Под лед

Часть седьмая. Река 1. Тренировки За месяц до выпуска Кавински стал невыносимым. Он приставал к Дейву везде — в столовой, в библиотеке, в комнате, на пробежке. Тема была одна. — Пойдём в бассейн. — Я умею плавать, — отвечал Дейв, не отрываясь от учебника. — Недостаточно. — Достаточно, чтобы не утонуть в ванной. — А в реке? Дейв поднимал голову. Взгляд ледяной, бровь приподнята. — С какой стати мне лезть в реку? Кавински молчал. Он не мог сказать правду. Не мог сказать: «Потому что через пятнадцать лет ты утонешь, и у тебя будет разодрана левая рука, и я не хочу, чтобы ты умер, даже если это уже случилось в другой жизни». — На всякий случай, — сказал он. — Комиссары должны уметь плавать. Это по нормативу. — Не по нашему нормативу, — парировал Дейв. — Будет. Дейв вздохнул. Сложил руки на груди. Кавински знал этот жест — «я не согласен, но спорить лень». — Один раз, — сказал Дейв. — И только потому, что ты задолбал. В бассейне они провели три часа. Кавински заставил Дейва плавать кролем, брассом, на спине, с грузом (бутылка воды в руке, имитация нагрузки), без рук, с одной правой. Дейв молча выполнял, фыркал, но не спорил. Когда вылезли — оба мокрые, уставшие, — Дейв сел на бортик и посмотрел на свои руки. — Проверяешь? — спросил Кавински, тяжело дыша. — Нет, — ответил Дейв. Но Кавински видел, что да. Проверяет, целы ли. — С левой будем отдельно работать, — сказал Кавински. — Подтягивания. Хват. — Ты ненормальный, — сказал Дейв. — Знаю. Они ходили в бассейн ещё три раза. Потом четыре. Потом Кавински перестал считать. Дейв больше не сопротивлялся. Через месяц Дейв плавал лучше большинства курсантов. Его левая рука стала сильнее — Кавински лично следил за упражнениями. «Чтобы вылезти, — думал он. — Чтобы у тебя хватило сил выбраться. Если лёд всё-таки треснет. Если ты всё-таки полезешь. Если…» Он не додумывал. Не мог. --- 2. Речная Нива Выпуск прошёл тихо. Без пафоса. Дейв получил назначение — самое сложное, самое гиблое, самое нужное: поселение «Речная Нива». Второй круг. Место, где никто не хотел работать. Где уровень преступности зашкаливал, где люди жили в бараках, где даже старые комиссары ломались через год. Дейв сказал: «Еду». Кавински сказал: «Я с тобой». Дейв посмотрел на него долго. Спросил: «Ты автомеханик. Зачем тебе в дыру?» Кавински пожал плечами. «Машины ломаются везде». Он не сказал, что его отец обещал лишить наследства. Не сказал, что бросил тёплое место в столице. Не сказал, что идёт за Дейвом, как собака — потому что не может иначе. Они уехали вместе. В одном купе. Дейв всю дорогу читал отчёты. Кавински смотрел в окно и думал: «Мне двадцать. Я обещал себе, что скажу в двадцать». Не сказал. Струсил. В последний момент — когда поезд уже подходил к станции, когда Дейв стоял у окна, светлый, прямой, уже почти комиссар, — Кавински открыл рот. И закрыл. Слова не шли. Комок в горле был размером с ту самую глыбу льда, под которой Дейв утонет через пятнадцать лет. — Что? — спросил Дейв, не оборачиваясь. — Ничего, — сказал Кавински. — Поехали. Он сказал себе: «Потом. Когда он освоится. Когда станет легче. Когда…» «Потом» растянулось на пять лет. --- 3. Пять лет Кавински наблюдал. Он видел, как Дейв въезжает в «Речную Ниву» — молодой, тощий, с ледяными глазами и досье на всех местных бандитов в голове. Видел, как его не воспринимают всерьёз. Как плюют вслед. Как пытаются подкупить, запугать, подставить. Дейв не ломался. Он работал. Не громко, не пафосно — просто делал своё дело. Ловил преступников. Налаживал связи. Строил инфраструктуру. Спал по четыре часа в сутки и пил чёрный кофе литрами. А через год — первый результат. Поселение перестало тонуть в криминале. Люди начали улыбаться. Старухи перестали креститься при виде комиссара — наоборот, стали подходить, благодарить, совать пирожки. Дейв брал пирожки. Кивал. Уходил. Кавински смотрел. Через два года «Речная Нива» стала образцовым поселением. Через три — Дейва начали называть лучшим комиссаром круга. Через четыре — он получил повышение, но остался. Сказал: «Здесь не достроено». Кавински не уставал смотреть. На то, как Дейв взрослеет — не внешне (он всегда выглядел на двадцать пять), а внутренне. Как становится тем самым — спокойным, холодным, собранным. Тем, в кого Кавински был влюблён с первой жизни. Он чинил машины. Жил в маленькой мастерской. Иногда Дейв заходил — посидеть молча, выпить чай, посмотреть, как Кавински возится с железом. Они не говорили о важном. Никогда. Кавински привык. Почти. --- 4. Лето Это случилось через пять лет после переезда. Кавински было двадцать пять, Дейву — двадцать три с половиной. Лето стояло жаркое, душное, такое, от которого плавился асфальт и хотелось лезть в воду. Кавински сидел в мастерской, потный, злой, с гаечным ключом в руке, когда в дверях возник Дейв. В светлой рубашке с закатанными рукавами. Без формы. Расслабленный — насколько Дейв вообще мог быть расслаблен. — Пошли на речку, — сказал он. Кавински выронил ключ. — Что? — На речку. Купаться. Жарко. — Ты… — Кавински замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось как бешеное. Река. Вода. Лёд? Нет, лето. Но вода. Та самая стихия. Та, которая забрала его в прошлой жизни. Та, о которой Кавински не мог думать спокойно. — Не хочешь? — Дейв наклонил голову. — Я думал, ты любишь плавать. — Я… — Кавински сглотнул. — Люблю. Да. Пойдём. Он не мог отказать. Не сейчас. Не когда Дейв смотрел на него почти с надеждой — или Кавински просто хотелось так думать. Речка оказалась мелкой, тёплой, почти безопасной. Дейв разулся, зашёл по колено, постоял, глядя на воду. — Хорошо, — сказал он. Кавински стоял на берегу. Смотрел на его спину. На светлые волосы, на закатанные рукава, на открытые руки — левую, правую. Целые. Пока. — Иди сюда, — позвал Дейв. — Вода тёплая. Кавински сделал шаг. Второй. Вода обожгла ступни — не холодом, воспоминанием. Он вошёл по пояс, остановился. — Ты боишься? — спросил Дейв, оборачиваясь. — Нет, — соврал Кавински. Он смотрел на воду вокруг них. Спокойную, почти прозрачную, без единой льдинки. В ней нельзя было утонуть — слишком мелко. Но сердце всё равно колотилось. «Это просто речка, — уговаривал он себя. — Это не та река. Не тот лёд. Не та смерть». — Плывём до того берега? — предложил Дейв. — Не надо, — слишком резко ответил Кавински. — Здесь постоим. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Не спросил почему. Кивнул. Остался стоять рядом — по грудь в тёплой воде, с отражением солнца на лице. Они молчали. Как всегда умели. Кавински смотрел на профиль Дейва — спокойный, красивый, смертельно опасный в своей безмятежности. «Скажи, — шептал внутренний голос. — Скажи сейчас. Или никогда». Но он молчал. Вместо этого он сказал: — Дейв. — М? — Ты когда-нибудь думал о… ну… об ориентации? Дейв повернул голову. Бровь приподнята. — В каком смысле? — В прямом. Мужчины, женщины… без разницы? Дейв подумал. Серьёзно, как над задачей. — Никогда не задумывался, — сказал он. — Мне было не до того. — А сейчас? — Сейчас? — Дейв хмыкнул. — Сейчас тоже. Работа. Кавински кивнул. Сглотнул. Это был первый шаг. Маленький. Осторожный. — Я, кажется, не совсем… — он запнулся. — Не про женщин. Дейв молчал. Долго. Смотрел на воду, на солнце, на что угодно, только не на Кавински. — Понятно, — сказал он. — Это проблема? — спросил Кавински. — Нет, — ответил Дейв. — Это твоё дело. Они снова замолчали. Вода плескалась у груди. Рыба плеснула где-то в камышах. А потом Дейв усмехнулся. Не холодно — почти тепло, как солнце над головой. — Ты только не влюбись в меня, — сказал он. Шутливо. Небрежно. Кавински замер. Внутри что-то оборвалось — и выпрямилось. Где-то глубоко, там, где пять лет он консервировал каждое чувство, лопнула пружина. Он молчал. Секунду. Десять. Минуту. Смотрел на воду, на своё отражение — красноглазое, безумное, любящее. И сказал: — Уже поздно. Тихий голос. Спокойный. Смертельно честный. Дейв повернулся. Посмотрел ему в лицо — долгим, изучающим взглядом. Кавински ждал. Взрыва. Отвращения. Холодного «отстань». Или — чуда. Дейв отвернулся. Посмотрел на берег. На песок, на траву, на их одежду, разбросанную на солнце. — Согласен, — сказал он. — Пора на берег. Тут уже холодно становится. Он пошёл к берегу. Не оборачиваясь. Кавински стоял по грудь в воде. Смотрел ему в спину. И понял: Дейв не понял. Вообще. Совсем. Он принял «уже поздно» как «уже поздно купаться, пора вылезать». Не как признание. Не как крик о помощи. Не как любовь, которую носил пять лет, сжимая зубы. Кавински вышел на берег. Сел на песок. Обхватил колени руками. Дейв одевался — натягивал рубашку на мокрые плечи. Обыденно. Спокойно. — Ты чего расселся? Замёрзнешь. Кавински поднял голову. Алые глаза, мокрые волосы, безнадёжная улыбка. — Ничего, — сказал он. — Просто думаю. — О чём? — О том, как вовремя мы вышли. Дейв кивнул. Надел ботинки. — В следующий раз бери полотенце, — сказал он. — Ты как курица мокрая. И пошёл вперёд, не дожидаясь. Кавински смотрел на его спину — прямую, узкую, удаляющуюся. «Он не понял, — повторил он про себя. — Он никогда не поймёт. Или поймёт, когда будет поздно. Когда лёд треснет. Когда вода станет чёрной. Когда я снова буду стоять у могилы». Он встал. Натянул одежду. Пошёл следом. Как всегда. Как пёс. Как тот, кто любит молча, потому что не умеет иначе. Солнце жгло спину. Дейв шёл впереди, и его тень падала на землю длинная, чёрная, почти могильная. Кавински улыбнулся. «Я скажу ещё раз, — пообещал он себе. — Когда-нибудь. Скажу прямо. Без намёков. Без воды». Только бы Дейв дожил до этого «когда-нибудь». Только бы лёд не треснул раньше.