Под лед

Часть пятая. Тепло чужого тела 1. Холод Отопление отключили в среду. Сказали — авария, трубы прорвало где-то, в магистрали, чинить будут дня три. Комендант общежития развёл руками и посоветовал «одеваться теплее». Три дня в декабре. В комнате с бетонными стенами и щелями в окнах. Кавински думал, что справится. Он вообще думал много глупого в свои девятнадцать. Первый день прошёл нормально — он замотался в два одеяла, надел шерстяные носки, пил чай каждые полчаса. Дейв сидел за столом, укутанный в плед, читал какой-то отчёт. Сосредоточенный. Молчаливый. — Ты не замёрз? — спросил Кавински. — Нет, — ответил Дейв. И это была ложь. Кавински видел, как побелели его пальцы, сжимающие кружку с чаем. Но Дейв всегда так. Не жалуется. Не просит. Второй день был хуже. Холод пробрался под одеяла, под кожу, под рёбра. Кавински перестал чувствовать кончики пальцев. Он сидел на кровати, свернувшись калачиком, и дрожал. Не крупно — мелко, часто, как мотор на холодном запуске. — Ты синий, — сказал Дейв вечером, глядя на него через комнату. — Я всегда синий, — попытался пошутить Кавински. Зубы стучали. Дейв подошёл. Тронул его лоб тыльной стороной ладони — ледяной, даже сквозь перчатку. — У тебя температура, — констатировал он. — У меня холод, — поправил Кавински. — Три дня без отопления, Дейв. В декабре. Я не железный. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Сжал губы. Потом ушёл к себе, бросил на ходу: — Пей чай. Я позвоню коменданту. Комендант не ответил. Авария, трубы, завтра-послезавтра. --- 2. Ночь Третью ночь Кавински лёг в двух кофтах, шерстяных носках и шапке. Поверх — два одеяла и плед. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как холод поднимается от пола, сквозь матрас, сквозь одежду, сквозь кости. Дейв погасил лампу в одиннадцать. Кавински слышал, как он шуршит одеялом, как дышит — ровно, спокойно. Он ненавидел эту ровность. Ненавидел, что Дейв может спать, когда мир вокруг замерзает. Ненавидел, что сам не может — потому что холод выедает изнутри, заставляет зубы стучать, а тело — трястись, как осиновый лист. Где-то в час ночи Кавински понял, что умирает. Не по-настоящему — он же не на улице, не в ледяной воде. Но внутри что-то щёлкало, сдавалось, говорило: «Всё. Дальше не могу». Он попытался сесть. Не получилось. Руки не слушались. Пальцы превратились в ледышки, которые не сгибались. — Кавински. Ты дрожишь так, что кровать ходуном ходит. Голос Дейва — тихий, но чёткий. Не сонный. — Нормально всё, — простучал зубами Кавински. — Ты врешь. Шорох. Шаги босиком по холодному полу. Дейв подошёл к его кровати, остановился — тёмный силуэт в сером сумраке. — Подвинься, — сказал он. — Что? — Подвинься, я сказал. Кавински не понял сначала. А потом Дейв просто залез к нему под одеяло. Лег рядом. Спиной к Кавински. Плотно, вплотную, так, что через две кофты и одеяло чувствовалось чужое тепло. — Ты… — начал Кавински. — Заткнись и не двигайся, — перебил Дейв. — Ты замерзаешь. Я знаю, как это работает. У нас в детдоме не было отопления три зимы подряд. Выживали так. Он помолчал секунду. — Только без глупостей. Кавински не мог сделать глупостей. Он вообще не мог двигаться. Тело превратилось в кусок льда, и только спина Дейва — горячая, живая, настоящая — напоминала, что он ещё человек. — Ты сам не замёрзнешь? — прошептал Кавински. — Я живучий, — ответил Дейв. — А ты нет, как выяснилось. Он придвинулся ещё ближе. Теперь их спины касались — через одежду, через слои ткани, но всё равно тепло просачивалось, растекалось по позвоночнику, по рёбрам. Кавински закрыл глаза. Дрожь не прошла — она стала другой. Не смертельной. Просто — телом наконец-то разрешили трястись не от холода, а от чего-то ещё. Он чувствовал дыхание Дейва. Ровное, спокойное. Чувствовал, как тот иногда чуть сжимает плечи — то ли сам замерзает, то ли проверяет, жив ли Кавински. — Не умирай, — тихо сказал Дейв. — Мне потом твоего отца в глаза смотреть. Кавински усмехнулся — и это вышло почти нормально, без зубного стука. — Боишься Конрада? — Боюсь твоей матери, — ответил Дейв. — Она страшнее. Это было так неожиданно, так по-человечески — шутка, нормальная, простая — что у Кавински что-то сжалось в груди. Он хотел ответить. Но язык не слушался. Не от холода — от чего-то тёплого, что поднималось изнутри. «Ты не должен был, — подумал он. — Ты не должен был подходить. Ты не должен был лезть под одеяло. Ты не должен был…» Но Дейв сделал. Потому что Дейв всегда делал то, что нужно. Даже если это было неправильно. Даже если это было опасно — для них обоих. Кавински закрыл глаза. И провалился в сон — первый за два дня, глубокий, тёплый, без снов. --- 3. Утро Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Не сразу понял, где он, почему не холодно, и почему его спина — горячая, почти липкая от тепла. Потом вспомнил. Дейв. Они лежали так же, как заснули — спиной к спине, плотно, почти врастая друг в друга. Кавински боялся пошевелиться. Боялся, что это сон, что сейчас он откроет глаза, и холод вернётся. Но холод не вернулся. В комнате по-прежнему было зябко, но под двумя одеялами, в обнимку с живым человеком, температура стала почти нормальной. — Ты дышишь как паровоз, — раздалось сзади. Сонный голос Дейва. Низкий, хрипловатый, совершенно уязвимый. — Ты тоже, — ответил Кавински. — Я в порядке. — Конечно. Дейв завозился. Кавински почувствовал, как он отодвигается — миллиметр за миллиметром, восстанавливая дистанцию. Стало чуть холоднее. — Не вставай резко, — сказал Дейв, садясь на кровати. — Голова закружится. Кавински осторожно повернулся. Увидел Дейва — растерянного, сонного, в тёплой кофте с высоким горлом. Светлые волосы спутались. Под глазами — тени. — Ты похож на ёжика, — сказал Кавински. — А ты — на замёрзшего идиота, — парировал Дейв. Он спустил ноги с кровати, натянул носки — шерстяные, толстые, Кавински такие же были. Надел поверх кофты ещё один свитер — свой, из шкафа. — Идти за чаем? — спросил он. — Я сам… — начал Кавински. — Ты пошевелиться не мог ночью, — перебил Дейв. — Сиди. Не геройствуй. Он вышел. Кавински остался один — на согретой постели, с чужим теплом, въевшимся в спину. Он обнял подушку. Вдохнул. Пахло Дейвом — каким-то неопределимым, чистым, чуть горьковатым. «Я не должен к этому привыкать, — подумал он. — Это разовое. Это выживание. Это ничего не значит». Но сердцу было всё равно, что там должен или не должен Кавински. Оно колотилось как бешеное. --- 4. Чай Дейв вернулся с двумя кружками. Чай был крепким, сладким — почти приторным. Кавински ненавидел такой чай, но сейчас выпил залпом, обжигаясь. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Дейв, садясь на свою кровать — подальше, на безопасном расстоянии. Он пил чай медленно, глядя в окно. За стеклом — снег, серое небо, зима. — Завтра дадут отопление, — сказал Дейв. — Комендант обещал. — Врёт, — хмыкнул Кавински. — Скорее всего, — согласился Дейв. Помолчали. — Если сегодня опять не дадут… — начал Кавински. — Знаю, — перебил Дейв, не глядя на него. — Приду. И это прозвучало так просто. Так буднично. Так… страшно. Потому что Дейв не обещал ничего просто так. Если он сказал «приду» — значит, придёт. Даже если это неправильно. Даже если завтра они будут делать вид, что ничего не случилось. Кавински допил чай. Поставил кружку на тумбочку. — Я пойду душ приму, — соврал он. — А то от тебя несёт. — От тебя несёт маслом, — ответил Дейв, не оборачиваясь. — Ты плохо моешься. Кавински усмехнулся. Встал. Пошёл к двери, стараясь не шататься — голова и правда кружилась. На пороге обернулся. — Дейв. — Что? — Ты сегодня ночью… — Кавински замолчал, подбирая слова. — Ты тоже дрожал. Дейв замер. Не повернулся. — Тебе показалось, — сказал он. И Кавински не стал спорить. Потому что знал: не показалось. Дейв просто умел сдерживать дрожь. Дейв умел всё. Но той ночью, в темноте, прижавшись спиной к спине, он позволил себе замёрзнуть. Позволил себе быть слабым. Кавински вышел в коридор. Прислонился лбом к холодной стене. «Двадцать, — напомнил он себе. — Двадцать. Ещё год. Продержись». Стена была ледяной. Как чужая спина несколько часов назад. Как поцелуй в замерзшие пальцы. Как всё, что нельзя, но так нужно. --- Отопление дали только на пятый день. Но четвёртую ночь Дейв снова пришёл. «Просто чтобы ты не умер, — сказал он. — Мне некого будет ненавидеть». Кавински не ответил. Он просто подвинулся. И они снова спали — спиной к спине, в двух кофтах и шерстяных носках, под двумя одеялами. Как братья. Как враги. Как те, кому нельзя, но очень хочется