Щит и меч для Сяо Цзю

***

Проситель настоял на личной встрече. Шэнь Цинцю отказал бы, если бы финансовые дела школы позволяли быть придирчивым в заказчиках. Господин Мо прежде отправил дары с письмом, после явился сам верхом на вороном коне. Роскошные одежды и вычурная сбруя кричали о достатке и отсутствии стыда. Цинцю не поменялся в лице, когда Мо Лошуй, спешившись, одарил неприлично широкой улыбкой и долгим взглядом. Нуждающийся в помощи и защите не выглядел подавленным и напуганным. В письме упоминался злой дух, мучивший людей лунными ночами. Дух завёлся в усадьбе совсем недавно, но уже довёл до ручки слуг и до болезненной горячки жену Мо. — Мастер Шэнь, — от бархатно-низкого голоса вдруг стало не по себе, будто драконьим хвостом мазнуло меж лопаток и до самого низа. Цинцю поборол желание передёрнуть плечами. — Прошу за мной. Заказчик жадно обежал взглядом скромное жильё, остановил внимание тёмных глаз на столике у окна. — Не желает ли господин Мо утолить жажду после дороги? Мо Лошуй посмотрел вдруг с удивлением и интересом, а Цинцю ощутил беспричинный стыд. — Дорога и правда была долгой, а жажда сильна, как никогда. — Дух приходит лишь при свете луны? — Цинцю придержал рукой широкий рукав верхнего платья, чтобы разлить горячий напиток по пиалам и уйти от двусмысленной темы с жаждой. Гость, вдохнув душистый аромат, поморщился, всего на мгновение, но Цинцю заметил. Не любит «Снег Горных Вершин»? — При свете луны, верно. Шэнь Цинцю уже знал, что за нечисть завелась и как от неё избавиться, но соглашаться не хотелось. Заказчик вызывал неприязнь и тревогу, а изгнание требовало провести три ночи в чужих покоях за игрой на гуцине. Послать Нин Инъин с Мин Фанем? — Очень надеюсь, мастер Шэнь лично позаботится о благополучии моей семьи. Бархатный голос обвился вокруг шеи и сдавил. Цинцю сдержанно поставил пиалу на стол. Значит, этот Мо не примет возражений и не заплатит, если исполнитель будет не он, не Шэнь Цинцю. И что с этим баловнем жизни не так? Отчего мурашки и страх перед простым смертным без ядра? Цинцю присмотрелся и только теперь увидел то, что старался не замечать. Мо Лошуй неуловимо, но до скребущей тихой ненависти напоминал Цю Цзяньло. Острые и резкие черты лица, хищный разрез глаз, широкий жадный рот. Подкатила тошнота. Шэнь Цинцю поднял пиалу и отпил неторопливо, считая в уме каждый глоток. Один — прошлое в прошлом. Два — он в настоящем. Три — Мо Лошуй — другой человек. Человек, о котором он ничего не знает, но чтобы узнать, надо смотреть внимательно, а не тонуть в вязком омуте памяти. — Господин Мо, для изгнания лунного духа мне потребуется задержаться у вас на три ночи. Мо Лошуй улыбнулся так, будто знал и давно ждал его слов. — Мастер Шэнь может не беспокоиться, я выделю ему лучшие покои.

***

Покои и правда были не из скромных. Цинцю с недоумением смотрел на широкую кровать под жемчужным навесом. — Если мастеру Шэню нужно что-то ещё? Цинцю обернулся на голос, раздавшийся над самым ухом, и с неудовольствием обнаружил Мо нависающе близко. — Окно выходит в сад? — Да, но деревья не загораживают небо. — Тогда всё, что мне нужно — это уединение. — Ну конечно, — и снова улыбка того, кто знает больше, чем показывает.

***

Цинцю дождался лунной дорожки по деревянным доскам, а затем опустился на пол с гуцинем. Сначала стоило привлечь внимание духа. Пальцы тронули струны. Звук сорвался и задрожал, затем ещё один и ещё, а после печальная мелодия полилась, наполняя комнату и смешиваясь с хором сверчков за окном. Ци на кончиках пальцев сияла золотым светом, отражалась тёплыми огнями в тёмной, тихой зелени глаз. Дух ворвался порывом ветра, пронёсся меж жемчужных нитей над кроватью, опрокинул вазу и взвился к потолку. Цинцю не повернул головы и с игры не сбился, будто сам был призраком, равнодушным к миру живых. Дух, пленённый мелодией, скрутился в белую дымку и опустился перед заклинателем, принимая облик человека. Пальцы стали непослушней, а тонкие губы бледнее — Цинцю смотрел перед собой на себя. Тщедушный и юный, с синяками и кровоподтёками, уже узнавший жестокость дома Цю, но ещё не открывший беспощадность в себе. Дух с лицом Цзю скрестил руки на груди, вопросительно изогнул бровь. — И чем ты тут занимаешься? Цинцю вдохнул, медленно выдохнул — нужно продолжать играть. — На высоком пике, с мечом и заклинаниями, думаешь мы в безопасности? Цинцю нахмурился. — Такие как мы никогда не будем в безопасности. И ты это знаешь. Нельзя вступать в беседу. Лунный дух видит прошлое, видит страхи и не знает будущего. Лунный дух сводит с ума людей, ловя их в ловушку собственных, доведённых до абсурда мыслей. Слушать его — как слушать себя в бреду горячки… или в нелучшие свои годы. — Мы умные и не дурны лицом, но слааабые, а миром правит сила. Сила не ценит ни ум, ни красоту. Сила ничего не ценит, но смиряется с тем, что не может извести. — Ум и красоту извести не просто, как саму жизнь, ибо жизнь разумна и стремится к красоте, — Цинцю злится на свою вдруг несдержанность, но слова сами сорвались с языка. — Разве силу волнует жизнь? Разве не смертью она упивается и не о ней мечтает для других и себя? О чём мечтал Цю Цзяньло, когда избивал нас? — С чего вспомнил о нём? — Цю — не один. Таких много. Мужей с властью и силой. Ты не можешь сбежать от них всех и всех их убить. Как не смог убить Ло Бинхэ. Струна сорвалась, дух набросился, теряя человеческое лицо, и Цинцю откинулся назад, успев призвать меч и рассечь злую сущность. Дух тут же собрался в видимый образ чуть подальше. Снова растрёпанные волосы, худое лицо и большие глаза, полные вопросов к себе и миру. Шэнь Цинцю вернулся к игре. Он больше не поведётся на опасные речи, ранящие сердце и мутящие разум. Мелодия прогоняет ночной холод и заполняет пустоту в расколотой душе. Дух неподвижен, заворожен, а к утру тает.

***

Хочется спать, прилечь хоть ненадолго. Ночью снова тратить ци и играть, но Цинцю сидит за столом, тянется палочками за угощением — Мо Лошуй пододвигает пиалу. — Этой ночью дух не беспокоил ни слуг, ни мой сон. Мастер Шэнь знает своё дело. — Как здоровье вашей жены? — Отправил в родительский дом. Там ей будет спокойней, пока мастер Шэнь не завершит свою работу. Шэнь Цинцю неприятно от того, как часто Мо Лошуй произносит его имя. Часто и со вкусом. Будто перекатывает на языке, выбирая, как лучше заглотить. — Соседи говорят, вы переехали совсем недавно, — Цинцю снимает губами с палочек кусок пряного мяса и следит за реакцией собеседника. Мо смотрит так, будто видит человека за едой впервые или впервые за едой Цинцю… — Верно. Усадьба пустовала. Быть может, не просто так. — Из дальних мест прибыли к нам? — Весьма, — Мо ответил уклончиво, а затем сам перешёл в наступление. — Мастер Шэнь, а где вы жили до того, как встали на путь заклинателя? — Как и у господина Мо, мой дом остался далеко позади. — Насколько далеко? — Настолько, что вернуться нет возможности, — Цинцю поднял пиалу с водой и сделал несколько неторопливых глотков. Губы Мо Лошуя вдруг растянулись в улыбке тёмной и неприятно долгой. — Иногда, что позади — ближе, чем кажется.

***

За окном душные цветы, слепящий солнечный свет и неугомонное пение птиц. За окном жизнь, а Цинцю не отпускает полуночная беседа с той частью себя, что давно мертва, но продолжает быть — щемящей болью под рёбрами, мурашками по коже, шёпотом в темноте и подступающим комком затвердевших слёз. Цинцю устало падает спиной на кровать и слушает, как стучат жемчужные нити друг о друга. Не смог убить Ло Бинхэ? Он сбросил его в Бездну. Никто бы не выжил. Никто… Веки тяжелеют, Цинцю погружается в сон.

***

Стол для письма кажется знакомым, только вид непривычный. Цинцю помнит всё с другой стороны. Теперь он сидит с удобством, в руке кисть, на бумаге подсыхают чернила. Рукав броского жёлтого цвета, а от курильницы несёт ненавистной смесью из резких, разъедающих спокойствие трав. Дверь отъезжает и заходит ребёнок, с опущенными в пол глазами и расцарапанными руками. Шэнь Цинцю со страхом и раздражением узнаёт себя, но с лицом Ло Бинхэ. — Этот смиренно ждёт указаний. — Для смиренного уж больно дерзкий тон. Повтори ещё раз, но чтобы я слышал ломкую покорность, а не твёрдую сталь, — Цинцю говорит не своим голосом, и от знакомых интонаций прошибает пот, как и Бинхэ. Ребёнок нервно скребёт обломанными ногтями по тыльной стороне ладони и повторяет слова тише и с дрожью. Человек, в чьё тело забросило Цинцю, кажется доволен. Но доволен, не значит сыт. — Принеси розги. Цинцю ненавидит себя в теле Цзяньло и Цзяньло в себе. Ненавидит свист, удар за ударом и стоны сквозь зубы. Ненавидит чужую боль, свою боль и безысходность. Ненавидит до тошноты. Когда Цинцю отпускает кошмар, он с трудом успевает найти ночник и хорошенько проблеваться. — Нет… я не Цю Цзяньло… я его убил… его больше нет! Цинцю боится смотреть в зеркало. Вечер. Нужно думать о другом.

***

На вторую ночь дух принял облик Ло Бинхэ, с ещё мягкими чертами лица, но уже с проступающей опасно-цепляющей красотой, какую Цинцю так и не увидел в полном расцвете. Струны послушны, пальцы верны, звуки рождаются из самого сердца. Дух улыбается зло и нагло. — Учитель измывался над этим учеником, потому что боялся, что он станет мучителем и палачом. Цю Цзяньло измывался над учителем, потому что боялся, что он станет мучителем и палачом. И учитель стал. Должен ли и этот стать? Должен ли идти по пути учителя? Цинцю старается тонуть в звуках, а не в словах, но слова режут, цепляют крючками и тянут мягкое нутро наружу. — Что сделано, то сделано. Дух придвигается, склоняется близко, смотрит чернью в блестящую зелень и повторяет настойчиво. — Должен ли этот идти по пути учителя? — Ты знаешь другие дороги? — Цинцю отвечает сам не знает зачем и почему так, будто желает подписать себе смертный приговор собственной рукой. — Этот не знает, но и делать то, что водит по кругу, находит беспросветно скучным. — Тебе хочется веселья? — А чего хочет учитель? — Изгнать тебя, — Цинцю перебирает струны и добавляет ци. Дух смеётся.

***

Утро невыносимо яркое и живое. Цинцю чувствует себя хуже, чем после первой ночи. Просит слуг подогреть воду. Вместо скромной кадки предлагают освежиться в купели. Цинцю упирается ступнями в тёплый камень. Вода по пояс. Мысли невесомы, как горячий пар. — Позвольте присоединиться. Цинцю вздрагивает, но не успевает возразить, как Мо Лошуй сбрасывает нижнее платье и оказывается нагой и на расстоянии вытянутой руки. — Сегодня последняя ночь мастера Шэня. Цинцю не нравится тон Мо, будто речь не о работе, а о жизни. Мыльный шарик в руке тает, а внимание к деталям возвращается. Цинцю кажется, что черты лица заказчика неуловимо, но изменились. Теперь он меньше похож на Цю и больше на незнакомого знакомца. — Мастер Шэнь впервые смотрит на меня с неприкрытым вниманием. — Находите мой взгляд грубым? — Ничуть. — Господин Мо, вам нравятся мужчины? — Мужчины — нет. Мужчина — был один. Цинцю не удивлён, скорее раздражён больше, чем обычно. — Был? — Да. Он был прекрасен, как небожитель. Я верил, он явился, чтобы спасти меня. — Полагаю, ваша впечатлительность не осталась безнаказанной. Мо Лошуй смеётся, слегка запрокинув голову — Цинцю чудятся среди человеческих зубов клыки.  — Мастер Шэнь, мой небожитель оказался демоном. Демоном, который не знает, что он демон. Цинцю вдруг стало холодно в горячей воде. — Должно быть, жизнь вашего небожителя полна противоречий и метаний. — О да, и я решил, мой долг избавить его от мучений неопределённости. — Каким образом? — А как бы мастер Шэнь открыл глаза другому на его истинную природу? Цинцю больше не желает вести пустую и странную беседу, но разговор следует не обрывать, а закончить. — Если он демон, то делал то, что делают демоны, и ему нужно об этом напомнить.   — А что же делают демоны, мастер Шэнь? — Мо улыбается неприятно-остро, смотрит проницательно до вдруг холодка между лопаток. — Демоны убивают людей.

***

До ночи нужно восстановить силы. Кровать ждёт, но мелочи, навязчивые, цепляющие, не дают покоя: сомнительная история семьи, отсутствие связей с местными, плавающие черты лица. Нет, Цинцю не показалось, это не усталость и собственные глаза ещё ему верны. Мо Лошуй скрывает личность. Важно ли это? Изгнать дух, получить оплату и покинуть усадьбу, остальное Цинцю не касается, если бы… не преследующее чувство нависающей опасности. Когда Цинцю погружается в тяжёлый сон, ему слышится шелест отодвигаемой двери, но веки не поднимаются, тело не слушается, а туман в голове съедает мысли и наполняет кошмаром.

***

Цинцю в купели, осушенной, холодной и пустой. Лежит на каменном дне со связанными за спиной руками. Где-то кричат, рыдают, а затем дверь отъезжает со стуком, и кто-то заходит с тяжёлой ношей. Цинцю не видит, но слышит, как тяжесть тащат по полу. Тащат к купели. Кто-то явно не одарённый силой, кряхтит и стонет, чтобы перебросить груз через каменный бортик. Перед Цинцю с громким шлепком приземляется тело. Голова разбилась о твердь, и потекла кровь, тошнотворно живого алого цвета. Цинцю пытается отползти, сесть и смотрит-смотрит на знакомое лицо, изуродованное смертью. Пройдоха Цян, не отличался ни умом, ни добротой, но никогда не пил и не отлынивал от дел. Один из слуг в сгоревшем доме Цю. Его Цзю убил первым. Воткнул лезвие в брюхо. И оставил лежать там, где забрал жизнь. Снова шлепок, и тело совсем рядом. Цинцю больше не смотрит. Поганый извращённый сон. Хуже воспоминаний. Кровь из ран убитых бежит ручьями и не иссякает, будто её источник не человеческое тело, а бездонная кровоточащая душа. Цинцю пытается выбраться, но оскальзывается и падет, хорошо приложившись локтем и впечатавшись лицом в тёмно-багровую лужу. Боль сковывает тело, отвращение — разум. Всего лишь мерзкий кошмар. Всего лишь то, что было. Было… и осталось. Цинцю сжимает зубы, кровь по колено, а маленький и тощий Цзю тащит новые тела, чтобы утопить себя, своё будущее в горячей липкой дряни. Цинцю захлёбывается. Влажная смерть забивает нос, горло, внутренности, и глаза распахиваются.

***

За окном тает солнце, ткань намокла от пота. Цинцю хмурится, во рту всё ещё привкус крови. Встаёт, пошатываясь доходит до стола, чтобы налить воды и избавиться от гнилостно-железных ощущений на языке. Губы почему-то саднят. Цинцю удивлённо касается рта. Ранки. Будто кусали. Или целовали грубо и по-животному… Цинцю обегает взглядом комнату. Проверяет дверь. Что за бред. Разве не сам он искусал себе губы, пока метался в кошмаре? И всё же, где-то на краю сознания мелькает трусливая мысль о побеге. Бросить всё и уйти прямо сейчас? И опозориться перед братьями. Не совладал с жалким лунным духом! Какой из тебя борец с нечистью после этого? Всего лишь одна ночь. Последняя. Шэнь Цинцю справится.

***

Гладкое дерево гуциня успокаивает. Струны, твёрдые и натянутые, приятно впиваются в пальцы, трезвя и веля помнить о жизни в здесь и сейчас. Цинцю — заклинатель, его задача — избавиться от духа, всё остальное — после. Дух изобретателен и в последнюю ночь принимает облик Цинцю. Мерзкая тварь зеркалит отстранённое выражение лица, сидит напротив с прямой спиной, надменным взглядом, ровной линией губ. Было бы славно, если бы тварь молчала, как и Цинцю. Но дух ищет лазейку, чтобы сбить с игры и расправиться с заклинателем. — Какой из нас вышел отменный лжец, мастер Шэнь. Даже меч купился на игру в непорочность и чистоту. Сюя — Возвышенный. Ну не смешно ли? Цинцю когда-то решил верить духовному оружию. Верить и забывать. Забывать каждое утро ночные кошмары. Встать с кровати и первым делом сжать рукоять Сюя — ритуал подтверждения. Всё ещё с ним, всё ещё признаёт. Значит, имеет право занимать свой пост и зваться мастером. — Сюя — всего лишь меч, разве меч может разбираться в потёмках человеческой души? — скребёт по старой ране лунная тварь. — Не может. Как и нечисть. Думаешь, знаешь обо мне больше, чем я сам? — Цинцю нужно провериться у Му Цинфана. Снова говорит с тем, кого положено не замечать. С каких пор в нём неугомонное желание пооткровенничать? Быть может, с очень давних… Цинцю ни с кем и никогда не говорил о своей жизни. И уже тем более, о своих страхах… Дух ухмыляется. — Ох мастер Шэнь, разумеется, о своих грехах вы осведомлены лучше, чем кто-либо из живых. Беспощадный убийца. Не пожалел людей без оружия. Не пощадил того, кто вас воспитал. Ни в первый, ни во второй раз. Не сжалился над ребёнком под своим крылом. Ах мастер Шэнь, вы сущий демон. И вам ли не знать? — дух смеётся и в глумливом веселье искажает свои черты лица. Цинцю видит, как у того, кто надел его маску, удлиняются клыки, растут когти, а затем слышит, как рвётся струна, и с неверием смотрит на свои руки. Иллюзия? Нет… Невозможно! Собственные пальцы изуродованы чёрными, острыми когтями! Цинцю вскидывает голову — дух притих, как послушная тварь, испуганно попятился назад. Почему не атакует? Звуки гуциня его больше не сдерживают. Но кто-то держит на коротком поводке. И этот кто-то решает больше не скрываться. Цинцю чувствует чужую давящую силу. Трудно дышать и хочется пасть на колени, но Цинцю упорно стоит и смотрит в сторону двери, откуда по коридору раздаётся мерная неторопливость, каждым шагом впечатываясь в сердце. Скрип половиц. Цинцю сжимает Сюя. Распахивается дверь, и заходит Мо Лошуй, теряющий своё фальшивое обличье на глазах. Иллюзия стекает, и Цинцю видит того, кого боялся уже давно и надеялся больше не увидеть. — Ло Бинхэ. — Учитель, — Бинхэ улыбается до клыков, а затем щёлкает пальцами, и сжавшийся в углу дух исчезает в серебряной дымке. — Спелся с демонами? — Цинцю брезгливо кривит губы. — Учитель всегда питал к демонам больше ненависти, чем требовалось от заклинателя. Не потому ли, что учитель презирал в себе замашки тварей Бездны? — Я человек! — Душой — никогда. Теперь и телом учитель тот, кем должен быть. Цинцю чувствует, как собственные клыки царапают губы, как тело горячее, чем раньше, как слух смущают звуки, какие прежде не тревожили, а глаза видят больше. — Невозможно… Бинхэ не спешит подходить и возражать. — Как учитель себя чувствует? — Невозможно! — Цинцю бросается с Сюя на Бинхэ, но демон ловко уходит от удара, парируя рукой, покрытой силой. — Невозможно! Бинхэ позволяет пару яростных атак, а затем прибивает к стене свои телом, сжав лезвие Сюя рукой. Кровь потекла по длинному клинку, но, кажется, Бинхэ не заметил раны. Сквозь ярость в кипящей зелени прорвался страх. — Учитель боится меня или себя? — Что ты сделал? — Напоил своей кровью. Изменил. — Почему не убил? — Ну разве быть демоном для учителя не хуже смерти? — Значит, месть, — Цинцю скалится, но Бинхэ смотрит странно и без злобы.   — Не только. Наказать вас — удовольствие, несомненно. Но этот знает сладость и от других побед. — Чего ты хочешь? — Живите, учитель. Моя кровь не позволит вам умереть. А когда придёт время — я приду за своей победой. Бинхэ ослабляет хватку, и Цинцю спешит достать мечом, но демон уклоняется, а после ловко выпрыгивает в окно. В саду нет и следа чужого присутствия, лишь запах от рассечённого пространства.

***

Комната на постоялом дворе встретила теснотой и грязью, но Цинцю доволен возможностью поспать в кровати, а не на земле. Три года, как он покинул школу, заявив о том, что уходит в странствие: помогать людям и учиться жизни у других, а не из книг. Цинцю почти не соврал. Лишь умолчал об истинной причине путешествия — найти способ избавиться от зубасто-острых приблуд на теле. Цинцю со вздохом достал из сумки точильный камень и уселся на кровать спиливать когти. На клыки и острые уши пришлось наложить отводящие чары. Ещё больше хлопот доставлял хвост. Им Цинцю обзавёлся не сразу, но жутко испугался, когда начала расти белоснежно-гладкая дрянь. Тогда заклинатель впал в панику, решив, что вот-вот окончательно утратит человеческий облик. Но хвост отрос, а другие изменения не наступали. Цинцю озаботился одеждой достаточно длинной и многослойной, чтобы скрыть ещё одну конечность. Тихий и робкий стук в дверь отвлёк от вынужденной рутины. Цинцю поднялся, рукава упали, скрыв кисти рук. За дверью нервно теребя косу, стояла девушка со знакомым лицом, в одежде простой и неброской. Дочь хозяина заведения. — Господин заклинатель не желает горячего чая? — Утром буду рад, — Цинцю хотел было закрыть дверь, но девушка не уходила и уж больно отчаянно сжала кончик косы. Как к ней обращались другие? — Мэй Лань? Девушка просияла. — Господин заклинатель запомнил моё имя! Цинцю не улыбнулся в ответ. — Мэй Лань, что вас привело ко мне? Мэй поникла.  — Господин заклинатель, этой несчастной Мэй совсем не к кому обратиться, — девушка замолкла, и Цинцю, мысленно устало выдохнул, отступил, пропуская в комнату. История Мэй была простой и избитой, как многие истории любви в юном и наивном возрасте, за тем исключением, что проблемный избранник оказался демоном. — И он был такой обходительный и начитанный. — Вы умеете читать? — Нет… — Мэй покраснела. — Но он умеет, так красиво рассказывал. Слушать, не переслушать! — А потом вы узнали о его корнях. — Я… сразу знала… Цинцю уставился на девушку в непонимании. — Вы знали, кто он. И всё равно… И теперь заламываете руки от того, что он оказался не таким очаровательным, каким выставлял себя? — Не только демоны ведут себя как мудни! — выпалила Мэй и зажала рот рукой. Цинцю хмыкнул. — Хотите, чтобы я избавил вас от него? — Нет! Не в этом смысле. Не убивать. И не калечить! Просто поговорить… Объяснить ему, что я… больше не хочу с ним видеться… Шэнь Цинцю решил, что ослышался. Его просят провести воспитательную беседу с демоном о том, как нужно выстраивать и заканчивать отношения? — Я не смогу вам помочь. — Ох прошу! — Мэй упала на колени и в слёзы, вцепилась в складки верхнего платья. Цинцю с ужасом подумал, сдвинь она руку чуть в сторону и ухватит его за притаившейся хвост. — Отец убьёт его, а потом меня. Сюэ Ин не такой уж и плохой, просто я не готова к его настойчивости и к выбору. — Какому выбору? — Семья или он. Отец уж точно не одобрит наш брак. — Брак?! С демоном? — У Цинцю голова шла кругом. Куда катится мир! Но кажется, его просили отвадить этот снежный цветок. Хорошо. Он объяснит демону, куда не стоит тянуть свои грязные руки.

***

Сюэ Ин должен был встретиться с Мэй на опушке леса. Цинцю набросил чары, меняющие внешность, чтобы не спугнуть женишка. Однако демон на трюк не повёлся, спрыгнул перед Цинцю бесстрашно и окинул взглядом с беспокойством и злостью. — Что ты сделал с Мэй Лань, демон?! Последнее, что представлял Цинцю в своей жизни, это обвинения от демона, да ещё и в похищении! — Она в безопасности и больше не желает вас видеть. Сюэ Ин оказался на голову выше Цинцю, широкоплечий, с холодно-снежными волосами, свободно лежащими по плечам и спине. Пожалуй, от имени у демона было не так уж и много: фигура совсем не напоминала цветок, как и грубые черты лица. Сюэ оскалился. — И почему же она не желает меня? Мерзкий лжец! Хочешь увести мою невесту? Сейчас Цинцю ясно увидел главный недостаток в своей спонтанной авантюре. С чего бы демону слушать его? Об этом следовало подумать заранее, но прежде заклинателю не приходилось договариваться с порождениями Бездны. Привычка найти и разобраться оказалась быстрее осознания новых обстоятельств. Сюэ Ин набросился, не дав выхватить меч, и завязалась неуклюжая, примитивная драка, с кулаками и когтями. Цинцю порвали платье, придавили коленом хвост. Блядский хвост! Какое наказание! Он так и не научился управлять им как следует. Да и где с таким тренироваться? Сюэ в челюсть прилетел кулак, усиленный ци, когда донеслись крики. Оба тут же замерли и обернулись в сторону постоялого двора. Над деревьями клубился дым. — Пожар? — нахмурился Цинцю. — Мэй Лань! — побледнел Сюэ. Грязный мордобой был оставлен до лучших времён, оба ринулись прочь из леса.

***

Пьяная драка на постоялом дворе закончилась бы поломанной мебелью и костями, если бы у одного из зачинщиков не нашлись взрывательные печати. Всё это Цинцю выяснил уже позже от трясущейся Мэй, прильнувшей к широкой груди Сюэ. Демон оказался полезен в тушении пожара своими охлаждающими силами. Цинцю смотрел на странную парочку. На девушку, пытающуюся объяснить свои чувства, и на демона, слушающего с вниманием. И думал, что мир изменился, а может, этот мир всегда был таким, просто Цинцю не доводилось встречаться с более сносной его стороной. Стало вдруг тесно в груди и жарко в животе. Сюэ вскинулся, как зверь, почуявший кровь, нашёл взглядом Цинцю и сощурился, а затем бережно высвободил Мэй из своих объятий и подошёл. — Мастер Шэнь, можно с вами поговорить наедине? Цинцю кивнул, проследил взглядом за Мэй, поднявшейся навстречу отцу, и отошёл за обугленную стену с демоном. — Мастер Шэнь, где собираетесь провести гон? — Провести что? — Цинцю устал от всей этой беготни, драк, пожаров, голова раскалывалась, а слушать и понимать говорящего становилось всё сложнее. — Гон. Вам не стоит оставаться среди людей, пока жар желания не спадёт. Жар и правда начал донимать. Стоп. Жар желания? — О каком желании речь? Сюэ одарил взглядом, каким Цинцю одаривал необременённых умом учеников. — О плотском желании. Гон… Гон! Почему Цинцю забыл о самом важном в неприглядной жизни демонов? Быть может, потому что надеялся, что недуг его не коснётся? В конце концов, три года Цинцю прекрасно жил без подобных неудобств. — Мастер Шэнь, вы можете остановиться у меня, — утешающе предложил Сюэ, видя замешательство собеседника. — С чего такая доброта? — Вы помогли спасти Мэй. Я у вас в долгу.

***

Сюэ Ин жил в небольшом домике в горах в полном уединении. Цинцю выделили пустую комнату с лежанкой вместо кровати. — Здесь я обычно провожу свой гон. — Весьма скромно, — Цинцю с тревогой осматривал следы от когтей по стенам и на полу. — Нет смысла использовать то, что в пылу жара расколотишь. — Всё настолько плохо? — севшим голосом уточнил Цинцю. После поступления в школу он не терял над собой контроль до того, чтобы кидаться на других… или на стены… — У вас не было гона? — Сюэ спрашивал без издёвки, скорее с любопытством. — Нет… — Занятный вы демон. Под видом заклинателя истребляете собратьев. Зрелый, а гона не было. Ци владеете отменно, но собственным хвостом так, будто вам пришили его по ошибке. Цинцю вспыхнул до кончиков ушей. Сюэ заулыбался. — Я могу помочь с хвостом. — У вас нет хвоста. — У моего хорошего знакомого есть. Познакомлю, когда вам станет лучше. — Я ещё не согласился! Сюэ с улыбкой покачал головой и вышел. — Вода в кадке! Вам будет часто хотеться пить.

***

Жажда и жар заставили нырнуть лицом в деревянную лохань и притопить себя на пару ударов сердца. Цинцю запрокинул голову, разбрызгивая воду, и зачерпнул прохладу рукой, чтобы плеснуть на шею. К телу прилипло нижнее платье — остальное заклинатель снял слой за слоем, атакуемый телесным недугом. Перед глазами мутило, а звуки стали громкими и резкими. Между ног болезненно стояло. Цинцю, не терпящий потребности примитивные и праздные, держался из последних сил. У него тело демона, но разум и жизнь всё ещё заклинателя. Ло Бинхэ хотел содрать с него одежды благопристойности, вывалять в грязи и презрении к самому себе? Что ж, кое-что гадёнышу удалось, но проиграть в одном, не значит потерять всё. Губы коснулись края ковша, и трезвящая вода потекла по горлу. — Мастер Шэнь, я принёс вам сухую одежду, — Сюэ стоял в дверях, с тревогой оглядывая гостя. — Помочь переодеться? — Оставьте на пороге… Сюэ вышел, а Цинцю подумал, что и правда стоит сменить тряпки. Ткань от влаги ощущалась чужой, мерзкой кожей… и ужасно просвечивала. Цинцю поднялся на дрожащих ногах, а затем замер с напряжённой спиной. За закрытой дверью дрогнуло пространство, а после воздух потяжелел. Цинцю сглотнул, такой силой обладало только одно существо. — Мой господин… — в голосе Сюэ смешались удивление и испуг. — Сходи-ка погуляй. Цинцю как плетью ударило. Только не сейчас… — Но мой господин… Кажется, Сюэ пытался возразить, но лишь нарвался на демонстрацию силы. Дышать в доме стало почти невыносимо. Ноги подкосились, Цинцю упал на колени, в ушах зазвенело, а потом дверь отъехала, и стало легче в теле, но страшно в разуме. Бинхэ перешагнул через одежды у порога и остановил взгляд на мокром и измученном жаром Цинцю. Волосы прилипли к лицу и плечам заклинателя, одежда сбилась и почти ничего не скрывала, хвост нервно подрагивал и на приближение демона ударил зло из стороны в сторону. Бинхэ обошёл Цинцю как диковинного зверя. — С последней нашей встречи ты обзавёлся лишь хвостом? Цинцю стиснул зубы от грубого обращения на «ты». Раньше Бинхэ соблюдал приличия хотя бы в тоне, теперь ясно давал понять, что Цинцю не тот, кто стоит выше по статусу. — Кроме хвоста больше ничего? — Что тебе ещё нужно? Бинхэ хмыкнул. — На самом деле, немного. Давай посмотрим на тебя поближе. Цинцю не успел осознать смысл слов, как его уткнули лицом в пол, задрали платье, ощупывая ноги и основание хвоста. — Катись в Диюй! — Цинцю попытался ударить ногой, но Бинхэ сжал хвост до боли, так что слёзы брызнули из глаз. — Очень чувствительный здесь, да? Лежи смирно. Рука скользила быстро, исследуя и будто что-то ища. — Значит, белый дракон. Цинцю, и как тебе удаётся обманывать магию? Цинцю услышал вопрос, но не вникнул, умирая от стыда и унижения. Так его последний раз ощупывал Цю Цзяньло на предмет ценности раба. Расчётливый интерес к собственности, ни больше, ни меньше. — Меч тебя выбрал Возвышенный, а дракон — цвета невинности и чистоты.  Просто смешно. В каком месте ты невинный? — Бинхэ ненавязчиво скользнул между ног, задев намокшую головку. Цинцю дёрнулся, как от удара. Бинхэ замер, поражённый открывшейся истиной. — Неужели… — демон потянул заклинателя на себя, усадил спиной к груди и, обхватив лицо рукой, грубо развернул, не позволив спрятаться от своего жадного любопытства. — И чем ты занимался в борделях, скажи, пожалуйста? — Не твоё дело! — Цинцю прошипел, пытаясь вырваться из давящих на щёки пальцев. Бинхэ не выпустил, прищурился, рассматривая обнажившиеся клыки. — Теперь очень даже моё. Я в ответе за свою зверюшку. В зелёных глазах задрожали осознание и страх. Это то, чего хочет Бинхэ? Ручной заклинатель с когтями и зубами, как домашний кот? Губы Цинцю скривились в отвращении. — Твои пристрастия хуже, чем я думал. — Гораааздо хуже, — Бинхэ оскалился и сместил руку вниз, сжав изнемогающую плоть, Цинцю судорожно втянул воздух. — Давай покажу, чем занимаются в борделях. Бинхэ отдрачивал лениво и не торопясь, пресекая попытки выбраться из крепкой хватки. Цинцю, сначала пытавшийся уйти от прикосновений, вскоре обнаружил себя с запрокинутой головой на чужом плече и с широко-разведёнными ногами. В ушах стучала кровь, а бёдра стремились вперёд и вверх. — Это из-за гона или ты всегда такой податливый? Цинцю почти не слышал, и только распахнул глаза, когда чужие пальцы сместились с члена ниже и между. — Здесь тоже никто не трогал? Колени сошлись, зажав руку демона между бёдер. — Раздвинь. Цинцю опустил голову — волосы упали на лицо, пряча лихорадочный блеск в глазах и прикушенную губу. — Будешь послушным — я только потрогаю. Нет — узнаешь, сколько может вместить твоя невинность. Цинцю колебался, грудь тяжело вздымалась, жар не отпускал, а слова демона не вызывали доверия. — Выбирай — мои пальцы или рука по локоть. Угроза подействовала. Ступни заскользили по полу, колени разъехались. — Жизнь у тебя была не из лучших. Неужели никто не трахал? — Это то, о чём думаешь, смотря на меня? — Цинцю попытался съязвить, но подавился воздухом, когда Бинхэ взялся «трогать». — Совсем не растянут… Разговоры на время стихли: Цинцю пытался привыкнуть к давлению и чувству тошнотворной наготы до внутренностей для другого. Бинхэ с вниманием и лёгким нетерпением искал то, что заставит заклинателя сдаться. Внезапное удовольствие заставило дёрнуться в руках демона. — Это не боль, да? — Бинхэ слушал учащённое дыхание, видел подрагивающие мышцы ног. — Ты сказал… что только потрогаешь… — Хочешь больше? — Нет! Отпусти… я сделаю сам… Бинхэ удивлённо замер. — Разве это не то, что хотел, когда явился ко мне в гон? Увидеть, как Возвышенный сдаётся желаниям плоти? Тогда отойди и смотри. Бинхэ прищурился, будто обдумывая, следует дать свободу Цинцю или представление того не стоит? Любопытство победило. Демон поднялся. — Сними эту тряпку и встань так, чтобы я видел твои пальцы в тебе. Цинцю решил отрешиться от тела и низкого голоса. Прочь мысли и чувства, только голая механика. Сейчас главное сбежать из жара гона и от извращённого внимания Ло Бинхэ. Заклинатель почти с облегчением стянул липкое платье, встал на колени и опёрся на одну руку, чтобы второй скользнуть назад и попытаться повторить движения демона. Пальцы не слушались, хвост мешал, мелкая дрожь не давала стоять ровно. — Старайся лучше. Если мне надоест, просто приведу того, кто закончит начатое. Какие демоны тебе по вкусу? Бинхэ подгонял, а Цинцю знал, захочет — приведёт, и будет смотреть, как Цинцю пользуют как бездумную тварь на случке. Рука тут же задвигалась настойчивей, а спустя пару фэней уверенней и с пониманием, как ласкать себя до отклика в теле. И всё же этого было слишком мало, чтобы задержаться в захлёстывающем беспамятстве мучительно прошибающих вспышек удовольствия. Как растянуть тело, чтобы растянуть мгновение до освобождения? — Вижу, что так не можешь. Возьмись за член. Цинцю с облегчением припал взмокшим лбом к доскам и довёл себя до разрядки через два-три движения по напряжённой плоти, а затем обессиленно повалился набок. Непривычный к борьбе с удовольствием в теле и опустошённый от осознания гадливости своего положения, Цинцю свернулся, поджав ноги. Бинхэ не спешил подходить и уходить. Молчал. На спине вдруг зачесалось, так что не получилось подавить желание передёрнуть плечами. Скрипнули доски. Бинхэ сел рядом, прошёл кончиками когтей по месту, где жгло и зудело. — Тебя тошнит от себя. Это хорошо. Чем больше тебя тошнит от себя, тем больше ты принадлежишь мне. Цинцю едва ли слушал. Очередной бред мстящего и желающего раздавить. Зуд не унимался. — Больше меня тошнит от тебя… — прошептать, чтобы защитить ошмётки гордости. Бинхэ склонился, щекоча волосами плечи и шею. — А это неважно. По бедру похлопали, как по крупу лошади на выгуле, а затем скользнули рукой к испачканному в семени животу, размазывая и собирая. — Какой ты мерзкий и липкий, Цинцю, — Бинхэ накрыл грязной ладонью лицо заклинателя, растирая по щекам и губам доказательство того, что всё было. Цинцю и правда стоял в забытьи перед демоном, раздвинув ноги. Бинхэ сдавил челюсти и пропихнул пальцы в рот, проходясь по языку. — Это запах и вкус твоего падения. Как тебе? Всё ещё чувствуешь себя непорочным? Цинцю, вымотанный, но умеющий черпать силу из жгучей злости, укусил. — Тц! — демон вдруг благодушно рассмеялся. — Тебя надо отдать Ша Хуалин. Она умеет укрощать строптивых тварей. Но это позже, когда всю твою кожу сменит чешуя. Цинцю почувствовал, как по спине, там где хотелось расчесать и унять зуд, прошлась ладонь Бинхэ. — Я не обращусь… Рука демона замерла на пояснице. — Уже обращаешься. Пока можешь говорить на человеческом, какое имя хочешь в моём зверинце? Подумай об этом. Я добр и разрешаю выбрать, — Бинхэ встал, на выходе поднял чистые одежды и тщательно вытер о них свои пальцы, будто Цинцю заставил его испачкаться, а не он сам принуждал к своим касаниям. Платье небрежно бросили к поджатым ногам заклинателя.

***

Сюэ Ин и правда питал слабость к книгам. Рядом с кроватью стояла полка со свитками и рукописями. Цинцю, завернувшись в тёплый меховой плащ, боролся с ознобом, сжав пиалу с горячим супом. Демон сидел на стуле напротив, задумчиво вращая в руках футляр от свитка. — Значит, слухи не врали. Ло Бинхэ решил превратить заклинателя в… — Сюэ прервал сам себя, бросил настороженный взгляд на Цинцю. — Вам лучше? — Терпимо… Что вы знаете об этой магии? — Сложная. Есть три важных условия: кровь священного демона, огромные силы хозяина крови, и самое главное — отвержение себя. Цинцю поставил пиалу на столик рядом, подтянул сползший плащ, спрятав босые ноги. — Отвержение себя? В каком смысле? — Только тот, кто не принимает себя, теряет власть над своим телом. — Слишком неясно… Сюэ постучал когтями по футляру. — Вспомните, когда вы обращались? Что было до этого? Цинцю задумался. Сначала Бинхэ, используя силу лунного духа, хорошенько промыл мозги, погрузив в неприглядные воспоминания и заставив ненавидеть себя ярко и до тошноты. Тогда наросли когти, зубы и изменились органы восприятия. Хвост был гораздо позже, уже в путешествии, когда Цинцю, отчаявшись снять проклятие, решил, что заслуживает быть убитым. Попытка спровоцировать заклинателя и вынудить атаковать себя закончилась бодрящей схваткой, пробудившей желание жить, но расплата не заставила ждать. Ночью Цинцю мучился в поту, раздирая когтями землю, пока позвоночник удлинялся и нарастало мясо. А теперь чешуя по спине… Цинцю невольно нырнул рукой за плечо, нащупывая жёсткие наросты. Бинхэ грязно и подло отобрал веру в контроль над собственным телом. Заклинатель успел найти опору, признать границы своих возможностей, но крах идеального образа себя ударил на пару шичэней болезненно до желания содрать с себя кожу и переломать свои блудливые пальцы. Цинцю нахмурился. — Разве можно оставаться спокойный, когда твою жизнь втаптывают в грязь? Сюэ откинулся на спинку стула. — Нет. Но можно не помогать другому втаптывать себя в грязь. Не продолжать в своих мыслях унижать себя. — Я должен полюбить чешую и хвост? — губы заклинателя тронула ироничная улыбка. — Вы не можете от них избавиться. Так какой смысл ненавидеть себя за это? — Не могу? — Цинцю сжал плащ до побелевших пальцев. Сюэ нервно убрал упавшие на лицо волосы и сел на край стула, чтобы быть ближе к ожидающему приговора заклинателю. — Не можете. Это необратимо. Только замедлить, остановить. Но тем, кем вы уже стали — вы будете до конца своих дней. Цинцю прикрыл на пару мгновений глаза. Но тем, кем вы уже стали — вы будете до конца своих дней. До конца своих дней рабом, убийцей, демоном… И до конца своих дней заклинателем и тем, кто пытался быть лучше, чем вчера. — Как это остановить? — Я расскажу позже… Сейчас мне нужно навестить Мэй Лань. Она с отцом остановилась у тётки, пока не восстановят гостиницу. Сюэ Ин поднялся. — Разве помогать мне — не идти против цзюня? Против Ло Бинхэ? — Цинцю не верил, что демон так высоко ценил спасение Мэй Лань. — Мастер Шэнь, если вы должны закончить жизнь у ног Ло Бинхэ, то так и будет, расскажу я вам о проклятье или нет.

***

Горный ручей рядом с домом впадал в небольшое озеро, холодное и прозрачное. Цинцю, потерянный в своих мыслях, босой и завёрнутый в один лишь плащ, шёл по краю зеркальной глади. Ноги кололи камешки, холодила влажная трава, пачкала земля. Принять то, кем стал, и научиться с этим просыпаться и засыпать? Хвост, не придавленный слоями одежды, вздымался, бился из стороны в сторону и помогал удерживать равновесие, когда приходилось подниматься вверх по большим камням. Не делать вид, что этого нет? А попытаться понять, как влияет на жизнь? Цинцю оскользнулся, пришлось отпустить плащ и схватиться за валун. Тёплая защита от ветра сползла с плеч. По обнажившейся спине пробежали мурашки. После гона мучили озноб и холод, а ещё не хотелось облачаться в то, что напоминало о позоре. Сюэ обещал прикупить новые одежды, но пока приходилось обходиться тем, чем поделились.  — Вам не следует так расхаживать, даже если место безлюдно. Цинцю обернулся на голос. Демон стоял, прислонившись к валуну, вальяжно и небрежно, но в позе и по очертанию мышц считывались сила и гибкость. Смуглая кожа, чёрные кудри до плеч, кошачий прищур жёлтых глаз и игривый чёрный хвост могли принадлежать только Хэй Инь. Сюэ не раз о нём упоминал. Хэй Инь предпочитал чёрный цвет и простоту в одежде: штаны, рубашка с разрезом, не скрывающим грудь, высокие сапоги, широкий пояс и, пожалуй, всё. Не много, Цинцю бы сказал, слишком мало — вульгарно мало, но заклинатель сам предстал не в лучшем свете: совсем нагой, лишь в меховой накидке. — Сюэ не предупреждал о вашем визите. Инь улыбнулся, обнажая клыки. — Не имею привычки предупреждать. Этот демон не только выглядит как бродячий кот, но и ведёт себя соответствующе. Цинцю не знал, чего ждать. — Хозяина дома нет. — Я не к нему, — демон отлип от камня и сократил расстояние ровно настолько, насколько позволял этикет в приличном обществе. — Мастер Шэнь, я здесь, чтобы научить вас пользоваться тем, чем одарила природа, — жёлтые глаза скользнули по бёдрам вниз до притаившегося между ног кончика хвоста. — Природа здесь не при чём, — Цинцю закутался в плащ плотнее. — О нет, это ваша природа. Ло Бинхэ форму не выбирал. Чем больше тебя тошнит от себя, тем больше ты принадлежишь мне. Вы не можете от них избавиться. Так какой смысл ненавидеть себя за это? Цинцю начинал понимать, как противостоять проклятию. Сперва стоит попробовать не прятать брезгливо хвост, а сделать из него полезное продолжение себя. — Уроки вы предлагаете не по доброте душевной? Хэй Инь поймал лицом лучи солнца, довольно сощурился и потянулся, зевая до острых зубов, а затем игриво полуобернулся, мазнув хвостом совсем рядом, но не касаясь. — Что мастер Шэнь знает о шифэн? Шифэн — мёртвые фениксы. Демоны с телом птицы и головой женщины. Перья чёрные, как беспросветная ночь, и тёмно-синие, как море в грозу. Лапы мощные с крупными когтями, могут разорвать собаку и подрать лошадь. Размах и сила крыльев позволяют поднять в воздух себя и жертву. Близко лучше не подпускать — сбивать с расстояния. Шифэн опасны не столько когтями, сколько воздействием демонической ци. Тот, кто вступает в бой с фениксом ночи, должен быть готов противостоять голосам и видениям, лживым и сводящим с ума. — Знаю достаточно, чтобы убить. Хэй Инь на ответ Цинцю коротко хмыкнул. — Ну конечно… А достаточно ли знает мастер Шэнь, чтобы исцелить? — Переоцениваете себя, Хэй Инь. Я не буду помогать опасному демону ради пары уроков игры с хвостом. Хэй Инь раздражённо дёрнул кончиком мохнатого уха. — Я переоцениваю или мастер недооценивает? Ваша лопатка почти полностью покрыта чешуёй. Хотите закончить зверьком Ло Бинхэ? Цинцю подавил непривычное для человеческой натуры желание зашипеть в ответ. — Шифэн дикие и опасные! — Только если украсть их яйцо! Да, они впадают в искажение ци. И кто в этом виноват?! Она обезумила, но её безумие не её вина. Мастер Шэнь хорошо знает, как устроены тела демонов. Знает, как блокировать демоническую ци. Это знание и нужно. На время лишить несчастную силы, пока горе не отпустит и разум не вернётся к ней. Хэй Инь уговаривал так, как мог бы уговаривать сам Цинцю, прося за Юэ. Стало неприятно и больно. — Эта шифэн вам дорога? — Давняя подруга, — ответил Инь тише и отвёл взгляд, пряча волнение. — Давно искажение? — Два дня как. — Тогда у нас нет времени.

***

Нижнее платье едва подсохло и обдало холодом по голой коже. Цинцю поморщился. Чуткий нос теперь улавливал больше, чем хотелось бы. Даже после стирки от ткани несло своим семенем и… не своим возбуждением. Цинцю надумывает? Как могла ткань пропахнуть Бинхэ? Брезгливо оправив складки, заклинатель начал в спешке облачаться. — Ваши одежды скрывают хвост, — Хэй Инь подошёл ровно тогда, когда Цинцю запахнул верхнее платье. — Так и задумывалось. — Но с ним вы будете быстрее. — У меня нет других одежд. — Позволите? — демон продемонстрировал острые когти, и Цинцю понял. Повернулся спиной, разрешая вспороть ткань ниже пояса ровно настолько, насколько нужно было, чтобы высвободить неугомонную конечность. Треск одежды заставил заклинателя поморщиться и испытать неловкость от осознания своего неприглядного вида. Хэй Инь подозрительно затих. — Что-то не так? — Мастер Шэнь, могу я… Цинцю обернулся прежде, чем демон закончил вопрос. — Нет! Не нужно! В памяти ещё были свежи грубые касания Бинхэ. Боль от хватки выродка. Хвост оказался весьма чувствительным у основания. Ещё хуже — Цинцю теперь относился к вёрткой конечности, как к чему-то интимному и деликатному. Цинцю не желал, чтобы его там трогали. Было неудобно самому извернуться и вытащить живой гибкий хлыст через брешь в разорванной ткани, но со второй попытки удалось. Хэй Инь смотрел так, будто Цинцю любимая жена императора, обнажившая плечи и спину перед тем, как сбросить шелка до смертоносной наготы. Разве могли оставить в живых того, кто не смел, но увидел запретное зрелище? — Ваш хвост как белоснежный бархат… а чешуя цвета слёз русалок, — прошептал демон, и Цинцю растерялся, не зная, что и сказать на поэтические упражнения в отношении не лучшей части себя. — У нас драконов вашего вида называют невестами смерти, — вертикальные зрачки Хэй Иня расширились, будто речь шла о возбуждающем и горячащем кровь. — Невеста смерти? — Цинцю насмешливо выгнул бровь. — Какая пошлость. Хэй Инь, завороженный увиденным и образами в своей голове, шагнул ближе, забыв о приличиях. — Мастер Шэнь, вы не пошлость. Вы тот, кого приятно желать, но кого будешь касаться со страхом не угодить и сделать больно. В Цинцю вспыхнул протест, заставив плотно сжать губы и подобрать пару хлёстких фраз, но грубые слова не сорвались. Внутри, совсем чуть-чуть, почти незаметно, растеклось тепло. Цинцю удивлённо замер, прислушиваясь к себе. Ему нравится? Нравится, когда он нравится другому? Или легче принимать себя через чужое принятие? Хвост стал казаться менее мерзким. Всё же белоснежный бархат, не вёрткая дрянь. С бархатом можно и смириться, но прежде следовало сосредоточить ход мыслей на схватке с шифэн. Феникс в искажении не подпустит к себе и того, кто близок… как не подпустил Лю Цингэ… Снова лишние мысли… лишняя боль… Цинцю призвал меч и увеличил площадь лезвия. — Так будет быстрее. Хэй Инь с недоверием, как кот перед водной гладью, сначала наступил на лезвие одной нагой, а потом обречённо поставил и вторую. Когда Цинцю поднял Сюя вверх, Инь вздыбил хвост, вцепился в пояс на верхнем платье и не отпускал до самого приземления.

***

— Вечный сад магнолий, — с печалью известил Хэй Инь, поймав сорвавшийся розовый лепесток. — Деревья цвели круглый год, питаясь силой Мулань Хуа. — Так зовут эту шифэн? — Цинцю осматривал умирающий сад. Магнолии утратили свой пышный и праздничный вид. Бело-розовый ковёр устилал землю, а на ветках почти не осталось того, на чём можно было отдохнуть глазу. — Да, это её имя для тех, кому позволено его знать. — Я не смогу помочь ей, не коснувшись… Где она любила отдыхать? — Цинцю вслушивался в пространство, пытаясь уловить движения воздушных масс от мощных крыльев. Тишина. — Сюда. Хэй Инь уверенно, но с болью во взгляде, шёл среди голых стволов по мягкому настилу из опавших воспоминаний о цветущем прошлом. Цинцю задумался над тем, а было ли у него прошлое, заслуживающее щемящей сердце тоски? Конечно было, есть и спрятано. Дни и ночи, проведённые с Юэ Цинъюанем — облетевший сад магнолий Цинцю. Стоило вспомнить мягкую улыбку, бодрящую в юные годы и лезвием по сердцу после, как нога провалилась в пустоту, и тело полетело в пышно-розовое море. Лепестки взмыли вверх стеной и сомкнулись куполом, а когда осели, Цинцю оказался один на один с собой — Хэй Инь исчез, а дневной свет уступил место пасмурным сумеркам. Цинцю поднял голову — небо заволокли бело-розовые тучи из лепестков магнолий. Попал в ловушку скрытого пространства? — Хэй Инь? Никто не отозвался. Цинцю не слышал и его не слышали. Запертый и отрезанный. Пойманный в душный плен, совсем как недавно в плен гона — но тогда предало тело, теперь Цинцю опасался быть обманутым своим разумом. Тучи разбухали и тяжелели на глазах, розовая масса посыпалась, как капли дождя. Лепестки оседали на волосы, плечи, ласково мазали по лицу и таяли… обращаясь в тягуче алый. Цинцю поднял руки ладонями вверх, чтобы поймать кровавые капли. Капли собирались в тёмные дорожки по бледной коже. Красные воспоминания утопили линию жизни. Багровая гладь в руках завораживала и не отпускала. Цинцю смотрел на отражение в своих ладонях, когда пальцев коснулись чужие пальцы. — Кого ты видишь? От голоса оборвалась под рёбрами струна созерцательного спокойствия. Цинцю вернули в тело и в осознание себя резко и до дрожи в руках. Юэ Цинъюань держал в тепле своих ладоней ладони Цинцю, а взглядом морозил до боли в мышцах. — Сяо Цзю… я вижу убийцу, — руки Юэ вцепились в запястья, лишая возможности вырваться из страха перед падением. Падением в глазах старшего брата. — Ты убил своё будущее. Убил моё будущее. Цинъюань потянул руки Цинцю на себя. Алая вода пролилась, пачкая тёмные одежды главы. Кровавые пятна растеклись, а ладони Цинцю прижали к бледнеющим щекам. Под пальцами ощущалась чужая кожа, холодеющая и сползающая на глазах. Цинъюань обращался в труп, сгнивая, но не отпуская. Как не отпускал долгие годы сознание Цинцю, заставляя ждать и надеяться. — Это ты убил, — шептал Цинъюань, и глаза его чернели и вытекали, как стухший яичный белок, оставляя Цинцю слепые провалы вместо испуганного отражения. — Ты убил. Нас. — Юэ коснулся запястья своими высохшими губами, заражая сжирающей чёрной смертью. Цинцю терял мертвеющую руку и истлевающую душу в крепкой хватке своей боли. Боли от осознания невозможности быть тем, кто есть, подле того, кто дорог. — Н-нет… я не хотел… у меня не было выбора… Юэ прижал к себе крепче — уже мёртвое тело к ещё желающему жить телу. — Был. Был выбор тогда. Был выбор после. Скольких ты убил с У Яньцзы? — сгнившие до костей пальцы сдавили шею Цинцю, и под кожей протянулась удавка, лишающая слов защиты. Онемение перешло в тихую мольбу повлажневших зелёных глаз. Шэнь Цинцю не желал слышать подобное от Юэ. От других — можно защититься снисходительной насмешкой. Другие — слишком далеко от сердца и разума, чтобы ранить. От себя — можно защититься беспощадным самоистязанием. Боль не плохо глушит чувство вины и стыда. Но Юэ. Юэ жил под кожей и бежал кровью по венам. Юэ всё ещё был тем, за кем Цинцю тянулся и в чьих глазах желал оставаться неиспачканным и достойным. Юэ был последним убежищем для Сяо Цзю — избитого, живого-неживого, но продолжающего желать, тихо-тихо, боясь быть услышанным — счастье для себя и старшего брата. Обвинения Цинъюаня крошили идеальную броню маски Шэнь Цинцю и вонзались в тело маленького Цзю. Шэнь Цзю может жить, пока Сюансу в ножнах. Иногда, Цинцю казалось, что Юэ знает об этом. Знает, что его справедливость не должна обнажаться смертоносным лезвием. Знает и потому обездвижен. Обездвижен грехами Цзю и угнетён своей неспособностью покарать за них. Такие мысли тяготили Цинцю больше, чем страх разоблачения. Что хуже? Быть разрушенным отвержением Юэ? Или разрушить Юэ принятием себя? Цинцю не мог определиться уже много лет, избегая сближения и откладывая момент решающего выбора. И вот он. Один из возможных вариантов. Юэ знает. Юэ обвиняет. Отвергает. И погибает от этого сам. Выходит, нет никакого выбора? Цинцю бросил быстрый взгляд через плечо брата, где не было ничего, но шум приближался, а затем нашёл в себе силы выбраться из плена чувств и хватки иллюзии. Обездвиживающая печать выскользнула из рукава. Цинцю разрезал истлевающее тело Юэ мечом и ушёл в сторону, прежде чем невидимая угроза повалила бы на мягкий душный ковёр цветов. Стоило обернуться, как феникс сбросил морок, представ в своём полном обличии. Мулань Хуа смотрела с яростью круглых птичьих глаз на девичьем лице. В чёрной склере пылали алые зрачки. Рот скривился в злобе и отвращении, обнажая острые зубы. Волосы спутались и разметались. Огромные крылья вместо рук распростёрлись в стороны и вверх, нависая и угрожая. Цинцю опустил взгляд на мощные бёдра, покрытые перьями, уходящие в крепкие голени и лапы с убийственными когтями.  Шифэн зашипела, и вместе со свистящим звуком в голове раздались вопли убитых в доме Цю и убитых после… под тяжёлым взглядом У Яньцзы. Цинцю потерял концентрацию, и шифэн взмахнула крыльями, сбивая с ног потоком воздуха, усиленным демонической ци. Лопатки вдавились в землю, когти впились в бёдра, крылья отрезали от света — шифэн склонилась, распахнув зубастый рот. Крики и плач покойников заглушили стук собственного сердца. Цинцю смотрел на нависающее безумие и думал о безумии, настигшем Лю Цингэ в Линси, и о своём безумии в доме Цю. Себя он остановить не смог. Лю Цингэ не смог. А сможет ли противостоять сейчас разрушительной силе из боли и злобы? Печать взмокла в ладони. Цинцю многое знал об искажении. Больше, чем хотелось. После гибели Лю Цингэ свитки об отклонении ци один за другим переселились из библиотеки в бамбуковую хижину. Цинцю изучал как одержимый. Почему не смог? Что не сработало? Как бывает ещё? И вот он здесь, под чужой сломленностью, желающей доломать мир под себя. — Они не имели право так поступать с тобой, — прошептал Цинцю, и Мулань Хуа склонила голову набок, как птица, увидевшая диковинную блестяшку и не знающая, что с ней делать. — Никто не имеет право. Цинцю выбросил руку вперёд, и печать легла на пернатую грудь у сердца. Вспышка золотого света, и шифэн с криком откинулась, выгнулась, запрокинув голову и распахнув крылья, будто распятая и насаженная на копьё. Когти вошли в тело до одуряющей боли. Цинцю застонал, стиснув зубы, под замершим в агонии фениксом. Крики умирающих в голове затихали, а розовые тучи, сжирающие солнечный свет, обрушились стеной лепестков, погребая под собой двоих, утомлённых своей злобой от бесконечного проживания того, что прошло.

***

Раны на бёдрах исцелялись медленно. Сюэ пояснил, что быстрое восстановление ранее происходило за счёт крови небесного демона, но сила её изрядно потратилась на трансформацию и сопротивление ей. Хэй Инь, успевший достать подругу и Цинцю из-под цветочного завала раньше, чем те задохнулись, всё ещё пребывал в состоянии между облегчением и ужасом. Облегчением — от того, что всё позади. И ужасом — от того, как могло сложиться иначе.  Демон от переизбытка чувств то притаскивал пойманную дичь и гнал Сюэ на кухню готовить угощение, то спрашивал снова и снова о самочувствии Цинцю, то рассказывал о том, как они будут тренироваться вместе, когда раны затянутся. Цинцю думал о том, что сказал Сюэ. — Сила крови священного демона тратится на изменения в моём теле и на исцеление… значит, чем больше ран я получу, тем слабее будет её эффект? Сюэ нахмурился. — Вам не стоит думать в этом направлении. О чём думать или не думать Цинцю давно решал сам.

***

Два дня спустя Хэй Инь обнаружил заклинателя у горного озера, на камнях, где они впервые встретились. Цинцю лежал бледный и еле живой. Отрубленный хвост блестел чешуёй на солнце.

***

Кровоостанавливающие чары наложили, рану перетянули. Цинцю полудремал в постели. Инь ругался, смотрел с обидой, сочувствием и упрёком. Сюэ ходил молчаливый и хмурый, а затем выставил собрата погулять и присел на стул рядом с заклинателем. — Зря. Теперь будет хуже. — Почему? — Цинцю спросил тихо, слишком уставший от потери крови и контроля над телом. Он уже пожалел о содеянном, но не собирался в этом сознаваться. — Он всё знает. Не мог не почувствовать. И он придёт. — Зачем ему приходить?   — Мастер Шэнь, вы определенно не глупы, но, должно быть, страх стать тем, кто ломает ваше представление о себе, сбрасывает вас с пика здравомыслия в бездну бездумия. Цинцю трудно было возразить. Если хотел избавиться от влияния крови демона, то почему забыл о самом главном? Пока в нём хоть капля паразитов Бинхэ, нет возможности скрыться. Что Цинцю собирался делать в своём отчаянии? Обескровить себя? Он и правда упал в бездну бездумия… — Я не хочу быть демоном. Я не могу им быть… — Почему? — Сюэ спрашивал мягко и негромко, стараясь не тревожить лишний раз собеседника. — Потому что… он меня таким не примет… — Он? Этот он вам дорог? Цинцю не ответил. — Значит, дорог, — кивнул сам себе Сюэ. — А вы ему дороги? Губы заклинателя дрогнули и сжались в плотную линию. — Хмм, — Сюэ откинулся на спинку стула. — Думаете, что нет. А вы спрашивали? — Теперь уже поздно, — Цинцю отвернулся и закрыл глаза. Сюэ решил больше не мучить заклинателя расспросами и дать ему поспать. Неприятное предчувствие сковывало мышцы спины. Бинхэ точно явится, чтобы влить свою кровь и наказать…

***

Хэй Иня отшвырнули так, что тот впечатался в дерево и со стоном упал наземь. Сюэ сдавили горло до мушек перед глазами. — Так трудно было за ним присмотреть? — М-мой господин… Бинхэ разжал пальцы, и демон упал к ногам своего цзюня. — Проваливайте. Дважды повторять не пришлось. Цинцю пытался стоять ровно. Тело, привыкшее ловить баланс с хвостом, утратило чувство опоры. Когда Бинхэ вошёл, заклинатель оступился и схватился за край стола. — Ты отвлёк меня от важных дел, — глаза демона разгорались недобрым огнём. — Не помню, чтобы звал тебя, — огрызнуться по привычке, забыв о новой расстановке сил, и получить обидный удар по губам тыльной стороной ладони. Цинцю растерянно замер, ошарашенно облизал проступившую кровь. Бинхэ на недоумение в чужих глаза ухмыльнулся. — Всё ещё не понимаешь, где твоё место, да? Сила ухнула на плечи и прижала колени к полу. Бинхэ надавил на шею, заставив упасть на руки. — Привыкай. Зверьё ходит на четырёх лапах. — Нравятся животные — заведи собаку! — Уже завёл. Ци демона не позволяла поднять головы. Послышался шорох от закатываемого рукава, молчание и сверху закапала кровь, на пол и чёрную кожу сапог. — Вылижи. — Пошёл ты! — Вылижи, или я смешаю свою кровь с кровью твоих новых друзей и сам волью тебе в глотку. Цинцю нашёл в себе силы оторвать взгляд от досок, напрячь шею и встретиться с жадным ожиданием сверху. — Убьёшь тех, кто тебе служит? — Я похож на того, кто так не может? Заклинатель оскалился со злостью загнанного зверя. Бинхэ понравилось. Пламя в глазах демона разгоралось. — Давай. Покажи свой умелый язык в деле. Это всего лишь сапоги, а не мой член. — Мне нет до них дела, — Цинцю улыбнулся шире, а зелень вымерзла, скрыв тревогу и оставив место лишь холодному безумию. Бинхэ прищурился, а затем пнул под рёбра, заставив повалиться набок, ещё один удар в живот лишил возможности дышать. В нос ударил запах от разрезаемой ткани пространства. Неужели демон и правда притащит своих подчинённых, чтобы прикончить ради игры с Цинцю?! — Нет! Бинхэ опустил Синьмо, портал дрожал и заливал комнату лиловым светом. — Что нет? — Не нужно… Демон не стал переспрашивать, что именно не нужно, только подошёл ближе, и выставил ногу вперёд. Пришлось подняться, несмотря на сломанное ребро, и склониться к испачканному в крови носку. Бинхэ молчал. Цинцю едва коснулся губами чёрной кожи, замер, будто не веря в то, что делает. И ради кого? Да, поделились крышей над головой, едой, были вежливы и не тыкали в больные места, старались обходиться деликатно с израненным телом и душой… И они же послушно склоняли головы перед Бинхэ и оставляли наедине с ним, не смея перечить своему цзюню. Демоны. Они всего лишь демоны. Мысли шли в одну стороны, а язык скользнул снизу вверх, собирая солёные капли. — Ты и правда! — Бинхэ унял вспышку гнева, сжал челюсти, а затем расслабил. — Только посмотри… унижаешься ради отродий Бездны. Цинцю старательно не слушал, от вкуса пыли и крови на языке тоже бы хорошо отрешиться. — И на полу собери. Да. Не оставляй ни капли. За волосы схватили и заставили задрать голову. — Открой рот пошире. Когда кровавая слюна демона испачкала губы и стекла по языку в горло, Цинцю зажмурился, борясь с рвотным позывом. — Глотай. Нравится? Вздумаешь повторить свою выходку, будет ещё хуже. Рука на затылке разжалась, давления силы стало меньше. — Сними тряпки и повернись. Посмотрю, что натворил. Цинцю злился на себя за поспешность в действиях, за унижения, в которые вляпался по дурости. Платье упало на пол. Бинхэ не трогал, рассматривал обрубок, оставшийся от хвоста. — Руки на стол. Цинцю полуобернулся, бросив недовольный взгляд через плечо. — Руки. На стол, — метка на лбу демона вспыхнула, отозвавшись болью в животе. Паразиты задвигались, ожгли внутренности. Цинцю встал, как велено. Чёрная завеса волос скрыла лицо с дрожащими ресницами и поалевшими щеками. — Не смей двигаться. Когда Бинхэ начал направлять паразитов к заживающей ране, жар растёкся под кожей, а когда пошёл медленный и болезненный процесс восстановления, ноги подкосились. — Стой ровно. Было мокро, зудело, чесалось, тянуло и ныло. Иногда простреливала боль, хотелось пить, хотелось сбросить навязчивый взгляд по лопаткам, пояснице и ниже. То, что Цинцю безжалостно отрезал, отвергая Бинхэ, теперь возвращалось и нарастало, нещадно напоминая о том, что заклинатель снова отражение чужих желаний, а не своих собственных. Хвост удлинялся, дёргался, скользил по ногам, захлёстывал и тянул к полу. Хотелось упасть от слабости. Цинцю тихо выдохнул и услышал, как позади шумно втянули воздух. — Какая несправедливость. Ты грязь, Цинцю. Животное. Но выглядишь каждый раз, как театральная постановка… в дорогих борделях. Цинцю сжал руки в кулаки, но не обернулся и голос не повысил, стоило поберечь силы. — Твои увлечения меня не касаются. Как и убогие фантазии обо мне. — Разве? А что ты сейчас, если не моя фантазия о тебе? Одинокий, вдали от школы, отвергнутый собой, униженный и низведённый до моей игрушки. Вместо одежд мастера — кожа в чешуе, пот и дрожь. Вместо дерзкого взгляда — мокрая спина. Вместо хлёсткой ругани — тихие стоны, — Бинхэ приближался. Цинцю слышал его шаги, а затем ощутил складки одежд и горячую ладонь у себя на животе. — Тебе понравился Хэй Инь? Всё сворачивало в крайне опасное русло. Цинцю молчал, а Бинхэ медленно водил пальцами по алеющей от оживающих паразитов коже. — Ты ему понравился. Он умеет быть деликатным. Цинцю не желал видеть демона, не желал терпеть его дыхание на своём лице, но чужой стояк давил до подступающей тошноты, хотелось избавиться от ощущения своей уязвимой доступности в унизительной позе, где нагибают, берут и не спрашивают. Цинцю развернулся, и Бинхэ тут же огладил взглядом до встающего под действием крови члена. — Ты паршивый цзюнь, Бинхэ. Если заставишь его, думаешь, он будет благодарен? — Мне не придётся заставлять. Он тебя хочет. — Не так. Он не желает ранить меня. — А я желаю, — Бинхэ сжал руку в кулак, и паразиты заставили согнуться пополам от боли. Перед глазами потемнело, лоб уткнулся в спасительную прохладу досок, звуки отдалились. Когда способность видеть и слышать вернулась, Цинцю поднял голову, чтобы столкнуться с загнанным взглядом кошачьих глаз. Бинхэ и правда притащил Хэй Иня для своего тёмного удовольствия. — Мастер Шэнь никогда не был с мужчиной, но очень желает обогатить свои знания на практике. Хэй Инь бросил почти умоляющий взгляд на своего цзюня. Бинхэ явно не понравилось немое возражение подчинённого. Метка налилась тёмно-багровым. — Либо ты, либо другой. Цинцю надоело быть куклой без права выбирать место и позу. Бинхэ упомянул театральную постановку. Дать представление можно. Сяо Цзю умел играть слабость, Шэнь Цинцю — силу. Цзю мог жонглировать и тем и другим. Хэй Инь смотрит растерянно, Бинхэ с темнеющим взглядом, когда Цинцю проходит до кровати, бросает подушку под спину и полусадится-полуложится, открытый и доступный до разведённых в стороны ног и предупреждающий о расплате неподвижной зеленью глаз. — Он должен кончить. А ты кончить в него, — голос Бинхэ стал ниже, а сила плотнее. — Мастер Шэнь? — Делай, как велит цзюнь, — Цинцю смотрит на Бинхэ. Он будет смотреть только на Ло Бинхэ. Позволит вылизать себя голодным взглядом, трахнуть своим присутствием. Бинхэ желает утопить в грязи похоти? Цинцю утащит его за собой. И Цинцю тащит — в болотную муть под тенью ресниц, пока Хэй Инь берёт глубоко и бережно в горячий рот, расслабляя и заражая желанием о большем. Цинцю тащит во влажность между искусанных губ. Тянет взгляд к вздымающейся груди, напряжённому животу и обратно к длинной и раздражающе белой шее. Бинхэ думает об уместных следах от зубов и рук, каких ещё нет, но в какие следует разодеть блядское тело, взмокшее от паразитов и умелого рта Хэй Иня. — Хватит сосать. Растяни его. Цинцю морщится от вторжения, от скрипа ножек стула — Бинхэ решил ублажать себя зрелищем, сидя и с удобством.  Хэй Инь давит пальцами, Бинхэ — взглядом. Хочется сняться снизу и сверху, но Цинцю подаётся вперёд, и смотрит так, будто сорванный стон заслуга неподвижного в своём внимании цзюня. — Хочешь трахнуть грязь? — Цинцю замирает, позволяя исследовать себя изнутри, и сжимает губы, когда Хэй Инь решает, что упрямая теснота вмещает слишком мало. Бинхэ ухмыляется. — Я брезглив, но сегодня сделаю исключение. — Ты лицемер, — припечатывает Цинцю. — Ломать, унижать и насиловать — не наказание. — Нет? — Бинхэ хочет видеть, как Цинцю справляется с четырьмя пальцами, но всё портит широкая спина и чёрные кудри. — Нет, ты делаешь это, потому что тебе нравится. Есть потребность, а человек найдётся. Не я – так другой. — Мастер Шэнь, вы считаете себя невиновным? — вежливый тон Бинхэ идёт в контраст с напряжением в теле, как у хищника перед прыжком. Цинцю подавился стоном, растерял дыхание от влажных ласк — Хэй Инь решил наполнить своим языком и слюной. Как не вовремя! Взгляд поплыл, и губы, собирая слова, дрожали. — Виновен или нет — тебя это не оправдывает. Бинхэ молчал, не то задетый ответом, не то распалённый видом перед собой. Когда Цинцю запрокинул голову, сбегая от своего поражения в теле, терпение цзюня треснуло. — Вытрахай из него фальшивое благородство. Спиной ко мне. Чтоб я видел, как ему хорошо быть блядью на показ. Цинцю разворачивают, ставят как сучку перед случкой, хвост обвивают хвостом, чтоб поднять и не дать спрятаться, шепчут сбитые извинения и притираются горячим и ждущим. — Твой первый раз. Наслаждайся, — Бинхэ разрешает, и Цинцю сгребает грубое покрывало, пока чужая плоть и садистский взгляд толкаются в него до упора. Хэй Инь берёт сдержанно, слушает за двоих и ловит каждый отклик в раскачивающемся под собой теле. Цинцю жмурится от громкого, влажного шлепка, а затем удивлённо прогибается и подаётся назад, когда жар от паразитов мешается с взбивающими похоть толчками. Перед глазами стена. Бинхэ больной потаскун. Хотел бы чужих страданий — смотрел бы на краснеющее лицо. Но демон молчит и пялится, как пялят Цинцю. — Нравится? — Цинцю оборачивается насколько может, путаясь взглядом в мешающих волосах. — Ты быстро учишься, — Бинхэ отвечает странно. Отстранённый и хриплый голос, будто действие его завело, но унесло в новые мысли и планы. Цинцю видит, как Бинхэ прячет огонь за дрожащими веками, не желая досматривать, но не имея сил не дослушать. Слушать есть что. Цинцю утыкается в свои руки, кусает запястье, и стонет глухо снова и снова, пока Хэй Инь учит принимать быстро и часто. Близость к срыву с высоты напряжения лишает зрения и слуха. Хочется кончить. Хэй Инь целует шею, плечо, шепчет сбивчиво о том, как Цинцю хорош и как в нём хорошо. Хэй Инь входит так уверенно, чутко, правильно, что внутри всё сжимается и тянется следом за распирающим и горячим. Мочку уха прикусывают, и Цицю прогибается, позволяя взять себя глубоко до подрагивающих пальцев и обессиленно распахнутого рта. Хэй Инь просит. Просит сдаться и кончить, просит отдать свой первый оргазм от крепкого члена внутри ему. И Цинцю отдаёт, а затем ошеломлённо принимает горячее семя — Хэй Инь, как ему и велели, наполнил до самых краёв. Мир отступил, стал невнятным, тяжесть сверху ушла. Кажется, Хэй Иня выставили за дверь. Внизу саднило и вытекало, костяшки пальцев впечатались в щёку — Цинцю не шевелился. Широкая ладонь огладила спину. — Надо же. Ни одной чешуи не наросло. Так понравилось, что растерял остатки стыда? Цинцю распластался животом по смятому покрывалу, на попытку задеть лишь фыркнул. — Цинцю, куда спрятал свой стыд? — Бинхэ потянул за волосы, поймал мокрый от пережитых чувств взгляд. — Ты ловко умеешь прятать себя от других. Но я видел. Я знаю. Цинцю тоже знает. Теперь знает, как отвергал себя. Через стыд, навязанный извне для подавления и контроля. Стыд, что сгибает спину, отнимает голос, наполняет тело тяжестью, а мысли мерзким шёпотом. Исчезни! Исчезни! Исчезни! Человек исчезает, и его заполняют собой другие, как Бинхэ заполняет Цинцю, отбирая человеческий облик. Цинцю нагнули ради своей прихоти, но Цинцю себя не нагибал. Потому нечего стыдиться. Бинхэ нужно не тело, Бинхэ жаждет раскрошить Шэнь Цинцю — маску, созданную для защиты маленького Сяо Цзю. Не первый и не последний, не смирившийся с тем, что маска — для всех, а Сяо Цзю — для одного. Цинцю думает о своей ладони в его ладони, о ласковых словах и тёплом взгляде, когда Бинхэ распускает завязки, распахивает платья и приспускает исподнее, а затем Цинцю натягивают на чужое представление о его положении. Это больно, принимать в себя нечеловеческие объёмы обид, страхов, ярости и желаний. Бинхэ трахает так, как будто ищет освобождение. Он мог бы разрыдаться за всё то, что было, но твёрдый ком в горле сменил твёрдый стояк. — В следующий раз дам позабавиться с тобой подольше. Больно узкий. Цинцю закусывает губу до крови, когда на него ложатся сверху, вдавливая в кровать и неотступное прошлое. — Думал о таком? Цинцю молчит, и Бинхэ вталкивает себя старательно и до упора. — Думал. Ты знал, что я дрочу на тебя, иначе не стал бы наказывать с рвением оскорблённой невинности. Как твоя невинность теперь? Нет смысла огрызаться, Цинцю решает дышать. Воздуха всё меньше, а напора больше. Бинхэ позволил остаться собой, не трогая паразитов. Цинцю не возбуждён и чувствует остро, как в нём двигаются — скользят низкими желаниями под прикрытием расправы и мести. Бинхэ захлебнулся грязью, вылитой на него несправедливым миром и недоступным учителем, теперь Бинхэ тащит в грязь за собой или тонет следом… Цинцю всхлипывает от горячего семени внутри и по бёдрам, а затем слышит обещание демона и холодеет. — Ты примешь меня во всех позах, что я пожелаю, а затем потасканный и растраханный явишься со мной к Цинъюаню. Я хочу видеть, как от ужаса и стыда под его брезгливым взглядом ты потеряешь свой облик и обратишься в мою зверюшку. От представленной картины становится так тошно, что хочется убить себя раньше, чем позор воплотится в жизнь. Раньше, чем к ногам главы бросят тело, испачканное в крови и семени демона, и душу с грехами наголо. Цинцю мог многое вынести, но не презрение в глазах старшего брата. Шэнь Цинцю рассыпется, исчезнет, и Сяо Цзю некуда будет прятаться. Заклинатель обратится в раба. Воин в беззащитного ребёнка. И эту слабость, неспособный постоять за себя комок — сгребёт Ло Бинхэ и вылепит то, что пожелает, грубо и не щадя, как вылепил бы Цзяньло, останься Цзю под его гнётом чуть дольше. Шэнь Цинцю так поражён надвигающейся моральной смертью, что почти не видит нависающего над собой Ло Бинхэ, смотрящего с вниманием в слепые от ужаса глаза. — Как же ты боишься разочаровать его… По груди ведут пальцами, оглаживая нарастающую чешую. Цинцю чувствует, как теряет то, что делает его собой — не облик из костей и мяса, но уверенность в праве жить и распоряжаться своей жизнью. — Умри для меня и родись тем, что я желаю. Наглость и небрежная жестокость слов Бинхэ трезвят. Цинцю пытается отползти, выбраться из горячих ладоней написанного не им финала. Бинхэ сопротивление увлекает, как зрелищный в ярости и отчаянии танец с мечом завершающего акта. Меч Цинцю — его гордость. Бинхэ позволит гордости взмыть в последний раз под крепким телом. Позволит пронзить себя бешеным взглядом. А затем раскрошит сталь и насадит безоружного на свои долгие годы ожидания. Когда Цинцю вытягивается как струна, упираясь в широкие плечи, Бинхэ замирает. Взгляд демона теряет связь с миром вокруг, а затем брови сходятся. — Сегодня каждый спешит перетянуть моё внимание на себя. Цинцю морщится, когда Бинхэ выходит, и спешит отвернуться — спрятать лицо и свою беспомощность. — Не одевайся. Разберусь и вернусь в тебя. Мне нравится, как с каждым разом ты глубже и шире. Бинхэ небрежно запахивает одежды, взрезает пространство Синьмо и бросает быстрый взгляд на Цинцю, прежде чем шагнуть в портал. Дребезжание энергии затихает. Демон ушёл, но обещал закончить начатое. Хвост слабо дёрнулся, как у давно выброшенной на берег рыбы. Внутри саднит, тянет и ноет, ноги дрожат, но Цинцю поднимается. Набрасывает верхнее платье на испачканное чужими желаниями тело, призывает Сюя и сжимает рукоять, чтобы проверить. Признаёт? Всё ещё признаёт… Пока признаёт. Цинцю уверен, когда Юэ отвернётся, Цинцю сам отвернётся от себя, и в то же мгновение Сюя откажется от него. Возвышенный падёт в глазах брата, себя и меча. Цинцю смотрит на гладь лезвия, на своё отражение — бледное и размытое. — Я хочу это сделать, пока мы вместе. Пока ты мой меч, а я не один.

***

Ло Бинхэ слушает эхо от собственных шагов в тёмном зале. Паразиты, подсаженные в соглядатая, замолчали — значит, мёртв. Бинхэ отобрал людей и демонов в разных местах, при должностях и среди слуг — напоил своей кровью. Слова могли опоздать и солгать, а чувства через паразитов передавались быстро и точно. Если смута или резня, Бинхэ узнавал первым.  Шлейф от мощной демонической ци ещё не развеялся. Бинхэ прищурился и наклонился, чтобы поднять иссиня-чёрное перо. — Какой занятный гость к нам залетел… Труп соглядатая лежал за колонной. Повреждение от лезвия, каким пользовалась стража дворца. — Что здесь произошло? — Бинхэ не обернулся, почувствовав приближение Ша Хуалин. — Шифэн… свела с ума стражу своей силой. — Где феникс сейчас? Повисло напряжённое молчание. Бинхэ недобро усмехнулся. — Как легко попасть в мой дворец, навести шуму и сбежать… Разве я держу тебя здесь не для того, чтобы следить за порядком? — Этого больше не повторится, мой господин! — Ша Хуалин упала на колени, в глазах плескался неприкрытый страх. Бинхэ не собирался останавливаться на предупреждении. Его оторвали от слишком приятного занятия, и внутри бушевало бешеное неудовлетворение. Ша Хуалин сжалась, увидев, как сила скапливается в руке цзюня. Бинхэ желал унять жажду кровью, а после добрать изысканной болью из брошенного на смятом покрывале заклинателя. Мысль о Цинцю вспыхнула в голове ярко, а затем сердце испуганно пропустило удар. Бинхэ неверяще прислушался к паразитам в чужом теле. — Ты не мог… Невозможно!

***

Цинцю сходит с лезвия меча на мягкую землю. Ноги босые, на плечах лишь верхнее платье. Больше нет смысла прятать и прятаться. Его казнит истина устами Бинхэ, или он сам себя казнит. Цинцю выбрал второе. Никто не должен стоять между ним и Юэ Цинъюанем. Больше никогда. Юэ почувствовал знакомую ци, открыл дверь и ошарашенно отступил, впуская. — Шиди… Удивление. Радость. А затем Цинцю видит, как взгляд Юэ скользит от следов зубов на шее до чешуи по рукам и притаившегося хвоста между голых ног, растерянно и с ужасом поднимается обратно по смятой одежде до растрёпанных волос и самоубийственной решительности в горящей зелени. — Шиди… — Юэ произносит тише, с провисающей, неподъёмной болью. От чего боль, Ци-гэ? Потому что я не тот, кем ты хотел меня видеть? Мне тоже больно. Так и должно быть. Я хочу, чтобы свою боль ты обратил в ненависть и избавил меня от себя. От нас. Сам. Больше не сбегай. Не оставляй. Сделай то, что должен. Цинцю распахивает платье, и ткань соскальзывает, обнажая тело, взятое не раз. — Это я сжёг дом Цю и вырезал его людей. Видишь? От расплаты не сбежать. Прошлое не скрыть. Я вёл себя, как демон. Выгляжу, как демон. Испачкан демоном. И хочу умереть, как демон. От твоего меча. Юэ замер нечитаемой маской, неподвижной статуей. Сквозняк лизал нагое тело, а холод молчания пробирался под кожу. Цинцю замерзал в ожидании, и ощутил почти облегчение, когда рука Цинъюня потянулась к рукоятке меча. Вот оно. Освобождение. Позади затрещало, пахнуло жаром, а затем раздался глухой стук сапог по полу. Ло Бинхэ… Ты опоздал. Я не буду жить твоим зверем. Я умру братом Ци-гэ. — Глава школы… я пришёл забрать своё. Юэ нахмурился. Меч оставался в ножнах, но сила хлынула навстречу силе демона. Цинцю ощутил себя в водовороте ненависти: праведно-яростной и разрушительно-жадной. — Шиди, этим демоном ты испачкан? Зачем спрашивать о таком? Не всё ли равно? К чему мучить перед концом? На молчание Цинцю сталь обнажилась в глазах Цинъюаня, а затем всё случилось в три удара сердца. Раз — Бинхэ сжимает нагое плечо и тянет на себя. Два — Сюансу выскальзывает из ножен. Три — Цинцю зажат между Юэ и Бинхэ, а лезвие меча холодит бок. Всхлип сверху, будто захлебнулись, и тёплое закапало за шею. Рука Юэ на талии — рывок, и Цинцю за спиной своего брата, а Бинхэ зажимает рану и глотает кровь. Сюансу режет воздух, и демону приходится отступить и выставить блок. Мечи скрестились. — Глава школы защищает убийцу и демона? — Бинхэ скалится кровавой улыбкой. Цинъюань безразличен к словам бывшего адепта. Синьмо яростно пылает под напором чудовищной силы Сюансу. Бинхэ в напряжённом сопротивлении медленно и через неверие осознаёт серьёзность своего положения. Впервые за долгие годы противник, способный лишить уверенности в победе. Цинъюань вдруг усмехается, подло бьёт ногой под колено, и снова вонзает меч — меж рёбер. Бинхэ теряется в тёмном отвращении в глазах напротив. Это благородный Цинъюань? Тот, кто ставил честь и долг превыше всего? Бинхэ стискивает зубы и через боль, поднимает руку с мечом, чтобы заставить Юэ отскочить, а затем разрезает пространство и скрывается прежде, чем получить ещё один удар, внушающий страх. Шэнь Цинцю перестаёт чувствовать головокружение, только когда Сюансу исчезает в ножнах. Думать легче, но мысли застыли в недоумении. — Почему? Цинъюань смотрит устало и раздражённо, но без тяжёлой, чёрно-вязкой ненависти, с какой смотрел на Бинхэ мгновение назад. — Почему? Цзю… — Юэ останавливается, будто не уверен, что имеет право продолжать, но затем качает головой сам себе, приняв решение. — Я знаю, кого и где ты убил. Хочешь отпущения грехов? Работай усердно в школе, защищай тех, кто нуждается, и не смей думать о смерти. Цинцю не верит. Слишком просто. Слишком снисходительно. — Юэ Цинъюань пойдёт против своих принципов? Юэ морщится. — Я родом с грязных улиц, как и ты. Не мне судить того, кто выживал. Но я буду следить за тем, как ты живёшь сейчас. Приведи себя в порядок и приготовься к собранию. Ло Бинхэ вернётся. Слишком много следов на тебе оставил, чтобы отпустить. — Пойдёшь против него ради меня? — Цинцю накидывает сброшенное платье, кутается в тепло после бури из холода. — Ради нас. Без Сяо Цзю у Юэ Ци не будет дома, и он исчезнет, а я не хочу быть только Цинъюанем. Я хочу быть тем, кто дольше и больше, чем глава школы. Цинцю понимает. Теперь понимает. Он хотел спрятать Сяо Цзю и быть только тем, что осталось, но Шэнь Цинцю без Сяо Цзю слишком пустой, а Сяо Цзю без Шэнь Цинцю беззащитен. Теперь всё будет иначе. У Сяо Цзю есть щит Цинцю и меч Цинъюань. Теперь можно не прятаться, а жить. Или хотя бы попытаться.