Хроники Ведьминого Шабаша

В те годы выражение «давным-давно» ещё не было ни красивым началом сказки, ни удобным покровом для всего, что слишком больно произносить прямо. Оно было всего лишь мерой расстояния, и расстояние это всё росло, пока однажды не оказалось больше, чем могли удержать память и язык. Николь шла по северным галереям одна. Когда-то здесь любили свет так, как смертные любят огонь в зимнем окне: не за пользу даже, а за само обещание того, что тьма не окончательна. Свет лежал на сводах, на гладких лестницах, на тонких мостах над ледяными проломами, и казалось, будто сама земля изнутри вышита золотой нитью. Теперь же в этих коридорах держался только холод, причём не гордый холод горных вершин и не чистый холод свежего снега, а тот, что приходит после слишком большого разрушения, когда камень уже ничего не оплакивает и просто стоит среди пустоты, как старый слуга у закрытой двери. Под её ногами хрустели не только льдинки. Иногда это были осколки эмали. Иногда — тонкие, почти невесомые пластины чего-то, что когда-то походило на перо. Иногда — то, чему лучше было не подбирать имени. Она не наклонялась. Утрата становилась невыносимой именно в тот миг, когда ей пытались дать форму. Когда-то у её народа были имена длиннее зимних созвездий, венцы, в которые вплетали сияние неба, и голоса, способные звучать в камне, в воде, в висках человека, в дрожании травы перед рассветом. Теперь те, кто выжил, утратили почти всё сразу, но не до конца, и в этом заключалась самая изощрённая жестокость кары: смерть хотя бы прерывает. Это же было продолжением. Небеса не убили их. Небеса оставили их рядом. В первом дворе, где когда-то принимали послов из смертных городов, дрожал маленький бледный огонёк. Он метнулся к арке, замер, будто прислушиваясь, затем снова двинулся вперёд — неровно, растерянно, но с той настойчивостью, какую не спутать ни с чем. Так двигались только они. Николь остановилась, а огонёк не узнал её. Разумеется, не узнал. От прежнего лица у неё самой осталось не так много; что уж говорить о тех, кого ветер и проклятие истончили до блуждающей искры. И всё же в том, как фея — seelie, как будут называть их потом люди, не понимая, что смотрят на обломки величественного народа, — чуть поднялась вверх перед поворотом, было что-то мучительно знакомое. Когда-то одна из её сестёр всегда делала именно так, прежде чем войти в зал: словно брала на себя лишнее мгновение, чтобы придать появлению должную грацию. Николь подняла руку и огонёк качнулся к ней, почти доверчиво, и на один короткий миг в воздухе между ними вспух прозрачный пузырь памяти — дело привычное, почти рефлекторное, как у смертных вдох. Внутри пузыря проступил фрагмент прошлого, крошечный, хрупкий и совершенно бесполезный: белая ладонь, придерживающая смех; край золотого рукава; чья-то тень на мраморной колонне; шёпот, которого уже не расшифровать. Пузырь дрогнул и лопнул. Фея рывком метнулась назад. — Не бойся, — сказала Николь беззвучно, вложив мысль прямо в дрожащую искру. Но эта речь уже не имела смысла. Не потому, что та не поняла, а потому, что понимать было нечем. Прежняя мудрость давно осыпалась с них, как иней с мёртвых ветвей. Осталась только тяга — идти, вести, возвращаться к пустому каменному вместилищу, как если бы в конце пути ещё можно было обрести покой. Николь медленно опустила руку. В последнее время она всё чаще думала, что память — не благодеяние, а извращённая форма голода. Она ловила обрывки прошлого в стеклянные пузыри, впаивала их в кристаллы, вкладывала в скульптуры, прятала в прозрачные слои льда, и всё равно этого было мало. Память не утолялась. Она только становилась тоньше, требовательнее и точнее. Сначала ей нужны были большие вещи — целые залы, празднества, церемониальные песни, всадницы лунных дворцов. Потом — смех одной подруги, привычка другой поправлять венец чуть левее, солнечное пятно на крыле третьей. Со временем и этого оказалось слишком много. Теперь иногда её могло ранить то, как чей-то исчезнувший палец когда-то удерживал чашу. Огонёк снова двинулся вперёд. Николь пошла следом, уже зная, чем всё кончится. За обвалившейся аркой, где на плитах ещё виднелся орнамент из звёзд и костяных лепестков, стоял низкий каменный постамент — пустой, треснувший, наполовину ушедший в ледяной нарост. Фея скользнула к нему и замерла над самой чашей, словно уставшая птица, наконец нашедшая жердь. Так теперь выглядело возвращение домой. Не торжество, не встреча, не узнавание, а только прекращение движения. Николь смотрела долго, пока искра не осела совсем и не стала похожа на смутное дыхание внутри старого стекла. Она не плакала. За века одиночества она успела понять, что плач — роскошь существа, ещё надеющегося быть услышанным. Её же горе давно изменило состав. Оно стало тише, суше, тяжелее; оно не выходило наружу, а откладывалось внутри слоями, как прозрачный камень, и, возможно, именно поэтому она всё ещё могла идти. Иногда ей казалось, что проклятие ударило по ним не в тот день, когда их формы начали рассыпаться, а позже — когда она заметила, что привыкает. Не к потере, конечно, к потере не привыкают, как не привыкают к отсутствию собственного сердца. Но к ее распорядку. К тому, что за одной руиной будет другая. За одной феей — следующая. За одной песней скорби — вторая, третья, тысячная. Ужас, повторяясь слишком долго, делается похож на погоду. В сумерках с высокого карниза на неё смотрела белка. Совершенно обыкновенная, живая, нервно переступающая лапками, с хвостом, похожим на клочок рыжеватого дыма. Она, должно быть, давно устроила гнездо где-то в трещинах верхнего яруса и нисколько не интересовалась великими поражениями небесных народов. В её тёмных глазах не было ни благоговения, ни памяти, ни ужаса узнавания. Только осторожное любопытство и та честная деловитость, с которой маленькие звери существуют в мире, никогда не обещавшем им справедливости. Николь сняла с пояса мешочек и высыпала на край камня горсть засохших семян. Белка сперва не двинулась, потом стремительно метнулась вниз, ухватила одно и замерла на безопасном расстоянии. Смешное, до нелепости земное создание, оно грызло семечко с такой серьёзностью, что Николь внезапно вспомнила другой сад, южный, тёплый, где одна из её сестёр смеялась над тем, как подобные зверьки таскали подношения из ещё не освящённых корзин. Смех она помнила. Звук — нет. Вот что было по-настоящему страшно. Не разрушенные дворцы, не упавшие луны, не иссушённые пением руины. Страшнее всего оказалось помнить форму радости и не помнить, как она звучит. Она села прямо на холодный мрамор и закрыла глаза. По привычке мысли у неё складывались в повествование. Давным-давно, думала Николь, мир ещё не стыдился своей целостности. Давным-давно любовь была законом, пока однажды не выяснилось, что закон, обращённый ко всем, не выдерживает, когда сердце выбирает одно лицо. Давным-давно они были так прекрасны, что смертные опускали глаза, и так послушны, что сами не знали, насколько это уродливо. Давным-давно небо велело им любить человечество, как любят дождь, урожай, рассвет, и ни одна из них не спросила, что станет с той, которая однажды полюбит слишком точно. Но всякий раз история обрывалась. У неё не было начала в том смысле, какого ждут слушатели. Начало — это когда можно пообещать, будто всё ещё движется куда-то, кроме пропасти. А у этой истории оставались только середины. Середины руин, середины наказания, середины длинной дороги, на которой одна искра за другой находила свой пустой каменный домик. Наверное, именно тогда Николь впервые поняла, что будет бродить по миру очень долго. Не в поисках утраченного величия — от таких стремлений избавляются довольно быстро, если хотя бы раз видели, как небесная колесница рассыпается, точно стекло. И даже не в поисках искупления. Искупление предполагает, что виновный ещё способен вернуться к тому, чем был прежде, а у её народа этого пути не осталось. Нет, бродить она будет потому, что кто-то должен запомнить хотя бы расположение обломков. Кто-то должен знать, где именно стоял тот зал, в котором однажды пели три голоса сразу. Кто-то должен помнить, как выглядели руки, ещё не ставшие огоньками. Кто-то должен различать среди тысяч одинаково печальных мелодий ту единственную, что была написана не в честь павших, а для весеннего праздника, когда смертные дети впервые увидели снег и решили, будто небо сыплет им муку для сладкого хлеба. Кто-то должен сохранить то, чему уже не вернут ни форму, ни имени. Когда она открыла глаза, белки уже не было. Фея по-прежнему дремала над своим каменным вместилищем, и от этого зрелища внутри Николь снова натянулась тонкая, почти музыкальная боль. Она встала и пошла дальше. Ночь за ночью, век за веком, она повторяла одно и то же: шла по руинам, подбирала остаточные вспышки памяти, вкладывала их в пузырьки, в резьбу, в узоры, в молчание. Иногда направляла заблудившихся смертных к выходу из леса. Иногда — к сокровищу. Иногда просто наблюдала, как они идут за её бывшими сёстрами, не подозревая, кого на самом деле считают удобной маленькой загадкой в траве. Со временем это начало казаться ей почти оскорбительным. Не то чтобы к людям она испытывала ненависть. Скорее усталость, а за усталостью — сдержанное, холодное изумление. Им достался мир после катастрофы, и они всё равно умудрялись идти по нему с такой беспечной поспешностью, будто руины не учат ничему. Они влюблялись, ссорились, строили, теряли, снова строили. Они не помнили небесных залов, не знали имен её народа и всё же продолжали жить, как если бы жизнь была самодостаточным делом, а не длинным эхом чьей-то утраченной милости. Лишь потом, спустя очень много лет, Николь поймёт, что именно это в них и ценно. Но тогда, в начале её одиночества, любое человеческое тепло казалось ей почти неприличным. Пока однажды рядом с ней не села девочка в огромной шляпе. Николь увидела её не сразу. Сначала услышала — вернее, заметила, как пространство рядом перестало быть пустым. Это был старый лесной склон, мягкий от хвои и мха, с корнями, похожими на жилы земли. Николь как раз вынимала из воздуха ещё один пузырь воспоминания, когда на траву рядом опустился кто-то совершенно несоразмерно живой, шумный и, по всем признакам, слишком молодой, чтобы сидеть рядом с чужой скорбью так естественно. Девочка достала печенье. Потом напиток. Потом ещё печенье. И только после этого повернула к Николь лицо с тем беззастенчивым интересом, каким смотрят не на чудовище и не на реликвию, а на невероятно удачную находку. Николь не стала первой вкладывать мысль в чужое сознание. Ей вдруг не захотелось нарушать это странное, почти дерзкое молчаливое соседство. Девочка же, по всей видимости, совершенно не страдала от отсутствия ответа. Она слушала одну историю за другой — о лунах, о городах, о пламени, о тех, кто когда-то ступал между небом и землёй, — и чем дальше, тем меньше в её лице оставалось благоговения и тем больше появлялось того самого сияния, которое обычно предшествует очередной гениальной, ужасной, блестящей идее. Наконец она сказала: — Так это всё правда? Николь посмотрела на неё. Девочка радостно хлопнула ладонью по колену, как будто подтвердилась особенно удачная догадка. — Тогда замечательно. Я ведьма, ты ангел. Звучит как начало чего-нибудь очень интересного. Это было настолько бессовестно и нелепо, что в другой жизни Николь, возможно, рассмеялась бы. Вместо этого в сознание девочки мягко вошла её мысль — лёгкая, почти сухая, с привычной осторожностью того, кто давно разучился говорить вслух: — Ты не производишь впечатления человека, которого пугают дурные начала. Девочка просияла так, будто получила редчайшее благословение. — Вот именно! — сказала она. — Значит, мы подходим друг другу. Потом протянула руку. Николь увидела в этой руке всё, чего боялась: будущее, привязанность, живую непредсказуемость, возможность снова оказаться рядом с тем, что однажды можно будет потерять. В её памяти слишком быстро всплыли маленькие огни над пустыми постаментами; она почти физически почувствовала, как небесный закон, давно уже рассыпанный в прах, всё ещё скребёт по старым ранам. И всё же рука оставалась протянутой. Не благоговейно. Не жалостливо. Не как к руине, которую нужно бережно обойти, а как к равной. Николь не взяла её сразу, но и не ушла. А девочка, совершенно не смущаясь этой паузой, просто вложила ей в ладонь последнюю конфету, словно речь шла не о великом решении, а о чём-то само собой разумеющемся. В тот миг Николь с неожиданной ясностью подумала, что, вероятно, скорбь не заканчивается никогда. Она не исцеляется, не отпускает и не становится красивее от расстояния. Она только меняет вес и способ ношения. Но, может быть, однажды рядом появится кто-то достаточно бесстыдно живой, чтобы сесть возле неё, доесть своё печенье, выслушать все её бесконечные «давным-давно» — и всё равно после этого предложить не гробницу, не молитву и не забвение, а общество. Это не делало мир добрее. Не возвращало голос. Не поднимало упавшие луны. Не собирало обратно её народ. Но впервые за много столетий Николь позволила себе мысль, что история, которую она носила в себе, возможно, всё-таки сможет начаться не с катастрофы. А с того, что кто-то останется слушать.