидел перед ним на корточках и бинт перетягивал. Пальцами аккуратно по коже проводит, проверяет не горячо ли вокруг раны. А Фидель сверху на него смотрит этим своим взглядом. Тем самым. Которым нормальные люди смотрят либо на любимую женщину, либо на тарелку мяса после недели голодовки. — Ты можешь хотя бы пять минут посидеть спокойно? — ворчал беззлобно Гевара. — Я спокоен. — Нет, ты идиот. И улыбается при этом. УЛЫБАЕТСЯ. СУКА. Фидель тихо засмеялся и положил руку ему на затылок. Невзначай. Будто вообще и не заметил. Я почти другой конец сигары в рот взял. Да что ж вы творите-то, пидоры несчастные. У нас половина лагеря раненая ходит. Камило вообще два дня назад плечо себе распорол и максимум получил “ну ты это… не умри”. А тут у Гевары глаза такие, будто команданте уже отпевать пора. Но это не всё. Этот ебанат еще и ночью просыпался проверить не поднялась ли у Фиделя температура. Я не шучу. Просыпался. Проверял. Поправлял ему одеяло. Одеяло, блять. Я лежал под деревом напротив с мыслью о том, что скорее всего после обезвоживания меня галюны за жопу схватили. Поэтому мне эта хуйня мерещится. К сожалению, это были не галюны. На следующей неделе дождь захуярил с самого утра так, будто небо лично решило нас утопить к ебеням вместе с революцией. Грязь по колено, всё мокрое, холодно, так ещё все злые как собаки на цепях. Помните протёкший навес? Так вот, он к обеду не выдержал этого издевательства и сдох. Просто взял и разъехался нахуй посреди ливня, будто сказал: “Ебитесь сами, я устал.” Стройматериалов, естественно, не было. Потому что у нас в лагере, сука, всегда чего-то не хватает.   Зато пальмовых веток и брезента вокруг валялось как говна за баней. Ну мы с Абелем посмотрели друг на друга и пошли работать. Потому что если не мы — то кто? Камило? Этот романтик хуев максимум сплясать может и переломать всё к чёртовой бабушке. Через час уже стоял нормальный навес. Не дворец, конечно, но дождь держал. Я даже с некоторой гордостью посмотрел на результат. Потому что, как говорится, в умелых руках и хуй балалайка. И Абель тоже рядом сидел довольный, курил, разглядывал нашу работу. — Красота, — говорит. — Не сглазь, — отвечаю. — А то развалится прямо на наши бошки. К вечеру вернулся Гевара. Выглядел он так, будто его по дороге сначала жизнь отпинала, потом дождём добило, а под конец ещё и собаки доели. Грязный, мокрый, вонючий, волосы прилипли ко лбу, сапоги в говне. Но при этом притащил провизию.  Я хмыкнул: — Живой, астматик? Он только рукой махнул и полез ближе к костру греться. Ну мы с Абелем подвинулись, пустили его под наш брезент. Всё-таки не звери. Гевара сел возле огня, сгорбился, руки тянет к теплу, дрожит слегка от холода. Вид у него был такой, будто его не в партизаны взяли, а подобрали прямо с помойки.  И тут появляется Фидель. Окинул взглядом лагерь, потом увидел аргентинца — и всё. Всё, блять. Мир для человека сузился до одного мокрого Гевары у костра. Подходит, ни слова не говорит, снимает с себя куртку и на этого доходягу набрасывает. Я аж усмехнулся. Ну конечно. Камило  вот три дня ходил с мокрой жопой после дождя — максимум получил совет “потерпи”. А тут у нас, смотрите-ка, сервис уровня дорогого борделя. Гевара сначала поворчал что-то типа: — Не надо… Но куртку уже натянул. И вот сидит теперь, кутается в неё, ближе к огню жмётся. А когда ветер поднялся — вообще запахнулся плотнее, почти носом в воротник уткнулся. И вид у него стал такой довольный, что меня аж перекосило. Фидель рядом стоит и смотрит на него с этой своей рожей человека, который будто бы только что спас весь мир. Ну, пиздец. Подумал я и потом ушёл спать. На утро я проснулся не, как писатели изображают, от пения птиц или запаха свежего кофе. Тут у нас своя птица была. Да ещё и экзотичная.  Видать после дождя Гевару всё-таки выебала его астма. Потому что даже план Камило успокоить кашель Гевары какими-то травами накрылся медным тазом. Ну, хули не улей — пчёл не разведёшь как говорится. Этот абанеро пол-утра что-то там варил в кружке, нюхал листья, бормотал про “натуральное средство”.  Ага. Натуральное. Какая, нахуй, трава, если Гевара кашлял так, будто у него внутри лёгкие устроили поножовщину и теперь пытались вылезти наружу по очереди. Я сидел рядом и уже реально ждал, что он сейчас выплюнет одно лёгкое мне на сапог, а второе — Камило в кружку. Че сгинается пополам, кашляет, хрипит, дышит как сломанная гармошка. Лицо серое, глаза слезятся. Словом, выглядел так хуёво, что я уже мысленно стал выбирать, кто ему яму выкопает. Камило рядом суетится: — Выпей ещё немного. Да хоть ведро ему залей, блять. Гевара только головой помотал и снова закашлялся так, что у меня самого грудь заболела просто слушать это. И вот в этот момент возвращается Фидель. Мокрый, злой, весь на нервяке. Глаза бегают сразу ищут Гевару. Нашёл. Подлетает к нам, рюкзак на землю швыряет, достаёт ампулу и шприц. — Держите его. Даже голос другой стал.  Мы с Камило кое-как усадили Гевару ровнее, тот уже дышит через раз, злой как чёрт, но сил спорить нет. Фидель быстро набрал лекарство и сделал укол. Я тогда ещё подумал: “Ого. Нихуя себе у нас обслуживание.” Через несколько минут Гевару начало отпускать. Дышать стал ровнее, кашель стих. Он откинулся на постель, глаза прикрыл, весь мокрый, выжатый как старая тряпка. А Фидель рядом сел и смотрит на него так внимательно, будто боится, что этот астматик сейчас растворится в воздухе. И только потом, через час примерно, я узнаю, что этот ебанутый специально ездил в город за лекарством. В город, сука. Через грязь. Через дождь. Несколько километров туда и обратно. Ради одного аргентинца с дырявыми лёгкими. Я аж сигарой подавился. Ну нихрена ж себе, блять. Я на прошлой неделе с поносом подыхал — так этот же человек мне даже воду подать не захотел. Лежу, помираю, говорю: — Фидель, воды дай… А он: — Сам дойдёшь. Сам дойдёшь, сука. Зато тут у нас внезапно: “О нет, у Эрнесто кашель.” И всё. Команданте уже мчит через джунгли будто у него на хвосте ЦРУ. Нет, я рад, что Геваре полегчало. Потому что выглядел он реально хуёво. Я бы не удивился, если бы утром мы его уже палкой тыкали проверяя живой ли. Но, блять… Фидель, я вообще-то твой брат. Можно было мне тоже хоть раз такое лицо сделать? Ну хоть немного обеспокоенное? Пидорас.

***

Селия вернулась ближе к вечеру. Уставшая, грязная, с мешком припасов и выражением лица человека, который либо сейчас сядет жрать, либо убьет кого-нибудь камнем. Либо всё вместе. Мы начали разбирать добро: патроны, фасоль, бинты, какие-то ремни, медикаменты… И тут Фидель с такой осторожностью, как достают атомную бомбу, вытащил маленький сверток. Мате. Блять. Я даже глаза закатил заранее. Гевара сидел в это время неподалеку у костра и что-то писал в своем дневнике. Фидель подошел к нему и протянул пакетик. — Держи. И вот тут этот лицемер поднял голову. Сначала сделал вид, будто вообще не понял о чем речь. Потом увидел мате — и у него лицо изменилось. Совсем чуть-чуть, но я заметил. У него глаза заулыбались. — Ты нашёл? — Селия достала. Гевара взял пакет с таким почтеним, будто ему премию мира вручили. И, конечно же: — Не стоило. НЕ СТОИЛО, БЛЯТЬ. Я чуть сигару пополам не прокусил. Да ты последние два дня ходил с рожей вдовца на похоронах, потому что свою траву проебал. Конечно стоило ему, посмотрите на этого скромника ебаного. А Фидель вообще расплылся.  — Да ладно тебе. Подумаешь, один пакетик мате для тебя. Для тебя. Сказал он это таким голосом, будто не чай вручает, а орден Ленина за верную службу идеям коммунизма.  И стоят теперь оба улыбаются друг другу как два долбоеба. Меня аж передернуло. — Вы ебаться еще начните прямо у костра, чего мелочиться, — буркнул я, проходя мимо. Гевара тут же опустил стыдливо взгляд. А Фидель, скотина такая, даже не смутился. Только ухмыльнулся довольно. Бесстыдник. И ещё пидор.

***

В последние дни в лагере стало происходить столько хуйни, что мне начало казаться - это я белку поймал. Но нет. Просто наши все кукухой тронулись. Разом. Я вспоминил дату и понял что до весеннего обострения ещё хуева недель. Что же у нас в лагере все такие скороспелые значит? Ну ладно. Хуй там с моим братом и Че. Я уже успоколися и решил что меня уже ничего не удивит. Всё, подумал я, дно - пробито. Однако. Снизу кто-то постучал. Камило. Мы сидели у костра, ночь уже нормальная такая, тёплая, но сырая — как всегда в этих ебучих горах. Кто-то рядом шуршит, кто-то уже храпит, кто-то в котелке ложкой скребёт, как будто там золото есть. Я сигару кручу, думаю вообще о своём — о завтрашнем походе, о том, что опять кто-то ногу натрёт и будет ныть, и тут Камило как будто между делом говорит: — А мне… мужчины нравятся. Я сначала даже не реагирую. Типа ну сказал и сказал. Может про еду. Может про дисциплину. Может у него там очередной философский заскок. Потом доходит. Я на него смотрю. Он сидит спокойно, как будто признался, что ему эмпанадас с сыром нравятся больше, чем с мясом. Спокойный, зараза. Ещё и в костёр палочкой тычет. А у меня в голове в этот момент просто тишина. Полная. Потом начинается: “Чё?” Он поворачивает голову: — Ну, мужчины мне больше… нравятся. Я молчу. Секунду. Две. Потом у меня в голове одновременно: Фидель с Геварой; Камило с его вечной улыбкой; и весь наш лагерь, который, похоже, превращается в какой-то ебучий голубой кружок.  Я медленно затягиваюсь сигарой. Пытаюсь понять, это я устал, или мир реально сходит с ума. — Камило… — говорю я наконец, — ты сейчас серьёзно или у тебя опять мозги перегрелись? Он пожимает плечами, абсолютно спокойно: — Я серьёзно. И вот тут у меня внутри что-то щёлкает. Не злость даже. А офигевание. Чистое, концентрированное, как спирт. Я оглядываюсь. Лагерь. Ночь. Где-то там Фидель с Геварой опять, наверное, над картой склоняются, как два идиота, которые забыли, что мы партизаны, а не герои дамского романа. И теперь ещё Камило. Я выдыхаю дым. — Пиздец… — говорю тихо. Потом громче: — Слушай, вы там все что, сговорились, блять? Камило смеётся. Легко так, без напряга: — А что такого? И вот это “а что такого” меня добивает сильнее всего. Потому что реально — он сидит, улыбается, и ему вообще нормально. А я сижу и чувствую себя единственным человеком в этом лагере, у которого ещё остались какие-то старые представления о том, как вообще должна выглядеть жизнь. Я тушу сигару о ботинок. — Ничего, — говорю, — абсолютно ничего. Просто, блять… удивил ежа бритой пиздой, вот и всё. Камило ржёт. А я сижу и думаю: если завтра выяснится, что Абель тоже “по мужчинам”, я просто молча уйду в лес и буду жить с козами. Той же ночью пошёл я поссать за край лагеря. Тихо было, только сверчки трещат да ветер по пальмам шуршит. Нормальная такая ночь, почти мирная. Даже подозрительно. И вот выхожу я к краю тропы — и вижу этих двоих. Стоят, блять. Фидель с Эрнесто. И не просто стоят. Обнимаются нахуй. Причём не по-братски, не “молодец товарищ”, не “рад тебя видеть”. Нет. Прилипли друг к другу как мухи к говну. Брат Геваре на спину руку положил, а этот пидор носом ему в шею уткнулся. И стоят, как будто так и надо. У меня глаз дёрнулся. Я пару секунд просто молча смотрел с ощущением, что сейчас либо засмеюсь, либо начну орать. И тут эти два долбоёба меня замечают. Отскочили в стороны так резко, будто я не Рауль, а лично епископ с дробовиком. И давай нервно ржать оба. Вот это вот особенно меня добило. Стоят, лыбятся как школьники, которых в туалете поймали. Я харкнул под ноги и говорю: — Смех смехом, а пизда кверху мехом. Уже три гомосека в этом лагере. Развернулся и пошёл обратно, пока меня самого не затянуло в этот ебаный клуб любителей мужской любви. Я так и не смог сходить поссать. Всё желание отбили. Уже утром следующего дня сижу, пью кофе. Оно, правда, на вкус как ссанина, но хотя бы горячий. Абель рядом уселся. Я покрутил чашку в руках и говорю: — Наш строй рядеет. Кажется, в этом лагере кроме меня, тебя и Антонио уже не осталось натуралов. Абель даже глазом не моргнул: — Ну я бисексуален. Я медленно повернулся к нему. — Ты чё сейчас сказал?… — Мне нравятся и женщины, и мужчины. Я пару секунд просто молчал. Потом затянулся сигарой и говорю: — А-а… на двух хуях устроился значит. Абель заржал. А я сижу и чувствую, как у меня внутри последние представления о нормальной жизни проваливаются в ебени. Пиздец. Ещё неделя в этом лагере — и меня самого начнёт тянуть обниматься у костра. Фу.

***

Спустя время я начал замечать странные вещи. Не у них. У СЕБЯ, блять. Сижу утром, ем банан. И тут чувствую — Камило рядом стоит. Я сразу банан опустил. Потом медленно на него посмотрел. Камило спрашивает: — Чего? Я прищурился: — Ничего. И отвернулся жрать в другую сторону. Потому что хуй его знает уже с этим лагерем. Недели две назад я думал, что у нас тут нормальная революция. Теперь выяснилось: Фидель обнимается с аргентинцем; Абель ебучий лицемер; Камило что-то много лыбится; Половина лагеря походу забыли о сущестовании сисек; Я уже никому не верю, блять. Сижу, ем этот несчастный банан и чувствую себя голой бабой на сеновале. Потом ещё хуже стало. Взял как-то огурец из мешка. И завис. Смотрю на него. Огурец смотрит на меня. Потом медленно кладу обратно. Нет. Нахуй. Не буду я это есть при них. Селия мимо проходит: — Ты чего? Я шёпотом: — Подозрительно выглядит. Она посмотрела на огурец. Потом на меня. И ушла молча. Потому что даже она уже поняла, что я на грани. А вечером вообще пиздец случился. Сижу у костра, колбасу ем. Поднимаю глаза — напротив Фидель с Геварой сидят. И Гевара СМОТРИТ. Не на колбасу. На меня. Я аж подавился. Сразу колбасу опустил. — Всё, — говорю. — Не буду больше есть ничего длиннее ложки. Я не могу с этими людьми. Как Фидель сука вообще солдат к нам набирал? Он их там что, по одному вопросу принимал? “С кем спишь?” — “с кем придётся” — “отлично, ты нам подходишь”. Так чтоли? Полный трындец. Если Антонио завтра признается что он заднеприводный — я сразу сдамся правительственным войскам. Мне такая революция нахуй не сдалась.

***

Его притащили уже затемно. Я сначала даже не понял, кто это. Просто увидел людей, кровь и чьи-то сапоги, волочащиеся по грязи. А потом фонарь дёрнулся — и у меня внутри всё вниз пизданулось. Камило. Лицо белое. Губы тоже. Куртка вся пропиталась кровью сбоку. Гевара сразу упал рядом на колени, начал разрезать ткань ножом. Фидель приказал принести воду и бинты, но голос у него уже был не тот. Нервный. Такой, когда он впервые узнал о смерти Франка Паиса после высадки на Кубе. Я стоял рядом и чувствовал себя бесполезным куском дерьма. Камило тяжело дышал. Иногда глаза открывал, явно искал кого-то взглядом. Потом увидел меня. И успокоился будто. Это мне вообще не понравилось. Я сел рядом с ним прямо в грязь: — Эй. Даже не думай подыхать, понял?  Он слабенько улыбнулся. А у меня от этого внутри всё сильнее сжалось. Потому что человек так улыбается, когда уже сам всё понял. Вокруг все говорили тихо. Очень тихо. Даже Фидель. Гевара работал молча, быстро, но по его лицу я видел — всё плохо. Очень плохо. Камило вдруг сжал моё запястье. Сил у него почти не было. — Рауль… — Чего? — Иди сюда. Я наклонился ближе, чтобы расслышать его. И ВДРУГ этот полумёртвый ублюдок со всей силы хватает меня за воротник и дёргает на себя. И целует. ПРЯМО В ГУБЫ БЛЯТЬ. У меня мозг перестал работать. Я аж руками в землю упёрся от неожиданности. И первое, что выдал: — ТЫ ЕБАНАТ? Камило отстраняется… и начинает ржать. РЖАТЬ, СУКА. Согнулся пополам, трясётся весь. И тут Гевара как заорёт: — НЕ РЖИ НАХУЙ! У ТЕБЯ КРОВЬ ИДЁТ! Я поворачиваюсь — и реально. Сквозь бинты опять хлещет. Потом Фидель грозно как заорёт: — ДЕРЖИТЕ ЕГО! А Камило всё ржёт как припадочный и пытается вдохнуть. Я сижу рядом в полном ахуе, губы трогаю.  А этот кудрявый пидор смотрит на меня совершенно счастливый и сквозь кашель выдаёт: — Зато успел… И тут я понял, что либо убью его сам, когда поправится, либо женюсь нахуй, потому что у меня к этому моменту крыша точно свистнет в ебеня. Я даже блять не знаю как закончить этот монолог, потому что хуём голову почеши, а после такого дурдом можно и санаторием посчитать. Конец, блять, истории.