Под лед

Часть семнадцатая. Шрамы и соломинки 1. Возвращение Дейв снял больничный через три недели. Рука зажила — швы сняли, перевязки убрали, остался только длинный розовый рубец от запястья до локтя. Кавински смотрел на него и чувствовал странное удовлетворение: шрам был красивым. Ровным, аккуратным, хирургическим — врач постарался. — Ты на что уставился? — спросил Дейв, застёгивая манжет рубашки. Пальцы слушались плохо — ещё не разработались. — На шрам, — честно ответил Кавински. — Красивый. Дейв замер. Посмотрел на свою руку, потом на Кавински. — Ты больной, — сказал он. — Может быть. Но шрам красивый. — Это рубец. От льда. — Тем более. У тебя теперь есть доказательство, что ты победил реку. Дейв покачал головой. Застегнул вторую пуговицу на манжете — левой рукой, криво, с трудом. — Дай помогу, — Кавински шагнул ближе. — Сам справлюсь. — Справляешься. Но я быстрее. Кавински взял его руку — осторожно, как стеклянную. Пальцы были холодными — всегда холодными после травмы. Он застегнул пуговицу, поправил манжет, провёл большим пальцем по шву — невесомо, почти не касаясь. — Не трогай, — сказал Дейв, но руку не убрал. — Не буду, — соврал Кавински. Он убрал руку. Сделал шаг назад. Дейв отвернулся — Кавински заметил, как дрогнули его ресницы. — В участок пора, — сказал Дейв. — Оллину заберёшь после обеда? — Заберу. — Не балуй. — Не буду, — снова соврал Кавински. Дейв вышел. Кавински остался в мастерской, сжимая в пальцах невидимый след чужого запястья. --- 2. Подбешивание Кавински начал появляться в участке чаще обычного. То принесёт отремонтированный чайник — хотя Дейв просил починить принтер. То зайдёт «на минуту» — и зависнет на полчаса, сидя на стуле для просителей и мешая работать. То подкараулит у выхода с обедом — термос с супом, свежий хлеб. — У меня столовая есть, — сказал Дейв на третий день. — В столовой суп жидкий. — Меня устраивает. — А меня нет, — Кавински поставил термос на край стола. — Ешь. Ты после травмы, тебе белок нужен. Дейв посмотрел на термос, на Кавински, на термос. — Ты меня бесишь, — сказал он. — Знаю. — Ты это специально делаешь? — Что именно? — Бесишь. Чтобы я сорвался. Кавински улыбнулся — своей прежней, алой, опасной улыбкой. — А ты сорвёшься? Дейв сжал зубы. Разжал. Взял термос. — Спасибо, — сказал он сквозь зубы. — Пожалуйста, — ответил Кавински и вышел. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул. Сердце колотилось — от близости, от риска, от того, что Дейв каждый раз не отталкивает его окончательно. «Он мог бы сказать "уйди", — думал Кавински. — Мог бы запретить приходить. Не говорит. Значит…» Значит, ничего. Значит, Дейв просто терпит. Как терпел Тори. Как терпит всех, кто лезет в его пространство. Но Кавински не был «всеми». Он чувствовал это — в том, как Дейв не отдёргивал руку, когда он помогал застегнуть пуговицы. В том, как смотрел — иногда — чуть дольше, чем нужно. В том, как его голос становился мягче, когда они оставались одни. «Или мне просто хочется так думать», — поправил себя Кавински. Он пошёл в мастерскую. У него был двигатель — и три часа времени, чтобы перестать думать о Дейве. Не получилось. --- 3. Шрамы Кавински считал шрамы Дейва картой — каждый он знал, помнил, мог рассказать историю. Вот этот, на левом боку — от ножа, первый год работы. Этот, на ребре — осколок стекла, драка в порту. Этот, на правой ладони — неправильно закрыл дверцу автомобиля, Кавински сам перевязывал. А теперь добавился новый — самый красивый. Длинный, розовый, от запястья до локтя. — Ты на него смотришь с каким-то голодом, — заметил Дейв однажды вечером. Они сидели на веранде дачи — Оллина уже спала, чай остывал в кружках. — Просто рассматриваю, — ответил Кавински. — Он не исчезнет. — Я и не хочу, чтобы исчезал. Дейв поднял бровь. — Нормальные люди не хотят, чтобы у их друзей были шрамы. — Я ненормальный, — Кавински пожал плечами. — Ты же знаешь. Дейв покачал головой, но промолчал. Кавински потянулся и осторожно — спрашивая разрешения взглядом — коснулся шрама кончиками пальцев. Дейв не отдёрнул руку. Сидел неподвижно, глядя в сторону. — Ты не боишься? — спросил Кавински. — Что я прикасаюсь? — Боюсь, — ответил Дейв. — Но ты всё равно не отстанешь. — Не отстану, — подтвердил Кавински. Он провёл пальцем по рубцу — медленно, от запястья к локтю. Кожа была гладкой, блестящей, чувствительной — Дейв вздрогнул, но не убрал руку. — Больно? — спросил Кавински. — Неприятно. — Прекратить? Дейв помолчал. — Нет, — сказал он тихо. Кавински поднял голову. Дейв смотрел на реку — чёрную, спокойную, отражающую звёзды. Уши у него покраснели. «Соломинка, — подумал Кавински. — Он разрешил прикасаться. Он сказал "нет" на "прекратить". Это что-то значит». Он убрал руку. Не хотел переступать черту — не сегодня. — Спасибо, — сказал Кавински. — За что? — За доверие. Дейв не ответил. Встал, забрал кружки, ушёл в дом. Но Кавински видел — его плечи были расслаблены. Не напряжены, не зажаты — расслаблены. Как будто он выдохнул после долгой задержки дыхания. Кавински сидел на веранде один. Смотрел на звёзды и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое, почти запретное. «Не обманывай себя, — приказал он. — Это просто разрешение прикасаться к шраму. Ничего больше». Но сердце уже прыгало в груди, как бешеное. --- 4. Соломинки Кавински начал собирать их — как скупец золото. Каждый взгляд Дейва, задержавшийся на нём чуть дольше обычного. Каждое «спасибо», сказанное тише обычного. Каждый раз, когда Дейв не убирал руку, когда их пальцы случайно соприкасались. Он запоминал. Анализировал. Клал в мысленную копилку. — Ты сегодня улыбался, — сказал он Дейву за завтраком. — Я иногда улыбаюсь. — Мне. Ты улыбался мне. — Тебе показалось. — Не показалось. Дейв отложил ложку. Посмотрел на Кавински устало — но не раздражённо, скорее обречённо. — Ты каждую мелочь замечаешь, — сказал он. — Это пугает. — Я за тобой полжизни наблюдаю. Привык. — Полжизни? — Дейв нахмурился. — Мы знакомы с двенадцати лет. Это двадцать один год, Кавински. Почти двадцать два. — Вот видишь. Полжизни. Дейв покачал головой. Вернулся к каше. Кавински мысленно добавил в копилку: «Дейв помнит, сколько лет мы знакомы. До года. До месяца». — Ты как ребёнок, — сказал Дейв в пустоту. — Радуешься каждой ерунде. — А ты замечаешь, чему я радуюсь. Дейв замолчал. Каши в тарелке стало меньше. — Это потому, что ты слишком громко радуешься, — сказал он наконец. Кавински усмехнулся. — Врёшь, — сказал он. — Твоя правда, — ответил Дейв. И в этот момент — впервые за долгое время — Кавински показалось, что он услышал в голосе Дейва не усталость, а что-то другое. Что-то мягкое. Почти нежное. Он вцепился в эту соломинку зубами и решил не отпускать. --- 5. Ночь Кавински не спал. Сидел на крыльце своей квартиры, смотрел на дачу Дейва — свет в окне погас час назад. Оллина спала. Дейв спал. А он сидел и думал. «Что я делаю не так? — спрашивал он себя. — Почему он не отталкивает, но и не приближается? Почему разрешает прикасаться к шраму, но не говорит "да" и не говорит "нет"?» Ответа не было. Только тишина. Кавински вспомнил их разговор на речке — тот, где Дейв не понял «уже поздно». Вспомнил холодные пальцы, которые грел своим дыханием. Вспомнил, как Дейв спал спиной к спине в студёную ночь, когда отключили отопление. «Он чувствует, — понял Кавински вдруг. — Он просто не умеет это называть. Не знает такого слова». Слово было — любовь. Но Дейв никогда не произносил его вслух. Даже к Оллине — говорил «ты моя», но не «я люблю тебя». Может, не умел. Может, боялся. — Тогда я буду говорить за двоих, — прошептал Кавински в темноту. Он встал. Зашёл в дом. Лёг на кровать, закрыл глаза. Завтра он снова придёт в участок с термосом. Снова будет сидеть на стуле для просителей. Снова будет ловить каждый взгляд, каждое слово, каждую случайную улыбку. Потому что Кавински был терпеливым. Он ждал двадцать лет — подождёт ещё. Главное — Дейв жив. Дейв рядом. Дейв позволяет. А взаимность… она придёт. Или нет. Но Кавински не перестанет пытаться. Он слишком яростно любил, чтобы отступать. --- 6. Утро Утром Дейв нашёл на пороге участка букет полевых цветов. Без записки. Без подписи. Он знал, от кого. — Дурак, — сказал он тихо, но цветы забрал. Поставил в кружку на столе. Не выбросил. Когда Кавински зашёл в обед, цветы стояли на видном месте. Дейв делал вид, что не замечает их — и ушей, которые снова покраснели. Кавински увидел. Улыбнулся в термос. — Суп с грибами, — сказал он. — Ты любишь. — Я не говорил, что люблю. — Я заметил. Дейв взял термос. Посмотрел на цветы, на Кавински, на свои руки. — Спасибо, — сказал он. И добавил, едва слышно: — За цветы. Кавински замер. Сердце остановилось на секунду — и забилось снова, быстрее, громче. — Пожалуйста, — ответил он. Голос не дрогнул. Он не позволил. Он вышел из участка, прислонился к стене и выдохнул. Соломинка. Ещё одна. Самая толстая за последнее время. «Дейв знает, что цветы от меня. Дейв не выбросил цветы. Дейв сказал спасибо». Кавински улыбнулся солнцу. Впервые за долгое время — по-настоящему.