poisoned

Пусть лицо скрыто за маской, Юнхо все равно не может сдержать улыбку на радостные выкрики людей из толпы. Все сломанные кости, бессонные ночи и бесконтрольная нехватка времени стоили того, чтобы сейчас стоять среди них, видеть искреннее счастье и мирную рутину любимого города. Было неожиданностью заметить на местных сайтах баннеры с приглашением Человека-Паука как почетного гостя, на празднование дня основания столицы, и Юнхо бы соврал, сказав, что ему это не льстило. Не то чтобы он гнался за признанием. Просто устал и все еще упрямо гнал едкие мысли о том, что совершил ошибку, положив собственную жизнь к ногам равнодушного общества. Так что это приглашение было во сто крат лучше гадких статеек Шихека, с отвратительными фото. Те, что присылал сам Юнхо, он, естественно, браковал. Почетные гости на трибуне желают вслед друг за другом процветания городу и мирной жизни. Некоторые из них упоминают Юнхо, на что он почтительно кивает. От ярких вспышек фотокамер его защищают линзы костюма, но все же ему становится немного жарко от непривычного внимания. Подходит и его очередь, но прежде чем Юнхо решается начать свою речь из трех предложений, которую заучивал, раскачиваясь на паутине среди небоскребов, из толпы выкрикивают: — Что насчет того кото-фрика? Сколько мы еще будем терпеть его выходки? Сначала над толпой скапливается гомон приглушенных голосов, но резко, как по щелчку, наступает тишина. На ее фоне жутко звучит праздничная мелодия, игравшая все это время. Несколько сотен ожидают от него ответа. Юнхо жалеет сейчас, что обычно удобный костюм так плотно огибает его тело, наверняка, явно давая увидеть, как вздымается и опадает его грудь от быстрого дыхания. Даже под маской ему невыносимо врать в открытые лица и множества глаз перед собой. Ладони немеют, когда он намеренно расслабляет их, чтобы не сжать в кулаки от негодования. — Нарушитель будет устранен в ближайшее время, — слегка сильнее, чем обычно басит Юнхо и кивает в конце, для убедительности. — С праздником! — добавляет он нелепо, с запозданием, но вновь поднявшийся шум недовольства перекрывает это. Он мечется взглядом между чужой злостью, разочарованием, растерянностью и неосознанно отступает назад. Это изначально было плохой идеей. С чего бы им сейчас принять его и начать ценить все, что он уже сделал, если на протяжении всех этих трех лет кроме ругани в свою сторону Юнхо получал лишь редкие и скупые слова благодарности. Взгляд цепляется и концентрируется на знакомой усмешке. Он выделялся среди многих и высокой, крупной фигурой, и абсолютным спокойствием в острых глазах. Минги все же пришел. И увидел его очередное поражение. Такое же, как и то, когда с переломанными после схватки с Носорогом ребрами Юнхо провалился в лихорадочную темноту, не сняв костюм, а после очнулся среди ночи уже раздетым и укрытым одеялом. На тумбе рядом с кроватью стояла бутылка воды и коробка обезболивающего. Лучи рассвета иронично подсвечивали аккуратно сложенный костюм на стуле у двери. А Минги дремал в кресле напротив. Такое же, как когда он вспылил из-за страха потери, из-за неуверенности, что не сможет сделать верный выбор, если на весах будут жизни невиновных людей, или жизнь самого близкого. Оттолкнул руку помощи, назвал слабым человеком, сказал, что тот мешает и отвернулся от блестящих слезами глаз, убегая на паутине в беспокойную ночь. Сейчас он уходит с платформы, спешит в тень здания, зная, что это заметит только единственный из собравшихся на площади людей.

***

Нужно было срочно принимать решение, куда целиться, чтобы накренившийся набок, мчащийся на полной скорости автобус не завалило на остальные машины вдоль дороги. Юнхо прикидывает расчеты, пока его тянет за весом металла, как щенка на поводке. Бетонный угол новостроя кажется ему достаточно прочным, чтобы погасить инерцию. Он стреляет паутиной несколько раз, для верности накручивая плотный жгут от запястья до плеча. Пассажиров уже удалось спасти: задерживая дыхание, Юнхо проскальзывал внутрь и наружу, стараясь быть аккуратным при посадке с хрупкой ношей. Но в разогнавшуюся пустую махину рефлекторно вцепился паутиной, меняя траекторию, когда увидел, как ее заносит. Тело прожигает болью, как только паутина натягивается, тормозя автобус с визгом колес. Все его мышцы рвет от напряжения, давление перекрывает дыхание, но он лишь надеется, что сплел достаточно плотно, чтобы не разорвалось в самый неподходящий момент. Юнхо пытается игнорировать нарастающее жжение в костях и действовать. Колеса, проворачивающиеся на месте, пускают черный дым, что еще больше мешает дышать. Сцепив зубы, он не может сдержать стона. Вдалеке слышно мигалки полицейских машин, но смогут ли они ему помочь? Хлопок, при котором расходится трещина в стене, которую оплела паутина, отдается в затылке. Долго ли она выдержит, и как много ее падение добавит в огромный список разрушений за душой Юнхо? Сколько еще жертв? Он выдыхает удивленно, когда тело неожиданно расслабляется, опадает на колени обессиленно, и его больше не разрывает многотонным весом. Правую руку тянет за нависающим над землей бампером — автобус больше не касается колесами асфальта. Пару секунд уходит на то, чтобы сделать вдох полной грудью, размять затекшие ноги и прижать к корпусу ноющие до накативших слез руки. Паучье чутье не отзывается опасностью на незнакомую фигуру, что предотвратила трагедию. С первого взгляда было понятно, что это не человек. Оно выше и крупнее Юнхо вдвое. Могло показаться, что плотные бугры мышц покрывает такой же тонкий костюм, как и у него, но черный. Только подойдя ближе, Юнхо видит, что материя на «существе?» — спрашивает он себя — не просто блестит, а перетекает, живет. — Держу! — чужой голос искажен, будто усилен в несколько раз, заставляет Юнхо вздрогнуть и броситься к металлической обшивке автобуса, которая поддается даже слишком легко. Перегретый металл мотора обжигает руки даже через костюм, когда он вырывает его с мясом проводов и отбрасывает как можно дальше, будто тот сможет накинуться в ответ. Оказывается, все это время вокруг стояла настоящая какофония из звуков, что превратились в белый шум для Юнхо, и теперь тишина давила на перепонки, подтверждая, что и на этот раз обошлось. Асфальт крошится глубокими бороздами, когда фигура в черном с грохотом тащит по нему автобус и без особых усилий отбрасывает его в сторону. Он вонзается в припаркованные авто, и те ревут наперебой сиренами. Юнхо приходит в себя. — Эй, привет, спасибо, ты как? — тараторит он. Сердце на адреналине после произошедшего заходится в груди. — Порядок, паучок! — отвечают ему бодро, но замолкают, когда видят, как он замирает пораженно. Под белесыми хищными глазами Юнхо видит смертельно опасную пасть со множеством клыков. Он задумывается, не заболел ли, или, может, это последствие перенапряжения. Иначе не может объяснить, почему паучье чутье молчит. Ноги его не слушаются, и Юнхо просто наблюдает, как широкие ступни оставляют вмятины в асфальте, пружиня высоко вверх.

***

С Минги они не обсуждали его особенное дело. Юнхо все так же уходил на патрули с закатом и приносил из последних сил самого себя назад под утро. Иногда его приходилось затаскивать по пожарной лестнице, через окно, иногда он засыпал прямо в ванной с зубной щеткой во рту. Минги молча был рядом и с одинаковым терпением оставлял ему сэндвичи под тарелкой с цыплятами, со злобной, спешно нарисованной мордочкой на стикере на ней, оплачивал аренду квартирки в Йондынпхо за двоих и стирал кровь с его лица, бинтуя до мяса содранные ладони. Юнхо малодушно никогда не говорил ему, что те затягиваются сами собой уже до следующей вылазки. Кроме своей работы, идеи, за которую он без раздумий подставлял под удары и пули собственную грудь, стабильным была только их с Минги дружба. Беззаботные дни младших классов, потом и сложность взросления в старшей школе. Они преодолевали их плечом к плечу и другого не желали и не искали. Только на пороге университета в первый день Юнхо стоял один, потому что Минги поступил на журналистику. И строчил ему потом каждые пятнадцать минут сообщения о том, какой классный у его факультета кампус и как много гиков в его группе. Уен, с которым Юнхо когда-то работал над общим проектом, называл Минги исключительно «бойфренд», добавляя иногда «твой». На это злиться не получалось, как и в целом пытаться как-то повлиять на Уена. Поэтому Юнхо лишь краснел. Но улыбка Минги каждый раз дергала внутри щекотно, запоминаясь и прокручиваясь потом мысленно среди облаков на крыше многоэтажек. Эту идиллию разрушил Норман Озборн, пустивший корни своей корпорации и в Сеуле, чья слава шла впереди него самого. Воодушевленный Минги в тот день направился с одногруппниками взять у влиятельного бизнесмена интервью в рамках практики. Юнхо в тот день планировал сделать все возможное, чтобы на руки корпората были надеты наручники. Именно тогда, среди разрушенной лаборатории корейского филиала «Оскорп», Юнхо совершил самое правильное и самое ошибочное, что мог, пока над их с Минги головами хрипел злой смех Нормана, нет, уже Зеленого Гоблина. Минги тогда сжал его ладонь удивительно сильно, без страха во взгляде. Это удивляло Юнхо каждый раз, когда он прокручивал тот момент в своей голове. Думать о том, что от такого Минги у него слабели колени и тянуло сладко внизу живота, он не хотел. Конечно же Озборн покинул Корею, как только пришел в себя в медицинском отсеке Плота. На форумах обсуждали, что «Оскорп» выкупила акции крупнейшей городской газеты «Сеул Дей», и с того момента не было и дня, когда Человека-Паука не поливали бы словесной грязью. Шихек был в восторге.

***

Осознание того, что что-то не так, пришло в один из выходных. Вчерашний патруль прошел на удивление тихо — лишь пара неудавшихся воришек и попытка угона авто. Юнхо успел поспать до обеда и был рад, что получится прожить этот день не в погоне, схватке или темном провале усталости. Они с Минги оба не были особо чистоплотными — обычное дело для двух парней. Но тот хаос, что Юнхо увидел в залитой золотым светом комнате, смежной с кухней, заставил схватиться за голову. Весь пол был усыпан различными обертками, упаковками, пластиковыми коробками из-под еды на заказ, в углу ему даже кажется открытый контейнер с сырым фаршем, от которого осталась лишь половина. Стекло бутылок звенит, потревоженное его ступнями, и он бы хотел не наступать на них, как и на мерзко чавкающую коробку с остатками пиццы, но иначе пройти бы не получилось. Юнхо не сразу видит под завалом из одежды, словно в гнезде, Минги. Кожа его даже не бледная, серая, когда он стряхивает с лица толстовку Юнхо, которую тот искал буквально позавчера. — Какого хрена здесь творится? — он хочет звучать строго, скрещивая руки на груди, но тревога все же проскальзывает в голосе. Минги молчит хмуро, оглядывается по сторонам, как будто сам не понимая, где находится. Встает только со второго раза с продавленного дивана, разгребая остатки одежды вокруг себя. Юнхо пораженно раскрывает рот, когда замечает, что кроме трех клетчатых пледов остальные вещи — его. Несколько футболок и две рубашки, одну из которых ему подарил сам Минги на прошлое Рождество, с до смешного огромными карманами и даже — сложно поверить — его синие боксеры, с вытертой многоразовой стиркой надписью Calvin Klein на резинке. — Ты заболел? — пытается он все же добиться внимания. — Йа, Сон Минги! Тот заторможенно переставляет ноги, и сложно понять, направляется куда-то или просто топчется на месте. Темные пятна на чужих серых спортивках, как и выпуклость под ними, заставляет стыдливо прятать глаза, горя щеками. — Издеваешься? — не выдерживает Юнхо, когда его плечо задевает чужое. Минги сейчас прошел бы и сквозь него, если бы он стоял чуть правее. В их небольшой квартирке слышно только гудение старенького холодильника и лай собаки, доносящийся с улицы, когда Минги закрывает дверь своей комнаты. Юнхо остается без ответа и с ноющим в груди беспокойством.

***

Сонхва знатно его измотал за эту неделю. И все бы ничего, только от его проказ, как он сам их называл, страдали люди, а «Сеул Дей» дымился от количества выпускаемых статей о Черном Коте, ворующем все, что блестит, и «бессовестно нарушающем общественный порядок», как гласила последняя из них. Не забыв, конечно же, пройтись печатным станком и по Человеку-Пауку, а именно по его «немощности перед вертлявым врагом». Они говорили лишь единожды, когда Юнхо удалось сковать чужие изящные руки в перчатках с длинными когтями, переливающимися бриллиантами, зацепив их паутиной прямо за вентиль очередного хранилища, на которое Сонхва нацелил свой взгляд. Тогда он узнал и его имя. — Ты же не злодей! Прекрати это, и сможешь отделаться условным сроком! — убеждал его Юнхо. Почему-то ему казалось, или хотелось верить, что он прав, и Кот лишь сбился с верного пути, не имея опоры. — А кто же я, по-твоему? Все эти люди с тобой не согласились бы. — от чужой самодовольной улыбки Юнхо теряется и выдает глупое: — Ты — кот. — Сонхва, паучок. И меня все более чем устраивает. Еще бы милые букашки не мешались под лапами. — Нет, не бывает так. Нет просто злых злодеев, у всех есть своя причина, и у тебя тоже. Некий Ким Хонджун, гражданин Франции, например? — Юнхо ликует, замечая, как самоуверенность во взгляде напротив сменяет растерянность. — Что бы он сказал, узнав, что ты воруешь? — давит дальше. Юнхо успевает перехватить сброшенную стройной ногой в черном латексе древнюю вазу, с виду которой лет сто, не меньше. Но с запозданием понимает, что его обвели вокруг пальца — Сонхва разрезал паутину острыми когтями и уже юрко перепрыгивал между стеллажами, попутно загребая в карманы мелкие старинные украшения. — Он бы спросил, почему так мало. — смеется Кот. В оконном проеме мелькает только платиновая макушка.

***

Сколько в человеке должно быть наглости, чтобы, будучи разыскиваемым преступником, идти в клуб на диджейский сет? Чонхо вызвал его на крышу полицейского департамента и рассказал все, что знали их информаторы. «Мои ребята все равно за ним не угонятся» — нехотя признавал он, нервно расправляя сгибаемый ветром листок с записями. Было немного странно, что клуб не из элитных, но людей на некоего «NO1LIKEME» диджея собралось много. Сам Юнхо любил рок и электронику, и они с Минги даже когда-то наивно мечтали создать свою группу, терзая старенькую гитару господина Сона на заднем дворе дома его пожилых родителей. Трудно поверить, что за эти дни они не сказали друг другу ни единого слова. Да и виделись всего пару раз. Минги стал лучше выглядеть, а единственной странностью, что Юнхо заметил, сонно заваривая себе кофе очередным тяжелым утром — бурое пятно на разделочной доске, которое тот, видимо, так и не смог оттереть. На следующее утро доски уже нигде не было. Юнхо приподнимает ворот рубашки, успокаиваясь, что костюм надежно прикрыт. Конечно, неловко стоять застегнутым на все пуговки до воротника среди людей в открытых топах и стразах всех размеров. Но что поделать, если все его заношенные футболки растянулись воротом до ключиц и ими ничего не скроешь. Паучье чутье молчит, но чувствительное зрение и острый слух раздражают мигающий свет стробоскопа и отдающие в желудке басы. Большинство людей танцуют в плотной связке тел прямо перед самой диджейской стойкой, за которой молодой мужчина в солнцезащитных очках движется в едином с ними ритме, управляя музыкой. Есть ли вообще шанс найти здесь Сонхва? Затронутые воспоминания о Минги снова отвлекают его. Юнхо устало облокачивается на барную стойку, где не так много сейчас людей. Их последний раз в клубе закончился угоном тележки из торгового центра и ведерком мороженого, разделенным на автобусной остановке в четыре утра. Юнхо до сих пор помнит его насыщенный клубничный вкус вперемешку со вкусом дешевого соджу, и как контрастировал холод с теплом языка Минги, когда тот в поцелуе слизывал сладкие остатки с его губ. Об этом они тоже не разговаривали. Потому что Минги дороже всех. И именно Минги был бы его главной слабостью и первой мишенью для его врагов. И также никто не говорил о том, как Юнхо проклинал свой паучий слух в те редкие ночи, когда оставался дома и слышал слишком отчетливо каждый дрожащий выдох и нуждающийся стон Минги за стеной, как скрипит кровать под ним, охваченным желанием. Может быть, именно поэтому что-то сломалось, а мерзкий Озборн был лишь триггером? — За счет заведения. Слишком уж ты грустный, приятель. — обращается к нему бармен, проезжаясь двумя шотами чего-то розового по деревянной стойке. — Спасибо, но я не пью. Бармен пожимает плечами и выпивает оба один за другим, уходя к бутылкам на полке, утратив к Юнхо всякий интерес. В мгновение он ловит платиновый блеск волос в свете ультрафиолета и настойчиво пробирается сквозь толпу, надеясь, что не ошибся. Чем дальше он проходит, тем сильнее его рецепторы затапливает жар чужих тел, тягучая томность и адреналиновый шквал в неуравновешенной смеси бросается на него со всех сторон. И если со жгучим светом или взрывающими слух звуками тело со временем научилось справляться, то с людьми, касающимися его влажными ладонями то ли невзначай, то ли намеренно, он сталкивался чуть ли не впервые. Лазер белым лучом чертит по кругу, выделяя чужие эмоции вокруг. Приоткрытые полные губы, знакомый срез челюсти и острые глаза складываются в знакомое лицо. Только волосы Минги короткие и иссиня-черные, что сильно контрастировало с его прежними, отросшими выбеленными прядями. Кажется, что тот не сводит глаз с парня напротив. Их тела касаются друг друга то грудью, то тазом в ритмичном танце. Они почти одного роста, и Юнхо будто его уже где-то видел, как знакомое лицо прикрытое туманом. Минги словно чужой для мелькающих в стробоскопе теней и одновременно полностью принадлежащим им. Отблеск его крупных колец на чужой тонкой талии бьет по глазам. Все внутренности Юнхо дергает опасность, прежде чем ритм трека разбивается очередью выстрелов. Не все вокруг Юнхо успевают среагировать. Опьяненных и одурманенных приходится встряхивать и толкать в сторону выхода, помогать тем, кто упал, чтобы не задохнулись в начавшейся давке. Магия ночного развлечения пропадет, когда зажигается простой потолочный свет. Теперь он четко видит бегущего к черному выходу Сонхва, как его преследуют люди в офисных костюмах и расписных масках на лицах. Найти взгляд Минги не составляет труда. Тот оказывается даже слишком близко. На его лице нет и намека на страх, и от этого у Юнхо пробегает мороз по коже, но он все же хватает его за широкое запястье и тянет за собой прочь от центра танцпола. — Будь осторожен! — перекрикивает он толпу, отпуская Минги по течению напуганных людей. Сам слишком резко дергает ворот рубашки, чертыхаясь, когда пуговицы отлетают, не выдержав напора. Картина у черного входа в клуб до нелепости банальна. Сонхва не дает нападающим ни единого шанса попасть в себя, движется так быстро, что даже Юнхо приходится напрячь зрение. Автомат в руках одного из бандитов не переставая сыплет гильзами. — Тоже решил развлечься? — уточняет иронично Сонхва, когда Юнхо выбивает оружие у одного из оставшихся нападавших и откидывает человека в стену, вслед своим подельниками. — Хорошо, что ты здесь. Полиция уже подготовила тебе местечко на Плоту! — Котам не место в клетке, милый. И пусть сначала поймают! Скрип двери заднего входа не дает ответить. Первым делом Юнхо замечает взволнованные глаза, которые больше не скрывают солнцезащитные очки. Он узнает этого человека, тот о котором изучал информацию со взломанной базы данных FBR. Ким Хонджун не обращает на него внимания, видит только застывшего от неожиданности Сонхва. Рефлексы срабатывают даже быстрее, чем Юнхо осознает, прикрывая собой невысокую фигуру с медными волосами. Его тело содрогается мелко, когда раздается очередная автоматная очередь. Ким Хонджун в шоке прикрывает рот ладонью, припадая к стене позади себя. Сначала Юнхо чувствует, как по животу расплывается горячая влага, а после оглушающая боль придавливает его к асфальту. Хочется выдохнуть, но рот наполняется кровью, и он дерганно подносит ладонь к губам, будто хочет остановить стекающие вниз дорожки. Сознание мажет. Словно сквозь толщу воды он слышит, как Сонхва расправляется с последним из банды. Юнхо ждет, что увидит перед собой кошачий взгляд, когда приоткрывает глаза. Но видит подведенные черным родные глаза Минги. Тревожная складка меж его бровей — первая понятная эмоция за множество тяжелых прошлых дней. Он хочет сказать ему: «Не бойся», когда Минги мечется взглядом между раной на его животе и лицом в крови. Хочет сказать, что регенерация сейчас справится. Но может только кашлять, давясь вязким и соленым. Грудь разрывает невырвавшийся крик, когда по предплечью Минги текут плотные черные струи, словно направляемые к пульсирующей ране на животе Юнхо. Из последних сил он цепляется за чужое запястье, сжимает, не рассчитывая силы, но Минги даже не дергается. — Не мешай, — хрипит он так, будто не разговаривал неделю, и Юнхо, может, и хотел бы сопротивляться, но лишь позорно всхлипывает. Умирать страшно и очень обидно. Он так много оставляет позади и так много не увидит в будущем. Как и никогда больше не сможет привалиться устало на широкую спину Минги, или умиляться тайно его привычке кокетливо дуть губы в задумчивости. Подсознательно Юнхо ждет еще больше боли и сжимает челюсти, желая спрятать очередное поражение от Минги. На этот раз, видимо, финальное. Но облегчение, которое он испытывает, когда чувствует легкую прохладу, что успокаивает воспаленные ткани и заходящееся в страхе сердце, поражает его до утробного стона. С каждой секундой Юнхо все сильнее и сильнее тянет в темноту, в блаженное ничто, и прежде чем отключиться, он, кажется, видит, что скулы Минги с милыми родинками расчерчивает черной паутиной вен.

***

Просыпается он удивительно легко и потягивается томно, напрягая каждую мышцу в теле. Юнхо чувствует себя как никогда отдохнувшим и облегченно выдыхает, ощущая внутри только клубящееся тепло и покой. Прикосновение к щеке гонит мурашки по телу. В нем все отзывается на это, урча вибрацией в груди, и Юнхо расцветает сонной улыбкой, не сдерживаясь. Его не смущает затишье в мыслях и невнятно смазанное произошедшее в голове. Хочется лишь тянуться к чужому прикосновению, уткнуться всем лицом в раскрытую ладонь, чтобы вдохнуть глубже густой запах того, кто рядом. Минги рядом. Юнхо не открывает глаз, но чувствует это каждым чужим вдохом и размеренным гулом крови. — Я приготовил завтрак, — приятно басит он ему на ухо. Что-то в его голосе цепляет нервы, заставляет выдохнуть в чужую шею горячо и прижаться ближе. Первым делом Юнхо видит сильную шею, когда раскрывает глаза, сглатывает голодно. Его отвлекают чужие пальцы на подбородке, что заставляют посмотреть в лицо напротив. За грудиной вспыхивает мягко огонь, когда их глаза встречаются. — Все хорошо… — спрашивает или утверждает Минги. Юнхо прислушивается к себе и поджимает несдержанно пальцы на ногах от сладости чувств внутри. — Теперь да… — мягко рокочет ответ в его горле.

***

— Знаешь, иногда он говорит со мной, — тихо признается Минги, и от нежности в его голосе ревностно давит в солнечном сплетении. День уже перевалил за половину, и им скоро нужно будет выходить на патрулирование. «На охоту» — иногда сбивается Минги, и Юнхо его никогда не поправляет, но сам все же придерживается первого. Воспоминания о случившемся на грязных задворках ночного клуба вернулись к нему постепенно. То с запахами, заставляя задыхаться от фантомного удушающего вкуса крови в горле, то со звуками, когда он уворачивается от очередных пуль, чуть не ловя их боком. Объявление о розыске Черного Кота никуда и не исчезало со страниц сайта Интерпола. Потому что в тот же вечер, когда его арестовала полиция, неизвестный внес за него залог, соизмеримый со стоимостью какого-нибудь острова в Карибском море, как вещала газета Шихека. На первый допрос господин Пак Сонхва, конечно же, не явился. Его след затерялся где-то между аэропортом в Каире и границей одной из восточноевропейских стран с невыговариваемым названием. Осознание всего к Юнхо тоже со временем пришло, как и злость, и страх, но они накрывались текучим черным одеялом каждый раз, как начинали ускорять биение сердца. Заранее, чтобы не переживал. Он испытывал от этого какую-то иррациональную благодарность и находил трогательным. Как и то, как Минги порой не мог перестать его вылизывать, урча нечеловечески, что приходилось применять силу и отталкивать. Или то, что он продолжал вить гнезда из одежды на все том же старом диване, но уже из их общей одежды, для двоих. — И что же говорит? — пытается звучать равнодушно Юнхо, ставя брикет с фаршем на полку холодильника рядом со свежемороженой курицей и аккуратно нарезанными стейками. — По-разному. Иногда о своей планете, что с ней произошло, и как он оказался здесь. Иногда о нашем Мире, — как сказку рассказывает Минги, подходя сзади. — А иногда о тебе. Чаще всего о тебе. Чужой густой запах уже привычно уплотняется, словно окольцовывает всего Юнхо, и тот закусывает губу в ожидании, но не дает этого видеть. Пусть Минги уже тоже почувствовал отдачу, но играть им нравилось слишком сильно. В подъезде мяукает мистер Т — мелкий серый кот, которого Минги спас из жадных рук Юнхо, пока тело того принимало Симбиота — лихорадило и превращало все вокруг в хаос. — Продолжай, — с придыханием подначивает Юнхо, ощущая, как Минги утыкается ему в холку и вдыхает глубоко. — Злится, когда ты своевольничаешь, когда на тебе чужой запах, или когда я не разрешаю ему видеть, как ты подо мной прогибаешься. Бедра от этих слов непроизвольно сжимаются, будто хотят приглушить нарастающее давление желания. — Правда? И почему? — заискивающе спрашивает Юнхо, сам направляя ладони Минги под резинку своих штанов. Тот нетерпеливо прижимает к себе сразу, выбивая воздух из груди, делится своим жаром. — Потому что ты только для меня. — Шепчет Минги в его затылок утробно. Укус под кромкой волос поджигает все нервы окончательно, Юнхо вскрикивает и смеется искристо от накатывающего удовольствия. Игриво разворачивается, сразу же закидывая руки на голые плечи — в последнее время Минги постоянно было жарко, и хорошо, если его удавалось заставить надеть хотя бы домашние штаны. Прежде чем углубить поцелуй, чужие губы касаются нежно, захватывают аккуратно, будто наслаждаются вкусом. Юнхо проходится влажно языком между ними, после содрогаясь от первого глубокого контакта. Мышцы на ногах натягиваются приятно, когда он опирается на столешницу, царапая ее ногтями и чувствуя, как Минги становится с ним одним целым, так медленно и хорошо, что только ртом по-звериному дышать выходит. Их одежда мешается под ногами, когда Юнхо не выдерживает и выпрямляется, выгибается, прижимаясь лопатками к горячей груди позади, затылком на крепкое плечо опираясь. Он даже моргнуть не может, глядя восхищенно под неудобным углом на ресницы Минги, и как они дрожат от каждого толчка. Юнхо охвачен им полностью: одна ладонь плашмя внизу живота, и влажная головка пульсирует каждый раз, когда мажет по чужим крупным костяшкам; вторая — на его лице, пока пальцы трут его язык и уздечку, цепляются за клыки, заставляя течь слюной. Минги хрипит протяжно каждый раз, когда Юнхо сжимается на нем из-за сладких судорог, зализывает свой же укус, пока тот пытается кончиками пальцев коснуться стола, чтобы почувствовать под собой хоть какую-то опору. Он натянут настолько, что приходится встань на носочки, балансируя. Юнхо несдержанно стонет, когда Минги уже почти не двигается, только давит и давит внутри, заставляя дрожать крупно и вскидывать ладони к его лицу, зарываясь в волосы стальной хваткой. Они мокро целуют друг друга, так грязно, почти что лижутся, как животные, и Юнхо прошибает оргазмом вслед за Минги, заполняющим его так привычно и правильно, необходимо. Так и стоя в объятиях, они покачиваются, пропитываясь испариной и остатками оргазма друг друга. Юнхо трет нежно пульсирующие ямки у Минги за ушами, потом по влажным бедрам гладит, избавляя от отголосков напряжения, пока тот опаляет его скулу поверхностным дыханием. Юнхо щурится последним золотистым лучам заката.

***

Хруст костей отбивается эхом об остатки стеклянных дверей банка. Сирена воет беспрерывно, не скрывая криков, полных страха. Юнхо присаживается на перевернутом банкомате, хватая осыпающиеся, словно дождь, банкноты, размахивая ими, как веером. Непонятно, кому больше не повезло: ворам, которых засек Минги, пока они вдвоем сделали остановку на одной из крыш, или управляющему банка, которому придется как-то разгребать это месиво после них. Энергия и сила в теле Юнхо течет закольцованным потоком. Все решения верные, все действия точные. Без сомнений и страхов. Они с Минги — идеальные хищники в прохладной весенней ночи. Юнхо так счастлив слышать чужой победный рык, когда хрустит очередной позвоночник, и грузное тело валится на осколки стекла. Ничего прекраснее и совершеннее Минги сейчас Юнхо никогда не видел. Он любуется тяжелой походкой, черным блеском его крупного тела, опасностью в глазах. Запах крови приятно смешивается с легким ароматом цветущих абрикосов из парка напротив. Юнхо улыбается хищно и довольно.