Почувствуй меня

— Не стой там, — голос кажется раздражённым, хотя раздражения нет, это больше усталость. И ожидание. Он сидит лицом к окну, близко, небрежно оперев локоть о подоконник, будто там, за окном что-то интересное. Может быть, так и есть, только Рицу больше не видит. Может чувствовать тепло солнечного света через стекло, но погожих деньков последнее время всё меньше. Это Нагиса придумала столь дурацкое занятие: сидеть у окна в минуты досуга; подтаскивала туда стул и сажала, игнорируя ядовитые протесты. Позже Рицу продолжил делать это сам, как только стал лучше ориентироваться в темноте. Это дурная привычка, какая-то стариковская. Не хватает кресла-качалки и пледа на коленях, но слава богу, до такого он ещё не докатился. Бессмысленный ритуал злит, но Рицу продолжает ему следовать, потому что книгу почитать он больше не может. Больше не может заниматься своей энтомологической коллекцией, в одиночестве прогуляться по парку, самостоятельно вычистить кости из рыбы и налить чай, не обжигая пальцев. Даже возможность справить нужду стоя теперь для него недоступная роскошь. Рицу отстраняется от подоконника и поворачивается к Соби, молчаливо застрявшему на пороге. Рицу его не видит, но точно знает, где тот стоит. Чувствует его чем-то, не похожим даже на органы чувств. Вставшими волосками вдоль позвоночника, нервными кончиками пальцев; если Соби сделает ещё пару шагов, включатся и органы чувств: вкус его дыхания на языке, запах его волос, звук его молчания. Весь его образ тонким слоем на коже. Будто Рицу держит его в руках. Никогда не отпускал. Он не понимает, зачем Соби приходит, зачем остаётся. Почему остаётся. Не испытывает же он чувство вины вместо Сеймея, в самом деле. Может, совсем наоборот, чувствует злорадное удовольствие отмщения сенсею, который приносил в его жизнь только боль и шрамы. Нравится видеть Рицу беспомощным? Пускай. Это неважно сейчас. Сейчас Соби здесь, с ним, за закрытой дверью. Это лучше, чем призрачный солнечный свет. Когда застрял в темноте, солнечный свет больше не нужен. Рицу слышит шаги, вдыхает запах сигарет — две или даже три, выкуренные на крыльце пять минут назад, — хочет протянуть руку, коснуться одежды, но не торопится. Ему нужно ещё пару шагов, чтобы это выглядело не так жалко. Не так, будто слепец немощно хватается за воздух. А так, будто он берёт своё. Шаги пройдены, и Рицу бесцеремонно цепляет Соби за рубашку, дёргает к себе и утыкается лицом в его живот, вдыхает жадно, по-хозяйски, с претензией. Очки не мешают ему, он больше их не носит. В них теперь нет нужды, разве что в тёмных, чтобы спрятать уродливые шрамы. Насколько они уродливы, Рицу и сам не знает, он даже не прикасался к ним после того, как сняли бинты. Он не желает прощать Сеймею всё это: беспомощность, темноту, шрамы. То, что не может видеть, как вздрагивает Соби от его прикосновений и опускает к нему глаза. Рицу уверен, что смог бы одолеть этого наглого щенка Сеймея и вслепую, пускай уже много лет не ввязывался в бои, пускай у него самого нет бойца. У него есть идеальный ученик. Соби никогда не был бойцом Рицу, у них нет настоящей связи и чтобы она появилась, её нужно создавать физически. Интересно, что делает Соби с мальчишкой Аояги, чтобы сплести этот фальшивый поводок? Целует его в лобик и держит за ручку? Рицу нужно нечто большее. Рицу будет достаточно и самой малости. Ему даже не нужно касаться, чтобы связать. Не нужно видеть. Соби запускает руку ему в волосы, сжимает до боли, оттягивает назад, заставляя запрокинуть голову. Рицу позволяет ему это, плевать, всё равно волосы ему укладывала Нагиса, и Рицу порадует, как она будет злиться, увидев последствия. Соби смотрит на него, рассматривает глаза, которых больше нет. Чтобы Рицу, не дай бог, не усомнился в этом — касается шрамов пальцами, трогает их, гладит. Убирает волосы с лица, перемещает пальцы на губы и замирает. Они действуют одновременно: Рицу задирает его рубашку, а Соби рывком прижимает его лицом туда, где у оголённого пупка бьётся пульс. Живот вздрагивает под губами, соль тает на языке, пальцы отпускают волосы. Нервный вздох. Почти рыдание. Рицу никогда не увидит больше его влажные ресницы. Чёртов Сеймей! — Я не вижу тебя! — с досадой выплёвывает он на границе низко сидящих брюк. — Я покажу, — глухо отвечает Соби. Отступает, шуршит одеждой и через минуту опускается рядом на колени, берёт руку Рицу и кладёт её на свою спину. Шрамы. Ровные, резкие, гладкие. Почти стёртые временем. Рицу чувствует их даже так. Вставшими волосками вдоль позвоночника, нервными кончиками пальцев. Прошлое — всё, что у них есть. — Если не можешь смотреть, просто почувствуй меня, — шепчет Соби, отдаваясь его рукам.