Flowers in the lungs

      Люк сидит на корточках, слишком увлеченный тем, чтобы поймать в кадр бабочку, замершую на цветке. Майкл находит это раздражающе глупым и милым. Люк поджимает губы, хмурит брови, а потом победно улыбается, когда снимок получается. Он встает медленно, чтобы не спугнуть насекомое, а потом поворачивается к Эштону, показывает экран телефона. Майкл хочет быть на месте Эштона, слушать восторженный лепет Люка и смотреть на его сияющее счастьем лицо. Но Майкл стоит на другом конце площади и ждет, пока Калум потушит сигарету и выбросит ее в урну. Не то чтобы это плохая альтернатива, просто Майкл слишком влюблен. — С тобой порой просто невозможно разговаривать.       Голос Калума, низкий и тягучий, звучит прямо над ухом. Майкл вздрагивает, резко оборачивается и сталкивается с Калумом нос к носу. Пойманный с поличным, Майкл краснеет и пихает ухмыляющегося друга в плечо. Сердце Майкла пропускает удар, но мозг отказывается фиксировать причину. Майкла совершенно точно смутило то, что его поймали на разглядывание Люка, а не то, что Калум стоит так близко.       Калум делает пару шагов назад, но не сводит внимательных глаз с Майкла. Тот облизывает губы, не понимая, почему так сильно нервничает. Калум же явно не из тех, кто будет читать лекции о морали. — Я думал, ты его разлюбил, — спустя, кажется, вечность произносит Калум.       Майкл стонет и отворачивается, возвращая свое внимание на Люка и Эштона, которые медленным шагом переходят от одной клумбы к другой. Оба выглядят счастливыми и беззаботными, увлеченными друг другом. Майклу хочется хорошенько побиться головой о стену. Может, после этого ему отобьет последние мозги и перестанет так болеть в груди. — Я просто смирился, — наконец признается Майкл. — Не думаю, что когда-либо смогу его разлюбить. — Это дерьмово, чувак, — Калум хлопает Майкла по плечу и выбрасывает окурок в урну.       Майкл, желая присоединиться к Люку и Эштону, выжидающе поворачивается к Калуму, но тот продолжает сверлить Майкла взглядом. В его глазах читается нечто, чего Майкл не может понять. Нечто, от которого дыхание сбивается, а тело немеет. Майкл старается не думать над своей странной реакцией, ведь ответ может расстроить чертовски сильно. Майкл это проверял. С Люком. И результат ему не понравился. — Я думал, ты любишь Кристалл, — Калум делает паузу и отводит взгляд в сторону. Ищет подходящие слова. — Или тебе нормально любить двоих одновременно?       Майкл теряется. Вопрос ставит его в тупик. Как это, любить сразу двоих? Майкл не маленький и слышал о полиамории, но представить себя в такой ситуации чертовски сложно. Отчего-то любить Люка и Кристалл одновременно кажется несправедливым. Может, потому что любовь Майкла к ним разная? Или потому что Майкл не может представить их трех в отношениях на равных?       Это слишком сложно. И вызывает то же тревожно-тошнотворное чувство внутри, когда в девятнадцать Майкл начал осознавать, что все это время его чувства к Люку были далеки от братско-дружеских. — Я… — Майкл теряется, нервно перекатывается с пятки на носок и прочищает горло, чувствуя подступающую панику. — Мы с Кристалл… Эм, больше как друзья с привилегиями?.. А Люк… Ну это Люк.       Майклу хочется ударить себя по лицу. Он снова мямлит, не может связать и двух слов, но Калум — спасибо нескольким десяткам лет дружбы — лишь понимающе кивает. Его плечи расслабляются, и Майклу эта реакция кажется немного странной, но он отметает эту мысль в сторону. — Ты безнадежен, Майки, — смеется Калум и кивает в сторону Люка и Эштона, мол, идем? Или, может, ты хочешь мне что-то еще рассказать?       Майклу есть что рассказать, но обсуждать это с Калумом он не намерен. Он пока не готов признаться в этом даже самому себе. Именно поэтому Майкл только кивает и направляется к Люку и Эштону первым. Ему нужно отвлечься, избавиться от медленно растущей внутри тревожности, которая никогда не заканчивается ничем хорошим.

***

      Майкл прячется в телефоне. Так всегда проще. Он знает, что это расстраивает Калума, но эй, Майкл так же знает Калума слишком хорошо, чтобы понимать, что Лауру скоро сменит другая совершенно-точно-та-самая-девушка-мечты. Майкл честно не знает, что каждый раз не устраивает Калума в очередной его пассии, но тот и сам не спешит делиться подробностями. Так что все честно. Майкл делает вид, что верит в очередные «серьезные» отношения Калума. Калум делает вид, что не замечает скептичного настроя Майкла.       Лаура красивая. Майкл рассеянно подмечает большие карие глаза и глубокое декольте. Она громко смеется и, кажется, совсем чуточку флиртует с Эштоном. Майкл не осуждает. Эштон притягивает к себе магнитом и вызывает дрожь в коленях как та самая девчонка с первой парты в шестом классе.       Майкл хмурится и вновь утыкается взглядом в экран. Так проще отогнать мерзкие мысли о том, как же хорошо будет, когда Калум расстанется и с ней. Майклу двадцать девять лет, а он так и не справился с детской ревностью своего лучшего друга ко всему, что движется. Замечательно.       Майкл мелко вздрагивает, когда на его плечо опускается чей-то подбородок, а теплое дыхание обжигает шею. Майкл ненавидит то, что по рукам, обвившим его талию, мгновенно узнает Люка. — Все нормально? — тихо спрашивает Люк.       Его голос сонный, уставший, а голубые глаза кажутся больше обычного. Майкл поэтично тонет в них, захлебываясь в соленой морской воде радужки и разбиваясь о черные скалы зрачка. Майкл встряхивает головой, отгоняет глупые сравнения и прижимается спиной к груди Люка.       Держать Люка на расстоянии невозможно. Он не знает, что такое личное пространство. Он везде, и его много. Люк громко смеется с другого конца комнаты, поет в душе, лезет с объятиями и шутит порой до невозможного глупо. Майкл им очарован.       Любовь к Люку нежная, робкая. Майклу нравится наблюдать издалека, потому что Люк — искусство. Он — античная статуя, которую страшно коснуться. Вдруг, отломится кусок по вине дотронувшегося. Люка хочется оберегать, выполнять каждую его прихоть. Майкл чувствует себя марионеткой в его руках, чертовой куклой-вуду, и ему это нравится. Люк — непостижимое божество, и это, наверное, единственное, что держит Майкла на плаву. Божество никогда не снизойдет до смертного, а значит Люк никогда не обратит внимание на Майкла. Особенно сейчас, когда рядом столько людей, готовых любить Люка так же сильно, трепетно и нежно как Майкл.       Майкл привык прятать чувства глубоко внутри, и не дай бог те вылезут. Они с Люком друзья, почти что братья с их образом жизни. Чувства Майкла в их взаимоотношениях лишние, громоздкие. Этакий слон снаружи посудной лавки, которого Майкл всеми правдами и неправдами удерживает снаружи, не давая разгромить хрупкий фарфор внутри. — Просто устал, — врет Майкл, зная, что Люк купится.       Люк расстроенно дует губы, и Майкл не может отвести взгляд. Лицо Люка так близко, что можно разглядеть каждую родинку и мелкую морщинку. — Как тебе Лаура? — внезапно продолжает Люк, и Майкл с трудом удерживает себя от закатывания глаз. — Веселая девчонка. Ставлю на восемь месяцев, — все же язвит Майкл, и тут же стыдливо отводит взгляд.       Восемь месяцев, по скромному мнению Майкла, много. Ему хочется, чтобы Калум бросил ее на следующей недели, завтра, а еще лучше прямо сейчас. Ему хочется, чтобы Калум вновь приезжал к нему домой по вечерам с едой на вынос и играл с ним в видео-игры вместо очередного свидания с Лаурой. Калуму не повезло с Майклом, ведь тот ревнивый эгоист. — Да ладно, — шепот Люка заговорщический, а его пальцы барабанят по животу Майкла. — Я ставлю на четыре.       Майкл пихает Люка под ребра и с трудом сдерживает пузырящийся внутри смех. В объятиях Люка, который частично разделяет мнение Майкла насчет Лауры и Калума, становится спокойнее. Майкл расслабляется, прижимается щекой к макушке Люка и убирает телефон в сторону, вслушиваясь в разговор за столом.       У Эштона почти получается втянуть Майкла в дурацкую перепалку, как на дисплее телефона отображается входящий звонок. Майкл извиняется, выпутывается из теплых рук Люка и выходит наружу.       Кристалл спрашивает во сколько он вернется домой, ждать ли ей его на ужин или она может поесть одна. Разговор о том, что можно было бы спросить по переписке, но Майкл рад передышке на пару минут. Даже когда Кристалл сбрасывает звонок, Майкл остается бездумно скользить взглядом по прохожим.       Сначала ему кажется, что шаги за спиной принадлежат кому-то из его друзей, но, обернувшись, Майкл сталкивается с незнакомцем. Тот выглядит болезненным, уставшим, но все равно пытается улыбнуться, когда спрашивает: — Есть прикурить?       Майкл кивает, протягивает зажигалку, завалявшуюся в кармане куртке, и краем глаза замечает прилипший к манжете рукава незнакомца белый лепесток.

***

      Проходит три месяца, и Лаура все еще с Калумом. Сидит с ним рядом, звонко смеется и о чем-то болтает с Кристалл. Майкл почти смирился с постоянным присутствием Лауры. Его лишь слегка беспокоит тот факт, что Калум проводит девяноста процентов времени со своей девушкой. Возможно, к некоторым людям в своей жизни Майкл привязан нездорово сильно, но это его дело по кому страдать ночами, окей?       Он дергает молнией слишком резко, и ткань застревает между зубчиков. Майкл ругается себе под нос, раздраженно дергает бегунок, но тот не двигается. Эштон, стоящий рядом, молча поворачивается и успокаивающе накрывает ладонь Майкла своей. — Успокойся, приятель, — мягко говорит Эштон, убирает руку Майкла и забирает чехол с гитарой внутри, чтобы самому справиться с молнией. — Ты в последнее время слишком нервный. Все окей?       Майкл поджимает губы, наблюдая за длинными пальцами Эштона. — Просто устал и., — Майкл обрывает себя на полуслове и касается ладонью груди, которую, по ощущениям, распирает изнутри. — Заболел может. — А я уж думал, что ты Калума ревнуешь, — смеется Эштон и хлопает Майкла по плечу.       Майкл каменеет. Ревнует? Ну да. Это отрицать глупо. На вопрос «Почему?», правда, ответа у него нет, но вот то, что это заметно окружающим, пускай и в рамках шутки, — тревожный звоночек.       Эштон кидает на Майкла подозрительный взгляд, и у того отчего-то начинает першить в горле. Майкл прижимает ладонь к губам. Кашель уже привычный, сильный, словно раздирающий легкие в клочья. Майклу кажется, что он умрет прямо здесь, на полу реп-точки, с теплыми руками Эштона на плечах. Когда приступ кашля прекращается, рядом оказывается Кристалл. Она уже почти привыкла к подобному, но в ее глазах Майкл все так же видит тревогу. — Майки, ты как? — ее нежные пальцы касаются его щеки, и дышать Майклу становится чуть легче. — Все путем, — бормочет Майкл, принимая протянутую Кристалл бутылку воды.       Ему казалось, что он безумно хочет пить, но вода в пересушенном горле кажется отчего-то чужеродной, с горьким травяным привкусом. Майкл морщится и возвращает бутылку Кристалл. — Давай домой поедем? Я не очень хорошо себя чувствую.       Майкл не врет. Грудь распирает так, словно что-то пытается вырваться наружу. Это пугает. Да и после кашля осталось легкое головокружение. Подготовка к туру в самом разгаре, и Майкл просто надеется, что он не сляжет с каким-нибудь заболеванием и не поставит под сомнение весь тур.

***

      Майкл смотрит на желтый лепесток чертовски долго и ощущает себя невероятно тупым. Желтый лепесток. В раковине. После того как Майкл чуть не выблевал собственные легкие в эту самую раковину после очередного приступа кашля. Заебись.       Майкл хмыкает. Будет чертовски тупо, если он подавился этим самым лепестком. Это, конечно, не объясняет его предыдущие приступы кашля и то, где он этим самым лепестком подавился. Но он разберется с этим позже. Сейчас его ждет другой, более серьезный разговор.       Майкл смывает лепесток водой, вытирает лицо и руки полотенцем и возвращается в спальню к Кристалл.       Та выглядит спокойной просто потому, что еще не знает о том, что Майкл собирается ей рассказать. Майкл ложится рядом, прижимается близко и опускает подбородок на плечо Кристалл, ожидая, когда та обратит на него свое внимание. Она зарывается пальцами в его волосы, нежно массирует затылок и успокаивающе целует в лоб. — Я бы хотел о кое-чем поговорить, — выпаливает Майкл, прежде чем Кристалл вновь отвернется. — О чем? — Кристалл садится ровнее, и Майкл с тихим вздохом отлипает от нее. — Обещай, что не будешь смеяться и никому не расскажешь? — Майкл звучит по-детски наивно. Так же как в похожем разговоре с Калумом около десяти лет назад. — Конечно, Майки. — Как ты думаешь., — неуверенно начинает Майкл, заламывая пальцы. — Я могу быть влюблен в Калума?       Он бросает на нее свой самый щенячий взгляд в попытке смягчить реакцию. Кристалл кусает губу и хмурится, словно действительно задумывается над этим вопросом. Они говорили о чувствах ранее. Сравнивали свою любовь друг к другу с любовью к предыдущим партнерам и влюбленностям, пока не пришли к выводу, что как пара они не работают. Как близкие друзья, прячущиеся от одиночества в объятиях друг друга, — да. Но не более. — Наверное? Тебя явно бесит Лаура, а она, ну если честно, от предыдущей Каролин отличается не сильно, — Кристалл медлит, скользит взглядом по лицу Майкла, и тот ждет, пока она подберет нужные слова. — Ты правда ведешь себя так словно ревнуешь. Как — боже, это дурацкое сравнение — к Люку. Ты описывал мне это все в таких красках, хотя сколько вам было? Двенадцать?       Майкл стонет, падает на подушки и трет лицо руками. — Я тоже об этом подумал. Но блять. Столько лет прошло? Почему это вылезло только сейчас? — Не знаю. Может, из-за того что вы в последнее время реже видитесь вне репетиций? Калум с Лаурой действительно проводит слишком много времени вместе, так что ты мог просто испугаться, что его потеряешь и все такое? — Кристалл садится ближе, говорит успокаивающе, пытается найти хоть крупицу логики в запутанных чувствах Майкла. — То есть это может быть платоническое? — уточняет Майкл, подавляя растущую в груди надежду. — Что я просто, как в детстве, боюсь потерять лучшего друга? — Может платоническое, может нет. Я все же ставлю на второе, — Кристалл перебирает пряди его волос нежно. Майкл утыкается лбом в ее бедро и обнимает за талию. — Вот что ты чувствуешь к Калуму? Подумай хорошенько.       Любовь. Крепкую и уверенную. Так любят родственников, друзей и партнера, с которым встречаются не первый год. Майклу никогда не бывает скучно с Калумом. Тот всегда найдет способ развеселить его, заставить чувствовать себя лучше. С Калумом не страшно делиться самым сокровенным. Майкл знает, что тот никогда не осудит, а может это просто детская привычка, когда были только Майкл и Калумом, вдвоем против всего мира.       Калум — константа в жизни Майкла, который уже не помнит себя без него. Майкл может теряться в других людях, хвататься за очередные отношения, искать что-то новое, но он знает, что всегда вернется к Калуму, в их маленький мирок, полный подростковых развлечений, уже не подходящих им по возрасту и статусу. Там всегда будет безопасно и спокойно. — Любовь. И желание быть рядом, — медленно начинает Майкл. Он прерывается на секунду, а потом, с краснеющими щеками, продолжает. — Хочу, чтобы он снова покупал еду на вынос и приезжал ко мне. Хочу, чтобы мы играли в видеоигры всю ночь напролет. И, господи ладно, может, только может, целовались. — Это не платоническое, — хмыкает Кристалл, и Майкл клянется, что ее это забавляет. — Я знаю, — тихо и пораженно шепчет Майкл, прижимаясь к Кристалл близко, словно если он залезет ей под кожу его чувства к Калуму и Люку исчезнут.       Точно.       Люк. — Блять, — произносит Майкл и резко садится. Его взгляд испуганный, на грани паники. Грудь начинает вздыматься чаще, а воздуха становится слишком мало. — Я же люблю еще Люка.       Кристалл не выдерживает и, зажав рот ладонью, смеется. — Майки, я не думаю, что это проблема. Любви в тебе хватит и на двоих, и на троих человек. — Тем более, что и с Калумом она тоже будет безответная, — угрюмо подытоживает Майкл, а потом опускается обратно на колени Кристалл.       Они сидят так долго, слушая дыхание друг друга, погруженные в свои мысли. Майкл рад, что Кристалл не ушла, что не бросила его тонуть в пучине двух неразделенных любовей. Ничего. Майкл справился с чувствами к Люку, справится и с чувствами к Калуму.

***

Ханахаки — смертельная болезнь неразделенных чувств. Заболеваемость низкая. Для передачи ханахаки от больного человека к здоровому нужен близкий контакт с зараженным и неразделенная любовь здорового. Особо распространена в дальней Азии. Число заболевших в США — 123 человека на предыдущий 2025 год.

Для развития болезни нужен сильный эмоциональный толчок.

Болезнь имеет три стадии.

1 стадия. Чувство «распирания» грудной клетки, першение в горле, продолжительный кашель. Семена только начинают прорастать в легких. Из отличительных признаков пациент на этом этапе может и не осознавать свою влюбленность.

2 стадия. Чувство удушья по ночам, с кашлем выходят первые лепестки. Раньше считалось, что цветы больного олицетворяют его самого. Однако в 1954 г. был зафиксирован случай, когда у больного с двумя неразделенными влюбленностями было два вида цветов. Из этого ученые сделали вывод, что цветы олицетворяют любовный интерес больного, а не его самого. Как происходит «распределение» цветка к человеку — неизвестно.

На второй стадии восходят первые ростки, оплетающие легкие.

3 стадия. Человек начинает задыхаться из-за того, что цветы паразитируют в дыхательной системе. Ростки начинают опутывать трахею и гортань. Вместо лепестков выходят целые бутоны с кровью. Перед смертью продолжительная «цветочная» рвота. В некоторых случаях у людей пропадает голос, так как от ростков страдают голосовые связки. Так же нередки случаи, когда семена попадают в другие системы органов человека. Как правило, это кровеносная или пищеварительная система. Заражение остальных систем — единичны.

Лечение: взаимность или удаление проросших цветов, однако операция заберет у человека возможность любить. Возможности разлюбить у зараженного нет — не позволяет болезнь.

Процент смертности — 78%.

      Пиздец.       Майкл нервно смеется, выключает телефон, включает его, перечитывает статью и закрывает вкладку.       Это бред.       Но длинный желтый лепесток доказывает обратное.       Майкла передергивает. Он морщится и смывает лепесток водой. Это уже не «подавился», не «случайно попало в рот», не еще какой-нибудь бред. Это лепесток, который Майкл только что выкашлял из себя.       Великолепно.       Майклу хочется позорно разрыдаться и забиться в угол. Майклу хочется позвонить маме или Кристалл, чтобы те сказали, что ему теперь делать. Майклу хочется, чтобы сейчас в дверях появился Эштон и решил эту проблему за него.       Дыхание Майкла свистящее, быстрое и поверхностное. Воздуха чертовски не хватает. В его легких теперь растут цветы. Желтые. Майкл лихорадочно пытается вспомнить, где он мог подцепить эту дрянь, но память подводит.       Майкл теперь сам заразный? Ему стоит сразу же пойти и рассказать друзьям, отменить тур, чтобы никто не заболел? Насколько близким должен быть контакт, чтобы передать ханахаки? А может стоит промолчать? Ему все равно уже не помочь, так пусть его смерть будет неожиданной для окружающих. Сколько у него вообще осталось времени?       Майкл прячет лицо в ладонях и съезжает по стене вниз. Страх душит сильнее цветов. Его жизненные перспективы теперь кратковременны и чертовски размыты. Майкл чувствует слезы на щеках и чужие теплые ладони на плечах.       До паникующего сознания не сразу доходит, что рядом кто-то есть. Кто-то, звучащий размытым пятном на фоне, ласково касающийся плеч и лица, чтобы привлечь внимание Майкла, успокоить его. Майкл отчаянно хватается за чужие руки и старается дышать, но страх цветы мешают. Ему кажется, что он чувствует, как зеленые стебли протыкают его легкие изнутри, как обвивают ребра и рвутся к гортани.       Цветы рано или поздно убьют Майкла. Его любовь к одному из его лучших друзей убьет его. Майкла тошнит от вкуса слез и горечи во рту. Нужно сфокусироваться на теплых ладонях на спине и ласковом голосе над ухом, а не на пожирающем все естество животном ужасе, напоминает себе Майкл и делает глубокий вдох. Легкие кажутся слипшимися, но реальность вокруг все же начинает обретать очертания и контуры. — … Все в порядке, Майки, — голос Калума словно пробивается сквозь плотную вату, и Майкл всхлипывает, прижимаясь ближе. — Я рядом…       Майкл кивает и старается дышать глубоко и размеренно. Получается плохо, но Калум рядом, и Майкл обязательно справится. Нужно будет еще придумать оправдание, как-то отмазаться и наврать, мол, ничего такого и не произошло, прлсто паническая атака, Майкл совершенно точно не умирает. Будет сложно, ведь Калум знает Майкла лучше, чем себя самого.       О том, кого означают цветы и что вообще теперь делать, Майкл думать не хочет.

***

— Люк красивый. — Что?       Майкл поворачивает голову так быстро, что хрустит шея. Эштон выглядит безмятежно, словно говорит о светящем за окном солнце. Это констатация факта, и Эштон не ждет, согласится Майкл или нет. Он улыбается ярко, слегка наклоняет голову и опускает на пару секунд взгляд в пол прежде, чем посмотреть на Майкла. Эштон смущен. Майкл же сбит с толку. — Ну знаешь, — понижает голос Эштон, и в его глазах мелькает что-то настолько нежное, что у Майкла сжимается сердце. — Люк такой очаровательный. Эти его кудряшки, а глаза, Майки… такие чистые. Красивый голубой оттенок, редкий…       Майкл болванчиком кивает. У него неприятное ощущение, что разговор закончится плачевно. Эштон, замолкший на пару секунд, внезапно продолжает: — Я думаю, ты понимаешь меня, Майки. Это же… из-за Люка произошел тот… случай?       Майкл нервно и коротко смеется. Они не вспоминали об этом столько лет, а теперь обсуждают во время репетиции, пока Люк ругается на аппаратуру местному технику, а Калум сидит в противоположном углу, уткнувшись в телефон.       Ах да. А еще с это случая прошло десять лет.       Майкл мучительно краснеет и прячет лицо в ладонях. — Да. — Ты был чертовски очевиден. Кто-то еще об этом знает? — Калум и Кристалл, — героически отвечает Майкл вместо того, чтобы заорать, а потом разрыдаться.       Эштон… такой Эштон. Он прет напролом, но при этом говорит легко и задорно, словно его это не волнует. Словно не ломает кости так же мучительно сильно как самому Майклу — ведь зачем-то же Эштон поднял эту тему. Эштон выглядит так словно действительно ничего не происходит, словно они обсуждают кто как провел утро, хотя знают утреннюю рутину друг друга наизусть. Но Майкл видит чуть больше, чем остальные. Эштон нервно сдирает кусочек кожи, отслоившийся со старой мозоли, отбивает ритм левой ногой, а его плечи напряжены.       У Майкла получается добиться более искренней эмоции Эштона, когда тот хмурится и недоуменно поворачивается к Майклу. — Кристалл? — Мы обсуждали с ней… прошлый опыт.       «И мою влюбленность в Калума и Люка. Как раз пару недель назад», — хочет добавить Майкл, но молчит. Эштон рассеянно кивает, бросает на Майкла нечитаемый взгляд, а потом шутит.       Шутит. — А я уж думал, ты до сих пор его кукла-вуду.       Майклу очень хочется получить разрешение на огнестрельное оружие, чтобы вынести себе мозги одним выстрелом. Это уже невозможно. — Почему ты вообще спрашиваешь об этом только сейчас? — спрашивает Майкл, нервно прикусывая губу. Есть же причина, верно?       Эштон тяжело вздыхает и начинает выглядеть виноватым. То самое виноватое выражение лица, когда приходят сообщить что-то ужасное. Наверное, так и выглядит персональный ад Майкла Клиффорда — «за секунду до плохой новости, когда теряешься в догадках и самых худших предположениях».       Ни одна более-менее приемлемая теория не успевает сформироваться в паникующем мозгу Майкла, как Эштон произносит: — Потому что это будет чертовски дерьмово, если мы распадемся из-за того, что два участника влюблены в Люка Хеммингса. Представь, как расстроится Калум, что никто не был влюблен в него. — Ага, и в него будет влюблен Люк, — бормочет себе под нос Майкл, чувствуя, как начинает давить в груди.       Господи, его жизнь — гребанный цирк уродцев. Нет, уродца. С именем Майкл Гордон Клиффорд.       Майкл делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Так. Что Майкл имеет на данный момент?       Во-первых, он приноровился прятать свои чувства к Люку настолько хорошо, что в них усомнился даже Калум — единственный человек, которому Майкл годами выносил мозг насчет Люка. Кристалл в счет он не берет. Она просто знала, что у Майкла когда-то были чувства к Люку, из-за которых он пережил кризис ориентации. Потом, наблюдая за Майклом, Кристалл просто сложила два плюс два и поняла, что любовь не прошла. Даже догадавшийся обо всем Эштон — это тоже было не сложно — решил, что Майкл отпустил Люка. Что ж, это победа. Маленькая, но победа.       Во-вторых, Майкл давно знает, что Эштону нравятся парни.       Это было случайностью. Майкл был пьян и потерян. Ему было двадцать, он был влюблен в солиста собственной группы, вокруг было множество девушек и парней, готовых отдать все за ночь с ним, а мир вокруг казался пугающе-гомофобным. Калум уже тогда знал о чувствах Майкла к Люку, но помочь с принятием ориентации никак не мог. Калум был слишком увлечен женским вниманием, чтобы в принципе думать о парнях.       Эштон и Люк тоже замечали подавленное состояние Майкла. И если последнему Майкл не мог рассказать по понятным причинам, то Эштон подловил Майкла в нужный момент и выудил всю информацию, что была ему нужна. Кроме имени. Майкл наотрез отказался говорить имя парня, который стал его кризисом ориентации. Он и так чертовски боялся, что Калум сболтнет кому-то о его чувствах, а если в его секрет оказался бы вовлечен еще кто-то, то Майкл бы просто умер от тревоги, что его рано или поздно раскроют.       Эштон тогда лишь понимающе хмыкнул. А потом предложил поцеловаться. Мол, если и со мной понравится, то дело не только в том загадочном парне.       Майклу понравилось. У Эштона оказались сухие губы с привкусом ликера, который они пили тем вечером. Целовался Эштон умело, крышесносно и лучше любой девчонки. Только вот Майкл в глубине души надеялся на обратный эффект. Наверное, будь это не Эштон, а кто-то другой, Майклу было бы стыдно за слезы и сопли после поцелуя. Они проговорили тогда всю ночь, а на утро оба сделали вид, что ничего не произошло. Не от того что было мучительно неловко, а как молчаливое соглашение. Эштон убедился, что Майкл в порядке, что разговор ему помог, что тот готов двигаться дальше. Майкл получил ответ на терзающий его долгое время вопрос.       Так что да, Майкл знает, что Эштону нравятся парни. Теперь даже знает, что ему нравится один конкретный, который сейчас хмурит брови, дует губы и бросает взгляды то на Майкла с Эштоном, то на Калума. Скорее всего, разговор с техником не приносит желаемых результатов и Люк ищет помощи.       В-третьих, ханахаки. Майкл за последние четыре дня проштудировал почти все доступные ему сайты и удостоверился, что один вид цветка — один человек. У Майкла были только желтые лепестки. Значит, его истинные чувства только к Калуму или Люку. И, если быть честным, то Люку не очень идут желтые цветы. По крайней мере не с длинными острыми лепестками. Так что, наверное, Майкл все же влюблен в Калума. Тем более, что болезнь началась вскоре после осознаний этих самых чувств.       Что делать с любовью к Люку Майкл не знает. Она просто есть. Может, дело привычки уже. Он не уверен. В любом случае, если Эштон претендует на Люка, Майкл ему уступит. Да, будет больно, но Майкл все равно скоро умрет. Тем более, последние плюс минус десять лет Майкл безуспешно проводит во френдзоне, так что может Эштон будет поудачливее в завоевание сердца Люка. — А почему ты спрашиваешь? — интересуется Майкл и тут же поясняет. — Не только же чтобы мы потом не подрались из-за Люка. — У меня есть ощущение, что это, ну, взаимно, — бормочет Эштон, и сердце Майкла замирает.       Эштон выглядит чертовски счастливым. У него горят глаза, улыбка широкая, заразительная. Он светится надеждой, и Майклу до слез обидно. Почему Эштон, а не он, Майкл?!       Но Майкл рад за Эштона. Правда. Может, его радость не вся светлая и правильная, но все же Майкл, как бы сопливо это не звучало, будет счастлив, если два его лучших друга будут счастливы вместе.       Майкл наступает себе на горло, не позволяет расплакаться и вместо этого сжимает плечо Эштона, улыбается в ответ и мягко произносит: — Желаю удачи, дружище. — Спасибо.       Этой ночью Майкл просыпается от того, что цветы напомнили о себе. В этот раз не желтые с длинными острыми лепестками, а нежно-розовые, маленькие и округлые.

***

      Тур «Everyone's a star» обещает быть тяжелым. Не заметить то, что Майкл чем-то болен, — сложно. Ему остается лишь надеется на то, что Эштон просто не схватит его за руку в одном из городов и не потащит к врачу разбираться. И на то, что сможет дожить до конца тура. Тем более что болезнь развивается достаточно медленно, и это не может не радовать.       Сильнее всего приступы ханахаки ночью, когда отвлечься от мыслей чертовски сложно. Кристалл всегда спала чутко и в последнее время из-за Майкла перестала высыпаться. Она переживает, слышит, как он выкашливает лепестки в ванной. Майкл чувствует вину за то, что мешает ей спать нормально, заставляет переживать за себя, когда выхода нет. Об операции Майкл слышать ничего не желает. Он человек искусства, а без любви творить невозможно. Тур стал спасением для них обоих. Может, после европейской ветки Кристалл так и не вернется к нему домой.       Еще этот тур хорош тем, что у них почти в каждом городе свой номер, и Майкл может не переживать о том, что случайно разбудит кого-то или что кто-то найдет лепестки.       «Почти в каждом городе», правда, означает еще и ночи в туровом автобусе и такие дни как этот. — Я буду делить номер с Калумом, ты с Люком, — Эштон смотрит по-странному серьезно, и у Майкла пиздец какое плохое предчувствие.       Это выглядит как сговор, особенно когда Калум непонимающе обводит их взглядом, а Люк выглядит пристыженным. Замечательно. Майклу мало ханахаки, так еще и в группе произошла какая-то драма, которую он упустил! — Окей, — просто отвечает Майкл и хватает свою сумку.       Майкл не против делить одну комнату с Люком. Они снова смогут проболтать ни о чем всю ночь, а потом, если Люк захочет, уснуть в обнимку. О том самом разговоре с Эштоном Майкл думать не особо хочет.       Майкл выходит из душа, потягивается и падает на свою кровать. Люк ведет себя пугающе. Он нервно одергивает свою футболку, смущенно отводит взгляд в сторону и кусает губу. Майкл четко видит перед собой вместо двадцати девятилетнего Люка Хеммингса юного мальчишку, который стеснялся быть собой и слишком переживал о том, что подумают о нем остальные. Забавно. Время так быстро летит, они все поменялись, но любовь Майкла к Люку осталась прежней.       Как давно Майкл любит Калума? Примерно столько же? Просто не осознавал этого до тридцати лет? Или полюбил еще раньше, но был слишком маленьким, чтобы это осознать, а потом не понял разницы между дружескими чувствами и романтической любовью?       Майкл морщится, отмахивается от не самых приятных мыслей и поворачивается к Люку. — Что-то не так?       Люк краснеет и кивает. Майкл прикусывает нижнюю губу. Он сейчас где-то между умилением и истерикой. У Люка, судя по большим испуганным глазам, такой дилеммы нет. Внутри Майкла все сжимается. — Эштон сказал, что ты отреагируешь нормально, — бубнит себе под нос Люк. Он изучает взглядом собственные колени, изредка бросая на Майкла нервные взгляды.       Майклу требуется долгая минута, чтобы собрать все кусочки пазла воедино. Он догадывался, что Люк и Эштон по возможности проводят ночи вместе, но старался об этом не думать. Во-первых, он не хочет случайным эмоциональным всплеском ухудшить свою болезнь. Во-вторых, Эштон и Люк их друзья, и им наверняка нужно время прежде, чем рассказать обо всем Майклу и Калуму. Майкл, начни он встречаться с Калумом, Люком или Эштоном, наверное, поступил бы точно так же.       Но все же слова Люка ранят. Неужели Майкл похож на того, кто будет зол, что Люку нравятся парни? Или один конкретный? Майкл, вообще-то, хороший друг, а не мудак. — Конечно, — убеждает Люка Майкл, садясь прямо напротив него.       Тот вздыхает, жмурится, а потом выпаливает на одном дыхании: — Я встречаюсь с Эштоном. — Хорошо? — кивает Майкл, неуверенный в том, какую реакцию от него ждет Люк.       Люк выглядит так будто сейчас расплачется. Он дрожит, его костяшки побелели от того, как сильно пальцы сжимают подол футболки. Дыхание прерывистое и поверхностное. — Иди сюда, — бормочет Майкл.       Он садится рядом и заключает Люка в объятия. Тот с непонятным звуком, подозрительно похожим на всхлипывание, льнет ближе, впивается пальцами в футболку Майкла и сворачивается клубочком в чужих руках. Майкл зарывается пальцами в волосы Люка, держит его крепче и оставляет смазанный поцелуй на макушке.       Майкл чувствует странное опустошение. Да, его догадки подтвердились, но он был морально к этому готов, поэтому и не было удивления, шока или другой яркой реакции. Конечно, это не означает, что его не накроет в моменте пару часов спустя, но пока Майклу важнее дрожащий от переживаний Люк. — Чего ты боялся, дурачок? Что я скажу, что это мерзко и уйду из группы? Или скажу: «Нет, не трогай Эштона, он мой»? — Майкл пытается шутить, но собственные слова приглушенные и словно доносятся издалека.       Люк сдавленно смеется и шмыгает носом. — Не знаю… Как будто раз я начал встречаться с Эштоном, то мы будем проводить вместе больше времени. Вдруг тогда я потеряю с тобой и Калумом связь? Вдруг вы почувствуете себя обделенными? А вдруг скажете, что отношения в группе — плохо? — зачастил Люк. — Все будет хорошо, не переживай, — мягко обрывает его Майкл. — Мы с Калумом тоже можем быть отличной командой. Еще оставим вас, лузеров, позади.       Люк вновь смеется, и Майкл готов умереть за этот смех.       Майкл старается не давить, но любопытство всегда было сильнее его. Он осторожно выуживает из Люка все, что ему интересно. Когда тот влюбился в Эштона? (Еще четыре года назад. У Майкла не было шансов.) С чего все началось? (Эштон поцеловал его после одного из концертов в Великобритании.) Счастлив ли Люк с Эштоном? (Очень счастлив. Эштон внимательный, заботливый и дает Люку время, чтобы разобраться с тем, как быть в отношениях с парнем, который много лет был одним из его лучших друзей.)       Той ночью Люк засыпает в объятиях Майкла, и Майкл почти счастлив. Он знает, что это неправильно, но можно же на одну ночь представить, что это он встречается с Люком, а не Эштон, верно? И что они проводят каждую ночь именно так, крепко прижавшись друг к другу?       Майкл просыпается рано, чувствуя, как задыхается из-за ростка в горле. Он ненавидит себя за эту глупую болезнь, так и не прошедшую любовь и за то, что разбудил Люка своим кашлем.

***

      Калум ловит Майкла на следующий день около двух часов дня и тащит его к курилке. Калум выглядит непривычно обеспокоенным. Майкл понимает, что они будут обсуждать, поэтому нервно прячет ладони в карманы и горбится, наблюдая как Калум поджигает сигарету. — Эштон сказал, что ты дал добро.       Калум звучит зло и обиженно. Майкл хмурится. Они словно спорили о чем-то долгое время, и Майкл внезапно занял противоположную сторону, бросив Калума одного. Но это было не так. У Калума в этой ситуации стороны нет, он же не входит в их любовный треугольник. — Ну да? — непонимающе тянет Майкл. — Серьезно? Блять, ты сохнешь по Люку одиннадцать чертовых лет и просто так отдаешь его Эштону?! — Калум повышает голос и тычет пальцем в грудь Майкла. — Люк не полюбил меня за эти чертовы одиннадцать лет, а Эштона — да! — Майкл кричит в ответ и ударяет Калума по ладони, чтобы тот ее убрал.       Калум замолкает, делает шаг назад и выдыхает дым в сторону. Он хмурый, нервный. Между ними напряженная тишина, и Майкл не знает, что делать, как успокоиться, чтобы не нарваться на еще большую ссору. Злость кипит в груди, раскаленной лавой растекается по кровеносным сосудам, потому что с какого перепугу крайним вышел он, Майкл?! — Ладно, прости, — внезапно извиняется Калум, зарываясь пальцами в волосы. — Не знаю почему меня это так злит. Это же твои чувства к Люку, не мои. Так что… Если будешь чувствовать себя слишком херово, просто знай, что я рядом, окей?       Майкл сжимает ладони в кулаки и кивает. Раздражение, как защитная реакция, сходит на нет не сразу. Майкл изучает лицо Калума долго, пытается понять, что же того так задело. В конце концов Майкл передергивает плечами, стараясь сбросить напряжение, и натянуто улыбается. — Конечно, Кал. Я тоже рядом, — Майкл делает неуверенный шаг, а потом обвивает Калума руками. Прижимается грудью к его спине, кладет подбородок на плечо.       Калум со временем расслабляется. Дышит спокойнее, а его тело уже не так напряжено. Они стоят молча, и Майкл просто наслаждается моментом. Солнечным полуднем, прохладным апрельским ветром и Калумом рядом. Майклу хочется остаться в этом моменте навсегда, но Калум безжалостно его разрушает. — Почему моя реакция больше похожа на ревность, чем твоя?       Вопрос тихий, неуверенный, словно Калум и не хочет, чтобы Майкл его услышал. Майкл замирает, потому что да. Калум прав. Если Майкл, поняв, что умирает, пустил все на самотек, то Калуму же еще жить как минимум несколько десятков лет, он не думает о том, что однажды выкашляет собственные легкие, оплетенные цветами. Калум переживает о группе, о них, об их взаимоотношениях.       Возможно, Калум испытывает что-то сродни тому, что испытывал Майкл, когда у Калума появился новый друг по имени Люк. Это наверняка дружеская ревность. Просто немного видоизмененная. Они вчетвером друг другу почти что братья, а теперь двое из них встречаются. Ведь какова вероятность, что Майкл и Калум не останутся за бортом, как и боялся Люк? — Я не знаю. Давай просто не будем думать об этом, — так же тихо просит Майкл, зажмуриваясь.       Совсем скоро бутоны сменят лепестки, и тогда уже будет не важно чей Люк по итогу — Майкла или Эштона.

***

      Люк и Эштон действительно стали проблемой. Только не Майкла, а Калума. И это самое странное. Калум закатывал глаза, цокал языком и иногда отвечал слишком грубо, когда Люк держал Эштона за руку чуть дольше привычного или Эштон целовал Люка в губы. Люк, чувствовавший себя и без того дискомфортно, все реже проявлял симпатию к Эштону на глазах у Калума. Майкла он, конечно, тоже стеснялся, но не так сильно.       Эштон лишь хмурился и недоуменно смотрел то на Калума, то на Майкла в поисках ответа. Майкл пожимал плечами и сбегал, не желая видеть, как между его друзьями увеличивается напряжение.       Калум, конечно, убеждал Майкла, что не имеет ничего против Люка и Эштона, но Майкл знал: это ложь. Возможно, Калум до сих пор так и не разобрался в своих чувствах, а возможно ни он, ни Майкл просто не хотят знать ответ.       Европейская ветка тура, тем не менее, закончилась со сладким привкусом надежды, что американская будет проще. Майкл видел, как Калум отвел Люка в сторону перед самой поездкой в аэропорт. Люк потом вернулся с облегчением во взгляде и робкой улыбкой на губах. Майкл не знал, обсуждал ли Калум это с Эштоном или нет. Он, если честно, старался избегать темы отношений друзей. Сначала он оправдывал это ханахаки, но потом убегать стало бессмысленно.       От правды не убежишь. А правда заключается в том, что Майкл не ревнует Люка к Эштону. Нисколечко. Абсолютно никак. Ну вот вообще не ревнует.       У него нет желания вцепиться Эштону в волосы и с воплями оттащить его от Люка, как с Лаурой и Калумом. Да, Майклу больно видеть, как счастлив Люк рядом с Эштоном. У Люка, когда Эштон обнимает его сзади и оставляет поцелуй на плече, всегда выражение лица как у бездомной собаки, которую не пнули, а погладили. Люк словно не верит в свое счастье, и Майкл находит это до слез трогательным.       Люк касается Эштона с трепетом, изучает границы дозволенного: как часто можно касаться, насколько близко можно сесть, как незаметно поцеловать в губы. И это очаровательно. Майклу не хочется, чтобы внутренняя борьба Калума испортила эту хрупкую любовь, но вмешиваться Майкл так же не хочет. Ему больше нравится наблюдать.       И не только за Люком.       Эштон всегда защищал Люка, и сейчас это стало еще заметнее. Он всегда находится где-то рядом, заботится и следит за Люком. Поправляет его волосы лишний раз, дразнится и выбивает Люка из колеи. Смущенный Люк нравится и Эштону, и Майклу. И если Майкл начинает плыть при виде горящих щек Люка и его возмущенных глаз, то Эштон давит, желая, чтобы Люк огрызнулся, показал зубы.       Майклу нравится наблюдать за ними, но еще больше ему нравится, когда Люк и Эштон вспоминают, что у них есть друзья. Один из лучших вечеров в туре был, когда они смотрели какое-то глупое шоу, выбранное Люком, лежа в лаунж-зоне. Майкл был сонным, плохо помнил о чем была передача, но хорошо запомнил то, как Эштон мягко потянул его на себя.       Эштон все еще отказывается признавать, что ему нравятся групповые обнимашки, но не то чтобы у него был выбор с такими друзьями как Майкл, Люк и Калум. Эштон давно перестал им сопротивляться, но у Майкла все равно каждый раз екает в груди, когда Эштон сам инициирует объятия.       Майкл лег на колени Эштона, почувствовав, как его затылок упирается в бок Люка, прижавшегося с другой стороны Эштона. Майклу, наверное, должно было хотеться большего, быть к Люку ближе, но ему нравилась теплота Эштона и то, как его рука легла на живот Майкла, контролируя дыхание.       Майкл четко помнит смущение и стыд. Он был словно лишним в объятиях Люка и Эштона, словно он должен был вновь сесть ровно и наслаждаться теплом одного только Калума. Все стало чуточку проще, когда Калум вернулся с кухни и без лишних слов попытался лечь сверху на Майкла. Все переросло в возню на чертовски маленьком диване. Им уже давно не пятнадцать, чтобы умещаться в таких маленьких местах вчетвером.       И сейчас Майкл, лежа в большой пустой кровати один, вспоминает это с теплом и болью. Ему хочется к ним. Хочется услышать заразительный смех Эштона, прижаться к Калуму и наблюдать за Люком.       Только вот им Майкл не нужен. Не в принципе, а конкретно сейчас. Калум наверняка проводит вечер с Лаурой, а Люк и Эштон друг с другом.       Разум Майкла перебирает варианты и безбожно плывет.       Он и раньше дрочил на Люка. Это само собой разумеющееся, когда тебе едва двадцать и ты безбожно влюблен в кого-то, кто с тобой рядом двадцать четыре на семь. Сначала было чертовски стыдно, но Майкл успокаивал себя тем, что это только его дело. Со временем, Майкл стал делать это реже. Вокруг него были красивые девушки — в отличие от Эштона Майкл так и не решился зайти с парнем дальше поцелуев —, которые переключали внимание на себя, помогали получить разрядку. Потом с этим помогала Кристалл, которая все еще не вернулась с отдыха с подругами.       Поэтому Майкл имеет право получить разрядку, думая о Люке. И, возможно, Эштоне.       Это так чертовски странно думать о том, как Эштон целует Люка. Не в щеку, в плечо, в лоб или быстро в губы, а как надо. Держа его лицо в своих ладонях, кусая губы и используя язык. Майкл думает об этом слишком долго, рисует картинку в деталях. Как краснеют щеки Люка, как сбивается дыхание у обоих, как ехидно улыбается Эштон, довольный тем, что стал причиной возбуждения Люка.       Это… горячо.       Майкл матерится сквозь зубы и переворачивается на спину. Внизу живота скапливается возбуждение, и Майклу хочется ударить себя больно-больно. Какого черта он вообще о таком думает?! Почему в его фантазии Эштон не поменялся на самого Майкла или, на крайний случай, Калума?       Бред.       Воображаемый Эштон, к сожалению, не растворяется под тяжестью метаний Майкла. Он лишь скользит языком по шее Люка, который податливо откидывает голову назад. Майкл впивается зубами в ребро ладони, пока Эштон оставляет засосы на ключицах Люка, и скользит рукой под пояс штанов, сжимает член ладонью. Еще не поздно отвлечься, переключиться на что-нибудь другое, но Майклу интересно, насколько далеко зайдет его больная фантазия.       Эштон ласкает Люка красиво. Расстегивает рубашку медленно, позволяет ей изящно сползти с плеч, пока Люк выгибается в пояснице и дышит часто. Эштон вырисовывает языком узоры на ключицах и груди Люка, обхватывает губами сосок. Люк стонет, зарываясь пальцами в кудри Эштона.       Люк опускается на кровать, разводит ноги, и Эштон выглядит между ними идеально. Он ведет дорожку поцелуев вниз, к поясу брюк, которые почти сразу же снимает вместе с нижним бельем, оставляя Люка голым и чертовски красивым. Жизнь в туровых автобусах и в совместных номерах чревата тем, что Майкл знает, как выглядят голые Эштон и Люк, а потому представляет их чертовски реалистично и детально.       Это вызывает еще больший стыд, и Майкл стонет. Его рука скользит по члену медленно, сжимает и останавливается слишком часто. Майкл борется с самим собой, переступает через себя вновь, ломает себя и свое обещание, что «эта дрочка на Люка точно последняя». Майкл, наверное, крайне хуевый друг, раз представляет, как его друзья трахаются.       Выдуманный Эштон уже разрабатывает Люка пальцами, шепчет ему что-то на ухо, и Майкл ловит себя на мысли, что, ну, он был бы не против оказаться на месте Люка. Ощутить губы Эштона на себе, его длинные пальцы в себе, его дыхание на своей коже.       Майкл срывается, приподнимает бедра и толкается в ладонь. Его разум мечется между желанием быть на месте Эштона и быть на месте Люка. Целовать Люка в шею и медленно входить в него или выгибаться в руках Эштона, насаживаясь на его член.       Картинка стирается, меняется, превращается во что-то хаотичное и абстрактное. Майкл кончает в собственный кулак и тут же корчится от омерзения.       Возможно, ханахаки — чья-то благодать сверху, чтобы прекратить его мерзкое существование. Майкл встает резко, игнорируя послеоргазменную слабость, и быстро идет в душ. Желание смыть с себя эту грязь и оттереть похабные мысли жжет кожу.       Майкл включает воду, чуть ли не плача. В груди снова давит, першит в горле. Майкл не успевает дотянуться до шампуня, как его складывает пополам. Кашель раздирает горло острыми когтями хищника, отдает царапающей болью в грудь. Майкл опускается на колени и засовывает пальцы в рот.       Это, если честно, помогает не всегда, но так Майкл пытается хоть что-то сделать. Он выгибает спину дугой, упираясь свободной ладонью в пол ванны. Самое мерзкое в том, что Майкл чувствует, как лепесток ползет вверх по горлу и перекрывает дыхательные пути. Желудок сжимается, грозясь вывалить вместе с лепестком еще и недавний ужин, но Майкл нащупывает кончик лепестка. Давится сильнее, но все же вытаскивает его быстрее, чем на полу ванны оказываются его собственные легкие.       Глаза Майкла расширяются от ужаса, а с губ срывается задушенный скулеж.       Лепесток вытянутый, округлый, с волнистым краем. Это не лепесток розы. Майкл может быть сколько угодно плох в ботанике и флористике, но он не настолько тупой, чтобы не знать, как выглядят лепестки розы. Это лепесток другого цветка. И он не желтый, не нежно-розовый или белый, а причудливый синий переходящий в темно-фиолетовый.       Майклу требуется несколько часов для осознания того, что этот лепесток означает Эштона.

***

      Понимание не равно осознание.       Майкл знает, что умрет. Он смирился с этим. Ничего уже не сделаешь. Просто будет чертовски больно, плохо и долго. Но это не означает, что он не будет задыхаться от ужаса, держа в пальцах окровавленный бутон. Бутон склизкий, зеленый, с острыми прицветниками, больше напоминающими плотный шарик листьев. У Майкла дрожат руки, когда он пытается его раскрыть.       Это мерзко. И страшно. В нем буквально растут цветы. Оплетают его легкие, ребра и трахею. Майкл надеется, что они не будут паразитировать в других органах, потому что он уже чувствует себя умирающим. Ему сложнее двигаться быстро и долго, появилась отдышка, пить хочется постоянно, а от кашля вечно саднит горло.       Майкл умирает, и ему чертовски не хочется этого.       Он хочет, чтобы эта гребанная болезнь вместе с его чувствами прошла, закончилась страшным сном, чтобы ему позволили спокойно жить дальше: играть в любимые видео-игры, творить и кататься по миру с лучшими друзьями.       Майкл всхлипывает и яростно трет лицо ладонями. От слез зрение мутное, а ему нужно разглядеть, что за цветок в его руках.       Подсолнух. Подсолнух обозначает Калума.       Майкл смеется громко и хрипло, откинув голову назад. У него, наверное, истерика, раз он плачет и смеется одновременно. Почему Калум чертов подсолнух? Как эта гребанная болезнь распределяет цветы? Люк ассоциируется с розами, это и черту ясно, но Калум? Майкл не уверен, что с подсолнухами. Скорее с мелкими полевыми желтыми цветами, которые росли на поле за домом Майкла, куда Калум любил таскать его в детстве. Но не с подсолнухами.       А Эштон? Что у него за цветок?       Майкла передергивает. Эштон, если и ассоциируется с цветами, то только с теми, с которыми у него была фотосессия для первого сольника. Не более. Ну или у Майкла слишком плохая фантазия, а у ханахаки хорошая, потому что лепестки Эштона почти всегда разного цвета.       Майкл шмыгает носом и смотрит на разодранный бутон в своих руках. На нем пока нет крови, но это бутон. Первый бутон. Болезнь прогрессирует, прорастает, становится сильнее. Сколько у Майкла времени? Он успеет закончить тур, чтобы спокойно умереть в одиночестве на холодном полу пустого дома? Или ханахаки убьет его раньше?       Майкл смывает бутон в унитазе, омывает водой раковину от разлетевшихся лепестков и умывается сам. Лепестки начали смешиваться лишь недавно, и иногда Майкл находит это красивым. Его любовь обрела форму, пускай болезненную и смертельно опасную.       Майкл выходит из ванны и обнимает себя руками. Его знобит, но скоро станет легче. После выхода лепестков — а теперь, видимо, бутонов — следующие часов восемь-десять Майкл чувствует себя нормально, без этого мучительного кашля. Майкл обходит номер по кругу несколько раз, прежде чем сдается и хватает ключ-карту со стола. Ему так сильно не хочется оставаться одному. Пустота, одиночество и мысли гложут. Майкл смаргивает слезы и не знает, к кому пойти.       Эштон в соседнем номере, между Люком и Майклом. Калум дальше всех, рядом с Люком. Если Майкл будет обходить всех по очереди, то один так или иначе свободен, верно?       Майкл мнется, ощущая себя влюбленной старшеклассницей, боящейся заговорить с симпатичным парнем, но все же стучит в дверь. Тихо, боясь помешать или, может, желая быть неуслышанным. Эштон может быть занят чем угодно. Эштон может быть с Люком. Майкл может им помешать.       Прежде чем Майкл решил, что это дурацкая затея, дверь открывается и на пороге появляется Эштон. Он явно только из душа. Спортивные штаны висят низко на бедрах, волосы мокрые, с них капает вода. Майкл следует взглядом за одной из капель, скользящей по груди Эштона, находит эту картинку чертовски порнографичной и почти забывает зачем сюда пришел. — Майки, ты в порядке? — Эштон осторожно касается локтя Майкла, словно тот вот-вот сломается, и тянет его внутрь.       Майкл и правда ломается. Закрывает лицо ладонями и всхлипывает. Ему так сильно хочется рассказать Эштону обо всем, но тогда нужно будет объяснять кому принадлежат не-подсолнухи-и-не-розы. А еще Эштон наверняка будет зол, что Майкл запустил болезнь настолько глубоко в себя, позволил ей почти что победить. Майклу по-детски наивно не хочется расстраивать Эштона.       Майкл жмется к Эштону, отчаянно хватается за его руки и царапает кожу. Эштон — якорь, который удерживает его здесь, заземляет в урагане ужаса и боли. Майкл плачет долго и никак не может успокоиться. Эштон нежно гладит по голове, тихо что-то напевает под нос, а потом обхватывает лицо Майкла ладонями, когда тот немного успокаивается, и требовательно спрашивает: — Расскажи, что случилось. — Я… — Майкл запинается и шмыгает носом. Глаза Эштона красивого орехового оттенка, серьезные, озабоченные, и Майкл чувствует себя ребенком, который впервые получил двойку и боится, что мама его отругает. — Я подумал о смерти… — это почти правда. Это очень близко к правде. Майкл почти не соврал. — И это так страшно. Я не хочу умирать, Эш… — голос до противного звонко срывается, и Майкл вновь всхлипывает. — Майки, ну ты чего? Мы еще не побили рекорд ванди по прослушиванию, не стали самым популярным бойсбендом. Нам еще рано умирать, — Эштон говорит ласково, успокаивающе гладит Майкла по щеке большим пальцем, и последний жмурится до белых точек перед глазами.       Если «5 Seconds of Summer» и побьют «One Direction» по прослушиваниям и станут самым популярным бойсбендом, то уже без него, без Майкла Клиффорда. Он просто не доживет до этого момента. — В последнее время что-то произошло, верно? Ты… ты стал слишком тихим и как будто избегаешь всех. Если что-то случилось, тебе стыдно, страшно или больно, то мы не осудим, помнишь? Если это как-то связанно… со мной и Люком, я тоже пойму. И мы обязательно что-нибудь придумаем.       Майкл скулит и сжимается в руках Эштона еще сильнее. Ему чертовски сильно хочется исчезнуть.       Может, операция по удалению чувств и не такая уж плохая идея? — И этот кашель, — продолжает Эштон, и сердце Майкла замирает. — Синяки под глазами, отдышка и бледность. Ты выглядишь больным. Без обид, приятель. — Я… Кристалл уже ищет мне врача, — врет Майкл. Эштон щурится и не верит. — Хорошо. Допустим. Держи нас в курсе, окей?       Майкл кивает и утыкается лбом в плечо Эштона. Тот позволяет ему остаться на ночь у себя, и Майкл отчего-то ловит себя на мысли: «а не будут ли ревновать Калум и Люк, когда об этом узнают?». Хотя это же глупость. Да, Люк и Эштон встречаются, но Майкл и Эштон все еще друзья, не раз засыпавшие вместе. Все нормально. Все в порядке. Все как обычно.       Главное только то, чтобы к утру цветы вновь не полезли наружу.

***

— Почему ты не рассказал мне, что целовался с Эштоном? — внезапно спрашивает Калум. — Ну… Я же не побежал рассказывать Эштону и Люку, что целовался с тобой, верно? — неловко отбивает вопрос Майкл. — Боже, — Калум закатывает глаза и фыркает. — Мы были пьяны и это даже нельзя считать за поцелуй. Мы едва коснулись губами друг друга, — Майкл согласно мычит. — С кем ты поцеловался первее? — С Эштоном.       Калум хмыкает и прикрывает глаза. Уже поздно, и они слегка пьяны. Эштон и Люк уже ушли спать и, Майкл предполагает, что не только спать. Лаунж-зона освещается лишь небольшой лампой, поэтому глаза Калума кажутся черными дырами, засасывающими Майкла в свою червоточину. Майкл полусидит на диване, а Калум лежит рядом, положив свою голову на колени друга.       Майкл чувствует легкое смущение. Наверное, от того, что Калум считает тот случай поцелуем, а не случайностью. Майкл был очень пьян той ночью и просто промахнулся, когда Калум повернулся к нему слишком резко. Они тогда рассмеялись и забыли. Теперь, перед смертью, Майклу, видимо, прилетают все его оплошности. — Кто целуется лучше? — Эштон. Прости, приятель, но он целовал меня взасос, а не как пятилетка, — корчит рожицу Майкл и показывает язык. Калум шлепает Майкла по бедру и возмущенно приподнимается на локте. — Так давай попробуем, — произносит Калум, и глаза его горят решимостью. — Может, у меня тоже кризис ориентации и мне нужно понять встает у меня на парней или нет.       Майкл сначала замирает, а потом напряженно смеется и тянется к бутылке с вином. Он слишком трезв для такой авантюры. — Боже, почему Эштон вообще тебе об этом рассказал? — вместо этого бормочет Майкл. — Он думал, я знаю, — Калум замолкает, а потом задает вопрос, волнующий и Майкла. — Интересно, а Люк в курсе? — Понятия не имею, — Майкл вытирает мокрые губы и протягивает бутылку Калуму.       Это вино ему не нравится, но в автобусе у них остался только виски, а у Майкла нет настроения на напитки покрепче. Кадык Калума дергается, когда тот глотает, и Майкл невольно залипает, облизывает губы и нервно сглатывает. Хочется наклониться ближе и прикусить нежную кожу шеи, оставить засос, пометить Калума, чтобы никакая девчонка к нему больше не прикасалась. — Ты поэтому расстался с Лаурой? Кризис ориентации не выдержал вагину? — подначивает Майкл, сверкая глазами.       Он выхватывает бутылку у Калума и допивает до дна. Вино остается пряным привкусом на языке, растекается по телу легкостью, смелостью и любопытством. Лишь бы не забыть ничего на утро. Вдруг, у Майкла сейчас ключ к разгадке странного поведения Калума?       Калум морщится. — Возможно. — Так кто? Эштон или Люк? — спрашивает Майкл и закусывает губу. Внутри него все замирает, словно сейчас решится его судьба.       Калум игнорирует вопрос Майкла, подсаживается ближе и касается ладонью его щеки. У Калума ладонь теплая, шершавая. Майкл прикрывает веки, а его взгляд падает на чужие пухлые губы. Он облизывает собственные в нервном предвкушении и подается вперед.       У Калума мягкие губы с привкусом вина и сигарет. Майкл тормозит, старается запомнить их вкус и текстуру, запечатать этот момент в памяти, отдать сигнал телу о том, что стоит делать дальше. Калум оказывается быстрее. Он углубляет поцелуй, раздвигая губы Майкла языком. Его ладонь скользит на затылок Майкла, сжимает его волосы и заставляет откинуть голову назад. Майкл рвано выдыхает в поцелуй, впивается дрожащими пальцами в плечи Калума и жмурится до звезд перед глазами.       Воздуха категорически мало, но они отрываются друг от друга лишь на несколько секунд, чтобы сделать жадный вдох и вновь слиться в поцелуе. Легкие, измученные ростками, горят изнутри, но Майкл не обращает внимания. Его ладони лихорадочно скользят по рукам Калума, сжимают плечи, тянут на себя. Майкл сползает ниже и слабо — спасибо ладони Калума — ударяется затылком о подлокотник. Его тело, голодное до прикосновений, выгибается, старается прижаться к нависшему над ним Калуму ближе.       Майкл возбужден, и с его губ срывается разочарованный тихий стон, когда Калум ладонью прижимает грудь Майкла к дивану и разрывает поцелуй. Оба тяжело дышат, и у обоих горят щеки. У Калума зрачок перекрыл радужку, а губы блестят от слюны. Майкл чертовски слаб, чтобы на такое смотреть. Он закрывает глаза и старается подумать о чем-то безбожно мерзком, чтобы отвлечься от Калума, который ласково убирает с его глаз выбившуюся прядь. — Пока что лучше, чем Эштон, — хрипит Майкл. — Но это только потому, что с Эштоном я целовался почти десять лет назад, а потом разрыдался оттого, что мне нравятся парни.       Калум смеется, и Майкл счастливо улыбается. Все то напряжение, возникшее между ними, медленно рассеивается. Майкл старается устроить ноги так, чтобы его стояк не был заметен, благо Калуму явно не до этого. Он садится медленно и внимательно смотрит на лицо Майкла, словно там написаны все ответы. — Осознанию, что мне нравятся парни, в тридцать лет я ставлю большой жирный минус. Прикинь скольких парней я мог бы трахнуть? — бормочет Калум, явно стараясь отвлечь себя шуткой.       Майкл фыркает и пинает друга пяткой в бок. — Ты как Эштон. Вам обоим лишь бы кого-нибудь выебать.       Следующим утром Майкл просыпается от головной боли и надрывного кашля Калума.

***

      Люк выглядит потерянным. Вторая часть американской ветки тура только началась, и Люк должен быть отдохнувшим, полным энергии, а не залипающим в стену при каждом удобном случае. Майкл садится рядом и протягивает стаканчик кофе. До мини-интервью с випами и саундчеком остается семнадцать минут, и Люка нужно срочно растормошить. Майкл толкает его колено своим и мягко улыбается. — Ты как? — Дерьмово, — бормочет Люк, зарывается пальцами в волосы и нервно дергает только уложенные пряди.       Майкл ласково перехватывает его ладонь, сжимает в своей. Проводит большим пальцем по ребру ладони, и Люк сам переплетает их пальцы. Он выглядит испуганным и чертовски уставшим, когда поднимает на Майкла свои голубые глаза, под которыми пролегли тени. — Я плохой парень, если думаю о том, каково мне было бы с кем-то другим?       Майкл хмурится. Как-то так вышло, что он с Люком почти не обсуждал ориентацию. Майкл не знает, есть ли у Люка сексуальный опыт с парнями, и если да, то какой? Эштон точно его первый парень, потому что Люк переживал по этому поводу, но во всех ли аспектах Эштон у Люка первый? — Что ты имеешь ввиду? — Иногда я думаю о том, как… меня целовал бы другой парень. Или держал бы за руку. Или занимался бы со мной сексом, — Люк мучительно краснеет и выглядит чертовски виноватым. — Как будто… Мне недостаточно Эштона? Но это же не так…       Майкл чувствует, как сердце, оплетенное цветами, сжимается в груди. Оно сбивается со своего привычного ритма, а потом начинает стучать чаще и громче. Майклу хочется помочь Люку, но он не знает как. — Ну, Эштон же у тебя первый во всем этом? — осторожно начинает Майкл, и Люк кивает. — Может, ты просто сравниваешь. Анализируешь. Ну знаешь, чтобы понять, что тебе действительно нравится, надо сравнить это что-то с чем-то другим. А у тебя сравнивать не с чем, ну вот мозг и балуется.       Майкл несет полную чушь, и по несчастному лицу Люка это видно. Майкл прикусывает язык, молясь о том, чтобы он не сделал хуже. — А если… А если этот парень, с которым я сравниваю Эштона, не абстрактный? И я иногда думаю… О нас втроем? — Люк сжимает ладонь Майкла настолько сильно, что тот почти шипит от боли.       Майкл хлопает глазами и чувствует себя глупцом. Потому что… что? Он правильно расслышал? Люк сказал: «О нас втроем»? Майклу хочется узнать, кто этот парень и набить ему лицо. Хотя, если это Калум, то Майкл даст согласие, а потом просто убьет себя, чтобы не ждать пока цветы сделают это за него.       Майкл делает глубокий вдох, прокашливается, чувствуя знакомый привкус горечи на корне языка, и пытается представить себя на месте Люка. — Ну… Это нормально, когда ты любишь двоих. Сердцу не прикажешь. Тем более, есть же полиаморы, — осторожно начинает Майкл и с облегчением подмечает, как расслабляются плечи Люка. — Я бы… Я бы обсудил это с Эштоном. Он тебя любит и, я бы хотел знать, если бы мой партнер оказался в такой ситуации, чтобы мы это все обсудили и потом не было чего-то… Непредвиденного. — Спасибо, — Люк кивает, а на его губах дрожит робкая улыбка.       Люк крепко обнимает Майкла, но, как бы Майклу не хотелось остаться в этих объятиях навсегда, он не может. — Прости, — хрипит Майкл, выпутываясь из рук Люка.       Цветы лезут вверх по гортани, и Майклу нужно успеть добежать до туалета.

***

      В этот раз ханахаки действительно становится проблемой в туре. Майкл уже никого не удивляет своим надрывным кашлем, но, когда от того же начинают мучаться и Калум с Люком, Майкл тревожится. Это уже похоже на эпидемию, но не может же у них быть эпидемия ханахаки в группе, верно? Какова вероятность, что они все трое в кого-то безответно влюблены? Да пиздецки маленькая.       Тем более, Люк должен быть в безопасности. Да, он рассказывал Майклу про какого-то парня, но серьезно?! Насколько серьезны чувства Люка к нему? Да и не должна ли взаимность с Эштоном его защитить? Люк наверняка где-то простыл как и всегда.       С Калумом чуть посложнее. Ему оправдание Майкл придумать не может. Тем более, кто именно — Люк или Эштон — стал причиной кризиса ориентации Калума, Майкл до сих пор не знает. Эштон иногда кидает на Майкла обвиняющие взгляды, мол, притащил какую-то заразу в группу, а мы все теперь должны страдать, но Майкл не думает, что тот догадывается о том, какая именно это зараза.       Майкл умывается, зачесывает отросшую челку назад и изучает взглядом свое измученное отражение. Фанаты уже строят догадки о том, на какую именно запрещенку он подсел, и желают ему отправиться в рехаб полечиться. Майкл хмыкает и смотрит на раковину, заполненную цветами. Подсолнух, две розы, множество лепестков и, если верить гуглу, бутон ириса. Цветок Эштона еще не распустился, а значит у Майкла есть время. Он надеется хотя бы на три-четыре месяца, чтобы успеть закончить тур.       Майкл задумчиво проводит ногтями по руке, которая в последнее время подозрительно сильно чешется. Вены кажутся странно набухшими, и Майкл надеется, что это просто иммунная реакция его организма, а не что-то похуже. Пожалуй, стоит начать носить рубашки с длинным рукавом, а то люди решат, что он действительно колется.       Майкл полощет рот и отматывает кусок салфетки, чтобы собрать в нее цветы и смыть их. Он делает это на автомате. Аккуратно, чтобы ничего не упало, чтобы не осталось следов. Майкл смывает цветы и тянется к ручке дверцы, как автобус резко дергается. Майкл охает, хватаясь за полку, с которой падает какой-то пузырек, стоявший здесь, кажется, с самого начала тура. Майкл матерится и опускается на корточки, чтобы его поднять.       Флакончик закатывается под раковину, рядом с мусоркой. Майкл морщится, протягивает руку и вздрагивает, когда его пальцы касаются чего-то нежного. Майкл в последнее время стал в некотором роде экспертом по тому какие цветы на ощупь, и это сто процентов лепесток.       Майкл хмурится, тянет руку чуть дальше и достает флакончик вместе с приставшим к нему лепестком. Это небольшой лепесток подсолнуха. Жухлый, а значит не из тех цветов, что Майкл выблевал минут десять назад. Холодная дрожь прошивает тело Майкла.       Если бы это увидел кто-то из команды, то у всех были бы вопросы. Как-то же этот лепесток здесь очутился! Видимо, Майкл был недостаточно осторожен в последние разы. Майкл смывает лепесток водой, ставит флакончик обратно на полку и считает до десяти.       Один. Это же Майкл нашел его, а не кто-то другой, верно? Два. Да даже если бы кто-то другой его нашел, какая разница? Три. Лепесток мог пристать к одежде или обуви, быть занесенным с улицы. Четыре. Да вообще лежать здесь уже долгое время, верно? Пять. Никому не придет на ум подумать, что это лепесток ханахаки. Шесть. Потому что никто из команды не может болеть редкой болезнью из дальней Азии. Семь. Майкл просто исключение. Восемь. Нужно оглядеть помещение и убедиться, что все чисто. Девять. А еще умыться. Десять. И сделать не такое испуганное лицо.       Майкл рвано выдыхает и все же выходит из туалета. Эштон смотрит на него с подозрительным прищуром, и Майкл нервно улыбается. — Укачало.

***

— Я ненавижу тебя, — заявляет Калум, задергивая шторку, отделяющую кровать Майкла от остального автобуса. — За что? — глупо хлопает глазами Майкл, садясь ровно. — За то что ахуенно целуешься, — жалуется Калум. Он прижимается близко, почти садится на колени Майкла, и тому не остается ничего другого, кроме как обнять друга. — Спасибо? — смущенно тянет Майкл.       Калум опускает голову Майклу на плечо, и последний зарывается носом в чужие волосы. От волос Калума пахнет вкусно, но не его шампунем. Больше похоже на шампунь Люка. Майкл прикусывает губу и барабанит пальцами по бедру Калума. — Я должен был сказать Эштону, что против его отношений с Люком. Прикрыться тем, что ты до сих пор любишь Люка, и как настоящий друг защитить твою честь, — шепотом жалуется Калум, и в его голосе странная смесь обиды и злости.       Майкл молчит, хотя его так и подмывает сказать, что он счастлив за Эштона и Люка, что ему все равно мало осталось, но он понимает, что эти слова были больше о Калуме, чем о нем. Калум все еще борется со своими чувствами, и Майклу искренне интересен итог. Будет забавно, если они трое — Майкл, Эштон и Калум — влюблены в Люка. — Какой хуйней ты болеешь? — внезапно меняет тему Калум. Он осторожно берет Майкла за руку и проводит пальцем по мелким шрамам. Помнит, где они находятся, хотя в полумраке спального места Майкла не разглядеть ничего, кроме очертаний предметов. — Осложнения простуды, — врет привычно Майкл, и Калум хмыкает как-то неверяще. — Мне кажется, ты заразный, Майкл. — Тогда иди отсюда нахуй, — Майкл пихает Калума в бок, и тот тихо смеется.       Майкл раздвигает ноги, спускается ниже, и Калум с удовольствием устраивается на груди Майкла, позволяя тому обвить себя ногами. Они обсуждают последние концерты и кто что будет делать в ближайших городах. Майкл почти засыпает, когда слышит от Калума тихое: — Я так и не понял, кто из них мне нравится больше. Если бы не ты, я продолжил бы думать, что просто боюсь потерять друзей, а теперь чертовски сложно отрицать, что и Люк, и Эштон горячи. — Фу, Калум, — морщится Майкл, дергаясь от воспоминаний о той дрочке на секс Люка и Эштона и того, чем это все закончилось. — Надеюсь, ты не считаешь меня горячим. Не хочу стать жертвой твоих открывшихся глаз на вторую уродливую половину человечества. — Майки, я думал в пакет услуг «помоги другу с кризисом ориентации» еще входит и секс. — Нет, спасибо, я сам с парнями не трахался. — Да ладно, — удивленно восклицает Калум, резко поднимая голову и почти ударяясь макушкой о подбородок Майкла. — Я бы тебе рассказал об этом, — фыркает Майкл. — Я не такой смелый как Эштон, да и был занят тем, чтобы безнадежно сохнуть по Люку.       Калум задумчиво хмурится и приподнимается, вновь нависая над Майклом. Он внимательно изучает лицо Майкла, пока тот отчаянно запрещает себе вспоминать об их последнем поцелуе. — Я помню, как ты ревновал Люка к каждому столбу, а потом от этого страдал. Что изменилось сейчас? — Я не могу ревновать его к Эштону. И к тебе. Не знаю почему. Просто… не могу. Как будто Люк наш общий, — пытается объяснить Майкл, увиливая от простого и лаконичного «Я просто люблю вас троих одинаково сильно».       Калум медленно кивает и вновь опускает голову Майклу на грудь. — Логично. Возможно, я поэтому не могу понять, кого именно ревную. Потому что тоже привык, что мы все вчетвером вечно вместе, — голос Калума непривычно уверенный, словно он уже знает в глубине души ответ, но не хочет озвучивать его вслух.       Майкл заглушает любопытством и тянется к запястью, которое вновь начало чесаться.

***

      Майкл не сразу понимает, что происходит. Его тормошат за плечо. Требовательно, как в детстве делал отец, когда Майкл просыпал очередной первый урок. Майкл мычит что-то невнятное между «отъебись» и «отстань» и пытается оттолкнуть человека. Тот же не сдается и, видимо, не находит ничего лучше, чем дать Майклу пощечину. — Блять! Ты ахуел?! — Майкл вскакивает, прижимая ладонь к горящей щеке, и сталкивается нос к носу с Люком, чье выражение лица что-то среднее между паникой и злостью. — Что случилось?       Майкл звучит чуть спокойнее, потирает все еще слипающиеся после сна глаза и прокашливается. В горле першит, а грудь адски болит, словно все ребра переломаны. Майкл уже давно не может уснуть без болеутоляющих и снотворных, поэтому Люк частично оправдан за пощечину. За воду в лицо Майкл бы рассердился еще больше, хотя Люк вполне мог использовать и словесные способы пробуждения.       Майкл медленно моргает, понимая, что, ну, ответа Люка он не слышит, садится ровнее и поднимает взгляд на Люка, который разворачивает к Майклу экран телефона. — Да блять, Люк, тебя Лиз не научила в детстве говорить? — морщится Майкл и пару раз моргает, чтобы буквы в тексте заметок перестали размазываться.

«У меня пропал голос!!!»

— А Калум и Эштон где? — спрашивает первое пришедшее на ум Майкл, потому что, ну, он-то что сделает? И вообще он спал!       Люк пожимает плечами и выглядит чертовски растерянным. Сонный мозг Майкла начинает медленно обрабатывать поступившую в него информацию и какого хуя? — Почему у тебя пропал голос?       Майкл подается вперед резко, отчего Люк мелко вздрагивает. Обхватывает его лицо ладонями и начинает внимательно осматривать. Пальцы скользят по шее, боясь нащупать какое-нибудь уплотнение. Как будто Майкл имеет хоть какие-то знания в медицине. Наверное, сейчас ему просто нужно убедиться, что Люк цел, жив и относительно невредим. Майкл не помнит, чтобы Люк кричал накануне настолько громко, чтобы сорвать голос. Только кашлял и жаловался на то, что лето закончилось и скоро снова будет чертовски холодно, а он и так устал мерзнуть. — Может простыл? Кашлем надорвал горло? — перебирает судорожно варианты Майкл.       Люк пожимает плечами, краснеет, а потом настойчиво убирает руки Майкла со своих лица и шеи. Майкл бессильно сжимает ладони в кулаки. Люк снова утыкается в телефон, быстро что-то печатая.

«Мб ты прав. Что делать????»

— Наверное, вызвать врача? — бормочет Майкл. — Отменить концерт?       В любом случае у них есть еще целых пять часов до саундчека с вип-категорией, чтобы восстановить связки Люка и вернуть ему голос. Люк недовольно поджимает губы, и Майкл знает это выражение лица. Люк собирается спорить.       Майкл звонит Эштону, прежде чем Люк успевает написать хоть что-то. Он и Калум, наверное, выбрались с утра пораньше изучать город, иначе Майкл не знает, где еще их могут черти носить. Они приехали к последнему концертному залу в Мексике дай бог часов в шесть утра, если не позже.       Последующие пять часов суматошные. Пока Эштон занимается поиском подходящего врача, Люк, чье ценное мнение было нагло проигнорировано Эштоном и Майклом, сидит, прижавшись к Калуму, и всячески демонстрирует свою обиду. Майклу это кажется странным, что Люк внезапно отказывается от врача, но он решает подумать об этом позже.       Врача находят быстро, тот осматривает Люка, который выглядит внезапно чертовски напуганным, назначает лечение и советует пройти более тщательное обследование по возвращению домой. Люк кидает странный взгляд на Эштона, который наверняка за этим проследит.       Последующее время они раскидывают куплеты Люка между собой на случай, если тот не заговорит к началу выступления. Люк злится, игнорирует рекомендацию молчать и к началу саундчека начинает хрипеть так, словно у него что-то застряло в горле и мешает работать голосовым связкам.       Концерт проходит в напряженном ожидании, что что-то пойдет не так, что Люк вновь потеряет голос. Майкл и Калум иногда допевают куплеты Люка, Эштон переключает внимание фанатов с Люка на себя между песнями. Люк же держится стойко, ничем не показывает свои проблемы со связками. Майкл обнимает Люка слишком крепко на вручении премии «Boysband of the year» и шепчет на ухо, что тот молодец. Люк сияет подобно солнцу и оставляет на щеке Майкла смазанный поцелуй. Чем закончился концерт, Майкл помнит плохо.       Под конец дня Майкл чертовски вымотан. Нужно снова отправляться в дорогу, а голова кружится слишком сильно и дышать уже невозможно. Майкл ненавидит ставший уже привычным привкус горечи во рту, подсолнухи, розы и ирисы, чьи лепестки теперь окроплены кровью.       Майклу нужно продержаться еще два месяца. И все будет хорошо. Он и так достаточно долго прожил с ханахаки. Некоторым хватает пары недель, чтобы дойти до последней стадии, а Майкл болеет уже более полугода и все еще жив. Это победа.       Майкл протирает лицо водой, выбрасывает цветы и мечтает поскорее уснуть, чтобы забыть этот чертов день.       На выходе из туалета его уже караулит Эштон, в которого Майкл врезается и тихо охает. Эштон хватает Майкла за руку и оглядывается. Убеждается, что никто не обращает на них внимания. — Ты уверен, что то, чем ты болеешь, не заразно? — Эштон говорит тихо, словно хочет убедиться, что да, это правда не заразно. — Ты выглядишь пиздецки плохо, Майки. Калум тоже подцепил эту хуйню где-то в Американской ветке, а теперь Люк теряет из-за этого кашля голос.       Майкл прикусывает губу и складывает руки на груди в защитном жесте. Да, его «кашель» заразен, но это же бред! Почему заразились тогда именно Калум и Люк? Почему не кто-нибудь другой? У Майкла под кожей скребется чувство, что он уже знает ответ на этот вопрос, и это чертовски сильно ему не нравится.       Майкл понимает, что соврать уже не получится. Он слишком медлит с ответом, и лицо Эштона становится непроницаемым и серьезным. У него всегда такое выражение, когда он ловит кого-то на лжи или требует объяснений. Майкл пораженно вздыхает. Теперь главное увести разговор в другое русло. — Я не ходил к врачу, — признается Майкл и стыдливо смотрит в пол. Технически, это не ложь. Это недоговаривание фактов. — У тебя только кашель? — Да. Он не мешает, правда. — А синяки под глазами? А тошнота? — Психиатр пытается подобрать таблетки посильнее, но никак не может найти без побочек, — бормочет под нос Майкл, чувствуя, как близок к раскрытию своего секрета.       Да, таблетки от тревожности он действительно поменял, но просто потому что его предыдущее лекарство плохо сочеталось с сильными обезболивающими, которые Майкл сейчас пьет чуть ли не постоянно.       Эштон поджимает губы и медленно кивает. Его плечи расслабляются, и теперь Майкл видит, как Эштону тяжело. — Я так испугался за Люка, — тихо признается Эштон, устало утыкаясь лбом в плечо Майкла. Тот с готовностью обвивает его руками, прижимая ближе. — Ничего, прорвемся.       Они стоят молча, слушая тихое дыхание друг друга. У Майкла вновь першит в горле, но Эштона отпускать не хочется ни на секунду. Эштон отстраняется первым медленно, благодарно улыбается, и с губ Майкла слетает вопрос. Глупый и совершенно неуместный для Эштона, ведь тот не знает того, чего знает Майкл. Эштон не знает о ханахаки. — Люк тебе ни о чем не рассказывал? — В смысле? О чем именно? — хмурится Эштон, и щеки Майкла горят от неловкости. — Ну, Люк обсуждал со мной кое-что… Обещал потом это с тобой обсудить. Может, просто пока не готов?       Майкл сбивается, отводит взгляд в сторону, надеясь, что Люк не сильно разозлится на него. В конце концов, это не первый и не последний раз, когда кто-то из них проговаривается другому о чем-то. Да и Люк не просил его никому не рассказывать, так что технически Майкл не проебался. — Я, кажется, понял о чем ты, — задумчиво тянет Эштон и взъерошивает кудри. — Мы будем в порядке.       Майкл надеется, что это правда, потому что если Люк болен ханахаки, то это будет до абсурдного смешно. Майкл делает мысленную пометку о том, что за Люком и Калумом нужно будет следить внимательнее. Майкл правда не знает, что будет делать, если его догадки подтвердятся, но это уже проблема Майкла из будущего.       А еще нужно не забывать присматривать за Эштоном. Так, на всякий случай.

***

      Это просто видео.       И Эштон не робот. Он может задыхаться, когда поет и играет на барабанах одновременно. Это нормально. Нагрузка на легкие огромная, и Эштон может сбиваться и дышать слишком тяжело. Даже если это первый раз за долгое время. Майкл просто накручивает себя. Эштон не может быть тоже болен ханахаки. Не факт даже, что Люк и Калум больны. Может Майкл всего лишь параноик, который просто накручивает себя, слишком много думает и наверняка вновь приходит к ошибочным выводам?       Майкл сгибается над унитазом и выблевывает очередные цветы. Он не представляет как откатает последние четырнадцать концертов, которые будут только через полторы недели, если последние три дня Майкл не может даже далеко отойти от дома, потому что цветы не прекращают лезть наружу.       Он изможден. Специалист, которого нашел Майкл после очередного кошмара, где он умирает от цветов, лишь развел руками и сказал, что ханахаки на его стадии неоперабельное, дал прогноз на последний месяц жизни и посоветовал проводить как можно больше времени с «причиной болезни». Мол, прямо перед смертью присутствие объекта любви, если он к тебе хорошо относится, понижает остроту и частоту приступов. Но это не точно.       Майкл шмыгает носом и тянется к бутылке воды. Полощет рот, стараясь смыть вкус крови и горечи растительного сока, а потом допивает литровку залпом. Он не отходит далеко, не смывает цветы, просто прижимается виском к ободку туалета и вновь открывает то же видео.       Эштон красивый. Он негласный лидер группы, умеющий решать проблемы быстро и эффективно. Майкл чувствует себя с ним защищенно. Эштон перекрывает тревожность Майкла, дарит чувство стабильности и уверенности. Это, конечно, не отменяет того факта, что причиной половины проблемных ситуаций Майкла был Эштон, но это были менее тревожные проблемные ситуации чем с кем-либо другим.       Майкл восхищался Эштоном с самого начала, но это было иное восхищение чем с Люком. Эштон ощущался взрослым, крутым и недоступным, как алкоголь на полках, когда тебе всего шестнадцать. Майкл мог лишь завороженно смотреть, мечтать быть похожим и пытаться обратить на себя внимание. Майкл, наверное, потратил половину своей удачи на то, что Эштон тогда ответил ему в Фейсбуке.       Они быстро сблизились, но Эштон все равно как будто всегда на пол шага, а то и на шаг, и на два, и на три впереди. Майкл просто не поспевает. Да и уже не поспеет никогда.       Цветы вновь ползут по горлу вверх, и Майкл опять склоняется над унитазом. Мышцы живота сокращаются, любезно добавляя к цветам желудочный сок. Майкл хрипит. У него нет сил даже подняться и взять еще воды с кухни.       В такие моменты Майкл эгоистично жалеет, что Кристалл все же от него съехала. Он, конечно, рад за нее и того парня, с которым она познакомилась в июне, но блять. Кто ему теперь подаст стакан воды? Детей у него пока что нет. Да уже и не будет.       Возможно, ему стоит последовать совету врача. Может, напроситься к Калуму в гости? Нет, будет не очень. У него сейчас Мали-Коа, и Майкл не хочет мешать братско-сестринскому времяпровождению. А Люк и Эштон, наверное, слишком заняты друг другу.       Майкл закусывает губу и открывает чат с друзьями, пролистывает переписку вверх. Может, кто-то писал, чем будет занят сегодняшним вечером? Может, кто-то из них будет не против раздражающей компании Майкла?       Этим вечером удача наконец на его стороне. Загорается значок уведомления, и Майкл быстро нажимает на него. Эштон прислал очередной тик-ток. Майкл, недолго думая, набирает его номер. — Да, Майки? — голос Эштона звонкий, веселый и счастливый.       Майкл прочищает горло, прежде чем заговорить, но все равно выходит хрипло и измученно. — Привет, Эш, ты как?       «Не болит ли у тебя в груди?» «Не появился ли у тебя такой же кашель как у меня?» Не начал ли случайно сплевывать лепестки цветов?» «Или, может, уже блюешь цветами как я?» — Нормально. Люк вот заставил меня смотреть очередное реалити, — Эштон смеется, а на фоне слышится возня и приглушенное возмущение Люка. Майкл слабо улыбается. — Передавай ему привет. Как он, кстати? Как его голос? — Тебе привет от Майки. Люк тебе тоже передает привет, — слышится шуршание ткани и звон посуды о стол. — Вроде получше. Выписанные лекарства помогают, хотя с утра все еще молчит по часу-два. Врач сказал, что это что-то вроде перенапряжения связок, — голос Эштона звучит скептично, и Майкл смутно вспоминает, что на обследование Люк ездил один. — Ты сам как? Звучишь хуево.       Майкл не знает рассмеяться ему или расплакаться, раз его подводит собственный голос. Он ставит телефон на громкую связь и задумчиво начинает растирать какую-то шишку на запястье. — Я скучаю, — жалобно тянет Майкл. Дешевая манипуляция и жалкий намек на то, что ему чертовски не хочется быть одному.       Эштон знает Майкла как свои пять пальцев, а потому со смешком произносит: — Мы с Люком как раз думали с кем сделать Эйфелеву башню. Приезжай, поможешь.       Майкл громко смеется и впивается ногтями в шишку слишком сильно. Острая боль пронзает руку, что-то склизкое начинает стекать вниз, и смех сменяется испуганным воплем. — Майки? Ты в порядке? — словно сквозь пелену доносится взволнованный голос Эштона.       Майкл шмыгает носом и что-то мычит. Слезы стекают по щекам, пока Майкл прижимает раненную руку к груди, баюкая ее. Он не сразу вспоминает как дышать, чтобы ответить Эштону. — Да… Руку порезал просто, — хрипит Майкл, нервно облизывая губы, и тут же меняет тему. — Я приеду к вам через час, окей? — Хорошо, Майки, ждем. И обработай руку как следует, договорились? — Как скажешь, мам, — язвит Майкл и сбрасывает звонок.       Он видит кровь на полу и на собственных домашних штанах, но руку от груди отрывает не сразу. Страшно. Как будто кровь и появившаяся непонятно каким образом рана волшебным образом исчезнут.       Когда Майкл все же смотрит на свое запястье, то чувствует липкий ужас.       Из его запястья растет гладкий конусообразный бутон ириса с темно-фиолетовыми лепестками, выглядывающими из зеленых чашелистиков. Кровь продолжает стекать по руке, и Майкл не придумывает ничего лучше, чем выдернуть бутон. Это чертовски больно, и Майкл рад, что у него есть собственный дом, где он может хоть голос сорвать от крика.       Майкл не убирает за собой ванную комнату, оставляет мелкие лужицы крови засыхать на полу, а цветы вянуть. Он разберется с этим позже. Если, конечно, доживет.       Рядом с Эштоном и Люком действительно оказывается легче. Мысли не разъедают мозг так настойчиво, да и Майкл блюет реже. Зато теперь его вены местами взбухли, обещая, что скоро там прорастут новые цветы.       Эштон и Люк искренне рады его компании. Они не выгоняют Майкла, а наоборот настаивают на том, чтобы тот остался подольше с ними. Майкл остается до начала последней ветки тура. Калум присоединяется к ним в последние четыре дня, и это самые спокойные и счастливые четыре дня в жизни Майкла за последний месяц.

***

      Это напоминает головоломку, в существовании которой еще нужно убедиться. Если у Люка и Калума ханахаки, то кто стал причиной? Не переносчиком заразы, — им был сам Майкл, большое спасибо, — а именно причиной неразделенной любви?       Если у Калума с вероятностью в девяносто девять процентов это Люк или Эштон, то у Люка им может быть кто угодно. Наверное, будет хорошо если этим человеком окажется Калум, тогда шанс взаимности пятьдесят процентов у обоих. Себя Майкл в этом уравнении не видит. Во-первых, если бы Люк столько лет безответно любил Майкла, то они бы рано или поздно сошлись. Да и сомнения Калума насчет своей ориентации появились после того, как Эштон и Люк сошлись.       Болен ли Эштон, Майкл пока не понимает, но надеется, что нет.       Это сложно. Майкл сам путается в своих домыслах и догадках. Иногда ему кажется, что все это чертовски глупо, что это просто предсмертная горячка.       До конца тура остается всего десять концертов. Майкл почти что справился. Его рассеянный взгляд скользит по команде, ожидающей очередной самолет, Эштону, листающему ленту в телефоне, и Калуму, уснувшего у того на коленях. Майкл сминает салфетку в комок, кидает ее в Эштона и прочищает горло. — Где Люк? — спрашивает Майкл, когда Эштон обращает на него внимание. — Кажется, пошел кофе покупать, — неуверенно тянет Эштон.       Майкл хмурится. Его взгляд скользит по уставшему лицу Эштона, по тому, как механически он перебирает пряди Калума. Майкл чувствует себя чертовским одиноким, смотря на них. Он потирает глаза, убеждает себя, что ему просто скучно, и встает с места. — Пойду поищу его.       Эштон кивает и возвращает потерянный взгляд на экран телефона. Майклу чертовски хочется его поцеловать. Если бы Эштон его любил, то наверняка бы счастливо улыбнулся и озабоченные морщинки на его лбу разгладились. Майкл поправляет рукав кофты, чувствуя, как под кожей, прорастая, зашевелились цветы.       Здание аэропорта большое. В нем легко потеряться, но у Майкла есть два преимущества. Первое — его высокий рот. Второе — высокий рост Люка. Майкл находит Люка спустя тринадцать минут поисков. Тот, сгорбившись, идет быстро в сторону туалетов. Майкл хмурится и идет следом.       Он теряет Люка из виду, когда тот поворачивает в сторону уборных. Видимо, зашел в одну из кабинок. Его нет чертовски долго, и Майкл чувствует себя поехавшим. Караулить друга, потому что тот долго справляет нужду? Отлично. Просто замечательно. Может быть его подозрительность на ровном месте — плата за то, что он до сих пор жив?       Майкл изучает взглядом мыски своих кроссовок, когда на его плечо опускается рука Люка. Майкл вздрагивает и поднимает голову. Люк выглядит плохо. Черная краска почти вымылась с волос, оставляя их странного коричневого оттенка. Под голубыми глазами пролегли тени, а губы недовольно поджаты.       Люк что-то спрашивает, но Майкл не слышит. Кровь стучит в ушах слишком громко, а привкус горечи во рту увеличивается. Майкла вот-вот скрутит пополам то ли от цветов в его бренном теле, то ли от того, что он видит. На воротник кофты Люка прилип лепесток. Нежного розового оттенка, маленький и острый. Майкл гулко сглатывает, потому что он не знает от какого цветка этот лепесток. — Что? У меня кофта грязная? — непонимающе бормочет Люк, касаясь пальцами воротника. Он дотрагивается до лепестка и замирает в ужасе.       Это гребанный цирк. Они в гребанном туалете гребанного аэропорта гребанной Аделаиды стоят и смотрят друг на друга в чистом ужасе, потому что Майкл узнал о смертельной болезни Люка, которую тот так тщательно скрывал, не зная, что заразил его именно Майкл.       Майкл хватает Люка за запястье резко, сильно, словно боится, что тот сбежит. Люк вздрагивает, а его лицо искажается в чем-то среднем между слезами и криком. — Идем, — хрипло бормочет Майкл и тянет Люка на выход.       Людей чертовски много, и Майкл абсолютно не понимает, где можно найти уединение. В конце концов зал ожидания одного из гейтов оказывается почти что пустым, и Майкл прижимает Люка спиной к колонне, чтобы тот не сбежал и их было не слишком хорошо видно. — Кто он? — хрипло спрашивает Майкл.       Майкл сжимает плечи Люка слишком сильно не потому, что злится или чертовски напуган, хотя это тоже есть, а потому что боится, что Люк сбежит, не даст Майклу ответов, не позволит помочь. — Это не то, что ты подумал, — Люк почти что кричит и пытается скинуть руки Майкла. Слабо, больше для вида.       В глазах Люка слезы, и Майклу кажется, что он тоже вот-вот разревется. Он абсолютно не знает, что нужно делать. Наверное, сначала успокоить Люка, узнать имя, а потом набить этому кому-то лицо, пока Майкл еще может. Майкл смотрит на Люка долго, а потом медленно разжимает пальцы и делает шаг назад. Люк удивленно замирает и шмыгает носом.       Майкл нервно смеется и тут же кусает губу до побелевшей кожи. Если он даст волю эмоциям, то упустит Люка, возможность его разговорить и, возможно, что-то исправить. Пальцы Майкла дрожат, когда он закатывает рукав свитшота, открывая вид на окровавленные, местами вздувшиеся, бинты на своих руках. Люк тиха ахает и делает маленький шаг вперед.       Пальцы Люка замирают недалеко от руки Майкла, словно он боится ранить прикосновением. Майкл разматывает бинты быстро, уверенно, потому что места, где проросли цветы, почти ни на минуту не перестают кровить. Обе его руки — чертовы клумбы, где проросли мелкие кустовые белые и нежно-розовые розы, где цветут подсолнухи, которым Майкл поотрывал все лепестки, потому что их бутоны слишком крупные и не помещаются под бинт, и разноцветные, вкусно пахнущие ирисы, перекрывающие своим ароматом запах разложения. — Это я тебя заразил. Прости, — тихо бормочет Майкл, стыдливо опуская голову.       Ему стыдно не за то, что цветы разные, не за то, что вот-вот умрет, не за то, что оставит группу без гитариста, а за то, что по его глупости Люк оказался заражен. Майклу следовало удалить цветы вместе с чувствами сразу, а не трусливо ныть, что нет смысла жить без любви. — Майки, — голос Люка дрожит, когда он нежно обхватывает запястье Майкла. — Можно? — Да.       Майкл завороженно наблюдает, как Люк касается пальцами изуродованных подсолнухов, мелких шипов роз и изящных лепестков ириса. Это больно, неприятно, но Майклу все равно. Он прижимается лбом ко лбу Люка и прикрывает глаза. — Кто? — повторяет волнующий его вопрос Майкл. — Кого означает твой цветок? — Цветок? — непонимающе бормочет Люк, отрываясь от окровавленной руки Майкла. — У меня несколько цветов, как и у тебя.       Майкл удивленно приподнимает бровь. Люк выглядит сбитым с толку, и Майкл надеется, что его предположение окажется неверным. — Каждый вид цветка означает определенного человека, — поясняет Майкл и делает шаг назад, чтобы замотать руку, пока он все тут не испачкал. Люк выглядит так, будто Майкл открыл ему Америку. — Только не говори мне, что ты ни черта не узнал о своей смертельной болезни. — Я прочитал, что от нее лечение только операция и взаимность и, ну, я пролетал с обоими вариантами. Так что, ну, зачем пугать себя еще больше? Все равно умру, — смущенно бормочет Люк, очаровательно краснея. — Блять, Люк, — Майкл нервно смеется и потирает лицо. — Ты хоть понял, что потеря голоса — побочка от ханахаки? — Я не настолько тупой, — обиженно дует губы и складывает руки на груди Люк. — Я чувствовал, как цветы, ну, обвивают связки?       Майкл кивает. Человек никогда не поймет, где в его теле находятся какие органы. Но когда в организме паразит, пускай и такой красивый, то поневоле начинаешь чувствовать, как он разбредается по всему телу, поражая те или иные органы. Майкл одергивает рукав и готовится повторить свой вопрос, как Люк его опережает. — Почему эта хуйня проросла сквозь кожу? Это же, ну, прям пиздецки плохо, да? Ты скоро умрешь? — частит Люк, и Майкл успокаивающе обхватывает его лицо ладонями, заставляя посмотреть в свои глаза. — Я спросил первый, — Майкл знает, что это детское поведение, но говорить о том, что ему осталось дай бог пара недель, он не собирается. — Кого означают твои цветы? — Не знаю, — спустя время отвечает Люк, но Майкл видит по его глазам, что это ложь. — Но у меня их меньше, чем у тебя. Только георгины и подсолнухи.       Майкл чувствует, как сжимается грудь. Он поджимает губы и старается подавить растущую тошноту. Замечательно. В дружеском бинго у них совпал один пункт. Влюбиться в Калума. Ах нет, даже два. Еще влюбиться в Эштона. Просто Майкл чертовски везучий, что из них двоих взаимность получил только Люк. — Подсолнух — это Калум, — тихо отзывается Майкл, потирая глаза. — А георгины не знаю. У меня нет георгинов. — Я заметил, — фыркает Люк и закатывает глаза. — Тогда кто ирисы и роза? Скажешь ты, скажу я.       Майкл бросает на Люка тяжелый взгляд. Ему чертовски хочется получить взаимность, да и рискнуть, когда смерть уже дышит в затылок, не так страшно. Только как будет дальше жить Люк, зная, что угробил своего друга? С грузом вины?       В любом случае, Люк уже болен. Им обоим нечего терять. Майкл делает глубокий вдох и жмурится. — Ирисы — Эштон, розы — ты.       Повисает долгая удушливая тишина, но Майкл так и не осмеливается открыть глаза, пока Люк не произносит: — Георгины означают тебя.       Майкл распахивает глаза и смотрит на Люка как на восьмое чудо света. Тот стоит смущенный, но решительный. Майкл отчего-то не чувствует схожей уверенности. Голова кружится, не успевая регистрировать каждый новый отвалившийся осколок устоявшейся картинки его мировоззрения.       Люк. Его. Любит.       Люк, которого Майкл любит с подростковых лет. Люк, за которым Майкл готов отправиться на другой конец света. Милый, очаровательный Люк, который влюбляет в себя всех, тоже любит его, неудачника-Майкла? Звучит как что-то… невозможное. Как чья-то злая шутка. — Как… Как долго?.. Как долго ты меня любишь? — хрипит Майкл, с трудом подбирая слова. — Думаю, как только увидел тебя.       Майкл смеется слишком разбито для человека, получившего долгожданную взаимность. Он прячет лицо в ладонях и чувствует на них влагу. Майкл и не заметил, как начал плакать. Они потратили более десяти лет на танцы вокруг друг друга, чтобы узнать о взаимности на пороге смерти. Замечательно.       Майкл всхлипывает. Люк получил от него взаимность. Непрямую, но косвенную и чертовски понятную. Но понятна ли эта взаимность для цветов? Или какое им нужно подтверждение? Спасет ли взаимность Майкла Люка, если тот тоже влюблен в Калума?       Майкл чувствует, как голова пухнет и начинает болеть. Слишком много мыслей и новостей для его вымотанного состояния. Люк подходит ближе и обнимает так крепко, что у Майкла сбивается дыхание. Майкл сжимается в его руках, комкая злосчастную кофту. Они стоят так долго, пока Майклу не становится дышать чуть проще. Майкл отстраняется, стараясь не смотреть на мокрое пятно на кофте Люка, и замечает, что щеки Люка тоже мокрые. Майкл обхватывает его лицо ладонями, стирает соленые дорожки слез. — Что будем теперь делать? — тихо спрашивает Люк. Майкл пожимает плечами. — Я… Я не называл ваших имен, но… мы говорили с Эштоном о полиамории. Он… был не против. Может… Может, ты поговоришь с ним и… ирисы исчезнут?       В голосе Люка надежда. В животе Майкла — животный страх. Он поджимает губы и отрицательно мотает головой. Нет. Ни за что. Слишком много придется рассказывать, пояснять. Да и без Калума… Это будет ощущаться неправильно, плюс не решит проблему подсолнухов. Если исповедоваться перед смертью, то перед всеми.       Майкл делает глубокий вдох и старается найти хоть толику той решимости, что есть у Люка. — Хорошо. Но ты тоже расскажешь о своем ханахаки. И не только Эштону, но и Калуму, договорились?       Люк медлит, но кивает. Майкл чувствует, что дышать становится чуть проще. Если Майкл угадал с Люком, то и с Калумом тоже будет прав, верно? Тем более, если с Люком Майкл не был уверен, что причина болезни кто-то из их четверки друзей, то с Калумом таких сомнений нет. Может, в конце концов, они все будут счастливы вместе? Майклу же никто не мешает немножко помечтать.       Майкл отстраняется и неуверенно переплетает свои пальцы с пальцами Люка. К ужасу и усталости примешиваются мутное облегчение и робкая любовь. Люк ободряюще ему улыбается и игриво склоняет голову набок. — Я люблю тебя, — слова Люка звучат нежно и трепетно, и Майкл тонет в них, как в самом мягком матрасе. — Так давно хотел это сказать.       Майкл улыбается так широко, что болят щеки. Он чувствует себя счастливым, когда шепчет ответное: «Я тоже тебя люблю», а потом разворачивается и, сжимая ладонь Люка в своей, тянет его к ждущим их ребятам.       Люка хочется поцеловать чертовски сильно, но технически тот пока что до сих пор парень одного только Эштона, а дружеские границы Майкл уважать умеет.

***

      Люк появляется у двери номера Майкла на следующий день с громким настойчивым стуком. У них свободный день в Бангкоке, и Майкл чертовски за это благодарен. Ночь выдалась ужасной. Он успел поспать всего три часа, а потом его рвало, наверное, столько же. Хуже всего, что на его стадии болезни цветы распространяются по кровяному руслу по всему организму, и Майкл, дополнительно к рвоте, мучался от ломоты в каждой клеточке своего тела. Он чувствовал себя наркоманом, у которого закончилась дурь и началась ломка, и это было ужасное ощущение.       Люк, судя по всему, пережил нечто подобное. Он выглядит посвежее Майкла, но было заметно, что тоже провел всю ночь, избавляясь от георгинов. Майкл делает шаг назад и пропускает Люка внутрь. Тот внимательно осматривает и номер, и Майкла, задерживая взгляд на спрятанных под рубашкой руках, и протягивает Майклу какую-то местную выпечку и стакан кофе. — Спасибо.       Есть не хочется, но Майкл — взрослый мальчик. Он знает, что его истощенному организму нужны силы. Тесто сладкое, со странным привкусом, без начинки. Они сидят рядом, бок о бок, молча. Майкл чувствует странную неловкость, но в голову не приходит ничего что бы Майкл хотел сейчас обсудить. — Как… Как вышли розы из твоих рук? — первым нарушает тишину Люк.       Он поворачивается к Майклу и осторожно берет его за руку. Оглаживает большим пальцем внешнюю сторону ладони. Люк звучит встревоженно, робко и неуверенно. Майкл закусывает губу, чтобы сдержать глупую счастливую улыбку.       Люк вел себя так же с Эштоном, когда те начали встречаться. Значит, он и правда любит Майкла. Любит Майкла, Эштона и Калума так же сильно, как Майкл любит Люка, Эштона и Калума.       Майклу хочется остаться в этом моменте навсегда. Его тело становится воздушным, переполненным любовью и нежностью. Ему хочется выцеловывать каждый сантиметр кожи Люка, доказывать тому, что тот любим, нужен и чертовски красив.       Вместо этого Майкл прижимается лбом к виску Люка и старается держать себя в руках. — Они засохли, а потом мне пришлось вытаскивать их, как червей из земли после дождя, — делится Майкл шепотом, словно рассказывает страшный секрет. — Фу, — кривит нос Люк и пихает Майкла под ребра. — Я могу их обработать? — Тут нет аптечки. Я облазил весь номер, если что. Нужно сходить за антисептиком и новыми бинтами. — Я позвоню Эштону, — твердо говорит Люк, и Майкл знает этот тон. — Лучше Калуму. Он вряд ли захочет придушить меня за то, что я запустил это до такой стадии, — с сомнением тянет Майкл. — Расстрою тебя. Они вместе куда-то ушли с утра, — Люк показывает язык, набирает сообщение, а потом вновь становится серьезным. — В конце концов, если бы ты не поймал меня с поличным, то кто знает, чем бы все закончилось, — Люк издает странный звук, подозрительно похожий на всхлип, и утыкается Майклу в плечо. — Я полночи прорыдал, потому что, ну, блять… Вдруг бы ты умер?       Майкл вздрагивает. Зацикленный на мысли, что он умрет первым, он как-то не думал, что было бы забери болезнь Люка или Калума первее? Майкл оказался на удивление крепким, раз он болеет уже почти год, но сколько болеет Люк? Как далеко зашла его болезнь? А как ситуация обстоит у Калума, если тот тоже болен? — Ты все еще можешь умереть, — вдруг продолжает Люк и тихо всхлипывает. — Вдруг Эштон или Калум не любят тебя? — Ты сам-то в это веришь? — хрипит Майкл, чувствуя, как к горлу подкатывают цветы, — Как можно меня не любить?       Это глупая шутка. Больше для отвлечения себя, чем Люка. Майкл не сможет сейчас оказать Люку достойную поддержку, когда сам на волоске от нервного срыва, так что лучше перевести тему и рассмешить, отвлечь. Тем более, все решится вот-вот.       Калум и Эштон появляются минут через тридцать. Эштон выглядит угрожающе серьезным. Калум следует за ним молчаливой, хмурой тенью. У них бы отлично получилось сыграть плохого и хорошего копа. Майкл сжимается и спрашивает, как они прогулялись. Эштон отвечает что-то про невыносимую жару.       Разговор ради разговора. Напряженный, готовый рвануть замедленной бомбой. Эштон ставит стул спинкой вперед и седлает его. Калум опускается у его ног. Люк садится в изголовье кровати, прижав колени к груди. Майкл садится рядом. Они словно разбились на две команды и сейчас начнется кровавое противостояние.       Майкл прочищает горло, нервно проводит пальцами по волосам и оглядывается на Люка. Тот поддерживающе улыбается, хотя весь его вид показывает, что Люк хочет быть в любом другом месте, кроме этого. — Тот мой кашель, — начинает осторожно Майкл, бегая взглядом с Эштона на Калума и обратно.       Майкл пытается считать реакцию. Калум весь подбирается: садится ровнее, взгляд становится тревожным и серьезным, а выражение лица — заинтересованным. У Эштона играют желваки, и он явно сохраняет спокойствие из последних сил. — Это ханахаки, да? — скорее утвердительно, чем вопросительно произносит Эштон, и Майкл замирает. — Я так и думал, — Эштон дает слабину на минуту: мычит устало и как-то разочарованно, утыкается лбом в сложенные на спинке стула руки, а потом вновь хмуро смотрит на Майкла. — Рассказывай. — Не знаю, где заразился, но это началось, эм, зимой? Мне кажется да, зимой, в январе. Сначала кашель, давление в груди, а потом первые лепестки. Я еще догадался не сразу. К началу тура я уже был болен. Эм, ханахаки развивалась долго. Ну, — Майкл замолкает и бросает взгляд на Люка. Искал ли тот информацию о болезни после того разговора в аэропорту или нет? — Есть же типа три стадии. Первая, похожая на простуду, вторая с лепестками и третья, когда появляются бутоны и цветы начинают паразитировать и в других системах организма, кроме дыхательной. У меня долго не было бутонов, только лепестки, наверное, поэтому я все еще… живой. — Это предсмертное покаяние? — грубо спрашивает Калум, и Майкл прикусывает губу. — Цветы сквозь тебя проросли, верно? Поэтому тебе и нужно это.       Калум встает резко, и даже Эштон удивленно поднимает на него взгляд. Калум кидает пакет на кровать, подходит к Майклу и требовательно протягивает руку к его запястью. Глаза Калума влажные, а губы поджаты. Майклу становится чертовски стыдно, что он стал причиной слез любимого человека. Он медленно закатывает рукава и показывает руки Калуму.       Где-то сбоку матерится Люк и, Майкл замечает это краем глаза, резко отворачивается. Эштон медленно встает и подходит ближе. Движения Калума резкие, но осторожные, когда он молча начинает развязывать бинты. — Ты знал, что ханахаки заразное? — задумчиво спрашивает Эштон и, пока Калум занимается правой рукой Майкла, берет его левую и начинает повторять те же манипуляции. — Люк, сходи, пожалуйста, принеси смоченные холодной водой полотенца. Нам надо обработать раны. — Я не думал, что заражу вас, — стыдливо бормочет Майкл. Эштон насмешливо хмыкает. — Ты вырвал часть цветов? — Калум хмурится, наклоняется ближе и рассматривает открытые раны. — Нет, — качает головой Майкл и отводит взгляд. Смотреть на свои изуродованные руки тяжело. — Сейчас будет щипать, — предупреждает Эштон, когда возвращается Люк с полотенцами.       Майкл кивает, стискивает зубы, а потом решает отвлечь себя продолжением рассказа. Они все нуждаются в объяснениях и, наверное, чертовски долгом разговоре. — Первые появились подсолнухи. Прости, Калум, но я чертовски ревновал тебя к Лауре. Я бы, наверное, даже не понял, что это не по-дружески, если бы не цветы, — в голосе Майкла сквозит горечь, а пальцы Калума впиваются в израненную кожу слишком сильно. Потом наверняка останутся синяки.       Майкл шумно втягивает носом воздух и продолжает: — Потом были розы. Люк начал встречаться с Эштоном, и я все еще нахожу это странным, но я не ревновал. Мне скорее было чертовски грустно, что ты, Люки, заметил только Эштона. Ирисы появились последними. Я слишком… много рассуждал о тебе, Эш, и Люке.       Майкл надеется, что он слишком бледен и слаб даже для еле заметного румянца. Он обязательно расскажет об этом подробнее, но не сейчас. Обстановка не та, да и Майклу не хочется встретить возможный отказ так унизительно.       Эштон и Калум молчат долго. Майкл чувствует себя дискомфортно, но понимает, что им нужно время. Они заканчивают обрабатывать руки Майкла, и Эштон наконец спрашивает: — Где розы? — Майкл поймал меня вчера, — внезапно произносит до этого молчавший Люк. Калум и Эштон синхронно поворачивают к нему головы. Калум хмурится, Эштон выглядит неудивленным, а Люк стыдливо сжимает ладони коленями. — Эм, я думаю это началось где-то в середине Американской ветки тура? Я тоже, эм, много думал… Я люблю тебя, Эш. Так же сильно, как Майки и Кала, просто… Я столько лет был влюблен в Майкла. И Калум… Я всегда находил его симпатичным. Как и тебя. Я не мог определиться, поэтому решил, что просто дружеские чувства такие странные, а потом ты, Эш, начал уделять мне знаки внимания, мы начали встречаться, и я начал думать о том, что было бы будь это я и Майкл? Я и Калум? Я, ты и Майкл? Я, ты и Калум? Я, Майкл и Калум? Пока не понял, что самым лучшим и недосягаемым вариантом будет мы все вместе вчетвером.       Люк затихает, и Майкл подхватывает его слова, позволяя тому выдохнуть после пристального внимания. — Я выблевал свои розы сегодня ночью, а засохшие ростки выдернул из рук. Это было больно, но не сложно. Люк же избавился от георгинов.       Калум молча встает и качает головой. — Мне нужно пятнадцать минут, — он говорит хрипло, отрешенно, словно мыслями не здесь. Разворачивается и резко выходит из номера.       Майкл переводит взгляд на Эштона. Тот не выглядит таким шокированным и потерянным, скорее даже довольным. Майкл, правда, не понимает чем. — Подождем Калума, — произносит вслух Эштон то, с чем они все молчаливо согласны.       Тишина сначала неловкая, напряженная. Потом Люк тянет Майкла на себя, и тот устало откидывается на мягкое, теплое тело. Эштон, до этого гипнотизировавший ножку кровати, поднимает на них взгляд. — Вы вообще спали? — Я начал блевать гребанными георгинами, как только перешагнул порог номера, — жалуется Люк. Майкл сдерживает смешок, а Эштон фыркает.       Дышать становится проще. Напряжение медленно растворяется, сменяясь робким комфортом и безопасностью. Майкл почти решается позвать Эштона присоединится к нему и Люку, а не сидеть на неудобном стуле, как возвращается Калум. — Ирисы и розы были первыми. Я чертовски ревновал вас друг к другу, пока не понял, что хочу быть с вами двумя одновременно. Мне это казалось странным, но я думал, что это какая-то херня, связанная с тем, что полиамория порицается и подобным навязанным обществом бредом. В августе я понял, что мне не хватало в нас троих Майкла.       Калум стоит около двери. Недовольный, с напряженными плечами и колючим взглядом. У Майкла замирает сердце. Его мозг перегружен, не в силах обработать информацию до конца, но, эй, подождите, ему только что ответил взаимностью Калум? Калум, который был соулмейтом Майкла с того дня, как они встретились? Калум, с которым Майкл делил все самые страшные секреты, с которым сбегал сначала с уроков, а потом от взрослых проблем в объятия друг друга?       Майкл чувствует себя одурманенным. У Калума уже почти все карты на руках. Все карты, кроме Эштона. Майкл чувствует головокружительное волнение и слышит стучащее в ушах сердце.       Он с трудом отрывает взгляд от Калума и смотрит на последнего человека в их комнате. Эштон. Им всем не хватает Эштона. Без его признания все будет неполноценным. Им словно снова по четырнадцать, и они ищут барабанщика в свою группу. Их последний кусочек пазла. — Я догадывался обо всем, — задумчиво тянет Эштон. Он склоняет голову набок, а глаза его искрятся весельем. Его забавляет тот факт, что все ждут от него ответа. Ответа, который сам Эштон давным-давно знает. — У меня просто не было доказательств. А подойти к кому-то из вас и сказать: «Хей, ты не болен смертельной болезнью по причине влюбленности в меня? А может в нашего общего друга?» немного безумно. Поэтому я ждал.       Эштон замолкает, нервно потирает шею и вновь смеется, неверяще качая головой. — Я заболел в сентябре. Люк со своей… Полиаморной историей сдвинул что-то во мне. Тоже заставил задуматься. Он был так чертовски очевиден, когда пытался не называть ваших имен. Георгины, а на следующий день подсолнухи.       Губы Майкла дергаются. Ему хочется улыбнуться широко-широко, но его разум переживает коллапс. Слишком много информации. Может, ему бредится, что Эштон тоже ответил взаимностью? Свободолюбивый, харизматичный и трудолюбивый Эштон, перед которым открыты все двери, вновь выбрал их троих.       Голова Майкла кружится от мыслей, заполонивших его разум. Ему нужна передышка. Все это происходит не с ним. Боже, он еще не свыкся с тем фактом, что Люк накануне ответил ему взаимностью, что говорить о Калуме и Эштоне? Все происходящее — простая предсмертная агония.       Вчетвером они молчат долго. Майкл сжимает ладонь Люка в своей слишком сильно. Люк — единственный якорь Майкла в этой безумной реальности. Происходящее кажется сладким сном, сказкой, агонией мозга или раем, если Майкл все же умер.       Последнее, на что рассчитывал Майкл, узнав о болезни, была взаимность. Он слишком долго жил отвергнутый Люком, не понимающий своих чувств к Калуму и Эштону. Но теперь Майкл здесь, в крепких объятиях Люка, рядом счастливо улыбающийся Эштон и все еще растерянный Калум. — Идиоты, — Калум отмирает первым.       Он шмыгает носом, преодолевает расстояние от двери до кровати в пару длинных шагов и падает прямо на Майкла. Погребенный под двумя телами, Люк что-то пищит, но Майклу плевать. В его руках Калум. Живой, дрожащий, плачущий.       Майкл сжимает его в объятиях крепко и машинально отмечает, что Люк тоже впивается пальцами в футболку Калума. Эштон ложится рядом, закидывает на Калума руку. Его дыхание щекочет шею Майкла, который чувствует себя чертовски счастливым.       Они держатся друг за друга крепко. Одни против всего мира. Так было, есть и будет всегда.       Им еще многое предстоит обсудить, рассказать, свыкнуться с новой действительностью и новым статусом их отношений, но они со всем справятся. Всегда же справлялись.