Послесловие

— Наш бравый командир снова онлайн. Приветствую. Знакомый голос выстилает сенсорные системы относительным, но терпимым напряжением, проводится и анализируется без сбоев. Оптика активируется следом, но изображение размытое, затемнённое по краям, а по центру визуализируются светлый фейсплейт и тёмный шлем. — Персептор? — откалибровав вокалайзер, удаётся произнести Спрингеру. — Не узнал? — безмятежно, как всегда, отзывается его корабельный учёный и по совместительству медик на полставки. — Не мне во время нашей последней миссии отодрал лицевую Оверлорд. — Зрение проясняется, и Спрингер видит, как Персептор изучает показания приборов жизнеобеспечения. — Ты очень старался умереть. — Я цеплялся за смерть всеми руками и ногами, но жизнь, как всегда, оказалась сильнее. — Мозговой модуль успешно обрабатывает и посылает сигналы в сервоприводы, и Спрингер приподнимается на ремонтной платформе, удерживая корпус в вертикальном положении почти без усилий. В прошлый раз, когда он очнулся здесь, его локтевые шарниры были разбиты в хлам, и он оставался в сознании, пока Персептор несколько джооров устанавливал ему новые и залатывал повреждения попроще. — Приятно вернуться на старое место? — Не буду лукавить. И лгать тебе не испытываю желания. — Персептор отсоединяет от портов Спрингера топливные шланги, удостоверившись, что уровень его энергона приемлем. — Отстреливать головы десептиконам последнее время мне нравится больше. Но когда тебя, отключившегося, подняли на борт и вручили мне со словами: «Держи, развлекайся» мне не было шансов отвертеться. Спрингер тихо усмехается себе под нос. Воспоминания прошедших орнов заселяют блоки памяти, и он отмахивается от большинства по многолетней привычке, держа в голове главное — сосредоточиться лишь на непосредственно важных. — И я — худший случай? — уточняет он, глядя Персептору в окуляр. — Из оставшихся — да, — ровно отвечает тот. Не смотрит в ответ, сосредоточенный занесением медицинского отчёта в компьютер. — Новички... — тихо произносит Спрингер. — Мне жаль, — несколько нанокликов тишины спустя говорит Персептор. Их фокусы пересекаются. — Если тебя это утешит — их жертвы не было напрасны. — Все пленники. — Воспоминания. Воспоминания давят. — Неужели никого..? — Ты был там. Ты его слышал. — А Эквитас? Скажи мне, что хотя бы не всё было напрасно? — С этим всё прошло хорошо, — спокойно отвечает Персептор. — Мы сохранили данные и передали их Магнусу. Миссию можно считать... почти успешной. Почти. Его не было с ними несколько орбитальных циклов. И он должен знать. — Импактор..? — выдавливает Спрингер. — Улетел. Позаботившись о том, чтобы Оверлорд больше не смог причинить никому вреда, он и Газзл отправились своей дорогой. Никто не стал ему препятствовать. Спрингер долго молчит, смотрит перед собой. Почти без сил отбиваться от изображений из недавнего прошлого на HUD, он едва не отключается от настоящего, но Персептор возвращает его в реальность. — Фортресс Максимус выжил. Единственный из пленников, но нам удалось его вытащить. Он в крайне тяжёлом состоянии, никто не даёт гарантий, но... если мыслить позитивно... Позитивно. — Спасибо, — из всех слов, крутящихся на кончике глоссы, он выдаёт лишь одно. Просто и без эмоций. ° ° ° — Рад, что ты пришёл в себя. Как бы чудесны ни были мои навыки руководить экипажем, я не испытываю сожаления, возвращая эту роль тебе. — Не переживай, я от неё не отмахиваюсь. Был беспорядок? — Беспорядок это то, чем рэкеры живут, — подмечает Кап, стоя в дверях каюты Спрингера и наблюдая, как он перебирает своё снаряжение. — Тебя что-то беспокоит, парень. — Всех нас что-то беспокоит, — реагирует Спрингер. — Даже таких безэмоциональных и хладнокровных на вид, как Персептор. А меня и подавно. — Ты знаешь, что я имею в виду, так что прекращай юлить и выкладывай, — как всегда безапелляционно рубит Кап, не оставляя места возражениям. Спрингер не собирался возражать. Он лишь думал, какой манёвр выйдет наиболее... бесстрастным. — Он сказал что-нибудь? — Выпрямляется, смотрит с нажимом, почти в упор. — Перед тем, как уйти. Хоть что-нибудь? — Понятно. — С выражением меха, чьи ожидания оправдались ровно так, как он представлял, Кап опирается о дверь спиной и взирает на него испытующе. — Он не ненавидит тебя. Это очевидно. — Я не думаю, что он простил меня. — Спрингер сжимает бластер в руках, переводит на него взгляд. Разжимает и ставит в оружейную галерею. — Всё равно нет. — Он буквально занёс тебя, едва функционирующего, на борт на своих руках. Многое произошло между вами, но... Шарк, Спрингер, я думаю, он тебя понял. – Я тоже думаю, что понял его, — тихо говорит Спрингер. — Делает ли это ситуацию лучше? — Это то, что тебя так гложет? Именно это не давало тебе покоя эти солциклы? То, что он не может простить тебя? — Дело не только в этом. Да, мне было, мягко говоря, неприятно жить с мыслями о том, что он сделал, тем более теперь, когда я знаю, куда именно он попал и что с ним случилось. Но... на самом деле... Воспоминания. Они окружают со всех сторон, загоняют в угол, их руки сжимают ружья и копья, а он безоружен и не видит света за их тёмными силуэтами. Есть вещи, о которых не говорят вслух. Вещи, которые копят в голове и носят с тяжестью в искре десятилетиями, столетиями — возможно, весь актив. Иногда мысли ненадолго затихают, оставляя в покое, иногда занимают разум от края до края, не оставляя возможности забыть хоть на мгновение. И Спрингер веками копил и носил их тоже, а они становились крупнее, могущественнее, давили сильнее, уходили реже, задерживались на дольше. Он всегда оставался с ними наедине — как и все. Как и все, кто проходит через те же дебри. — Это не главное. Кап глядит задумчиво, руки скрестив на грудной панели, дентами постукивая по ки-гаре. В его неприкрашенной грубости и манере рвать во всём напролом Спрингер всегда находил утешение и наставническое покровительство. Если и существует бот, которому нынешний командир имеющего самую неоднозначную репутацию отряда автоботов может позволить себе приоткрыть одну из тёмных дверец своей духовной темницы, то ему. Тем более, когда Импактора больше нет рядом. — Я слушаю, — произносит Кап голосом, в котором слышится и командирская твёрдость, и заместительская учтивость, и дружеская эмпатичность, пусть почти скрытая под остальным. Спрингер выпрямляется, смотрит в иллюминатор. Только из его каюты открывается вид на открытый космос, и он часто обнаруживает себя замершим в раздумьях перед ним. Так проще представить, что он разговаривает сам с собой. — Ты часто задумываешься над тем, зачем мы всё это делаем? — Я знаю, зачем мы всё это делаем, — с готовностью отвечает Кап. Спрингер может чувствовать датчиками, как он хмурится, но это не сбивает его с пути. — Я тоже думал, что знаю. Но чем дольше всё это тянется, тем больше я сомневаюсь. Перед ним, как на ладони, лежат тысячи солнечных систем, миллионы планет, каждая из которых уникальна. Каждая из которых хранит свою многовековую историю. Каждая из которых имеет право на существование. — Потому что это не заканчивается. Я не вижу конца, понимаешь? — Понимаю. Спрингер молчит, подбирая слова. Сложно конвертировать в термины и определения все неотформатированные потоки, все электрические вспышки, все сигналы живой искры. Но он хочет быть понятым. И он будет выражаться так, как необходимо — прямо и понятно. — Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что мои злость и разочарование были направлены не на Импактора. И даже не на его действия. А на то... что они для него означают. «Прямо, — настойчиво шепчет разум. — Скажи то, что вертится в процессоре, не прекращая». — На то, что я способен понять его. — Все мы понимаем, почему он это сделал, — не изменяя интонации, вставляет Кап. — Но это не изменяет того факта, что он поступил вразрез с прямым приказом и протоколом. Он посчитал, что имеет право переступить через закон... — Закон это не то, о чём я говорю, — перебивает Спрингер, когда ловит себя на том, что слышит его голосом свои же слова. — Закон со всеми его неровностями и переменными никак не меняет дело. Думаешь, я бы отнёсся к его поступку по-другому, будь он в рамках закона? — Пауза. — Я так не думаю. — И что же именно тебя так мучает? — уточняет Кап, пристально смотря ему в спину. — Меня мучает то, как просто он позволил себе так поступить. — Звёзды проносятся мимо, не успеешь обратить фокус на одну, десятки уже исчезают в бескрайней черноте. — Словно в этом не может быть ничего неправильного — просто взять и убить их всех. Меня мучает то, что... так и есть. Он затихает, готовый к возражению, уточнению, недоумению — чему-нибудь. Но Кап молчит. И Спрингер продолжает. — С каких пор мы стали относиться к убийствам так... равнодушно? Забудь про Импактора. Забудь про Эскадрон Икс. Возьми любое сражение. Любое противостояние, любого автобота и любого десептикона, направивших друг на друга пушки. Они жмут на спусковые крючки, не думая ни о чём, кроме: «Если я не убью его, он убьёт меня». Мы, они... Свои, чужие... Союзники, враги... Так просто разделить всех на две категории, бороться за одну и истреблять другую. Лишь бы не задумываться о корнях, лишь бы не вспоминать о том, что мы все произошли от одного Создателя. О том, что наши искры не отличаются. Когда-то мы были равны, были едины, а потом мы нацепили на себя отличительные знаки и объединились, чтобы биться против того, цвет знака которого отличается от нашего. И что мы получаем? Насилие. Разруху. Боль. Ненависть. Страдания. Не имеющую конца череду смертей. Нет разницы, чью сторону ты занимаешь, за чьи идеалы или принципы ты воюешь — все мы заканчиваем одинаково. — Разница есть, — возражает Кап. Спрингер слышит в его голосе готовое раскрыться недовольство, явственное несогласие. Он был готов к ним. — И ты, и я, и все прекрасно её видим. Ты забываешься. — К сожалению, я помню слишком много. — А мне кажется, Оверлорд отшиб тебе мозговой модуль, — практически гаркает Кап. — Как ты можешь позволять себе говорить такое? «Нет разницы»? Может, часть из нас и заканчивает одинаково, но в чём мы кардинально отличаемся, так это в том, за что мы боремся. И ты фрагово хорошо понимаешь это различие. — Я имею в виду не это. Я имею в виду... а имеет ли это значение по итогу? Ты думаешь, цивилизациям, которые пострадали из-за нашей войны, есть дело, за что каждый из нас борется? Думаешь, очередной уничтоженной нашими действиями планете есть дело до того, хорошие или плохие парни это сделали? Человеку есть дело, какой знак носил меха, чьи разборки привели к гибели его семьи? Их волнует не это. Потому что результат всегда один. Если тебе сделали больно, тебе будет больно, вне зависимости от того, с какими намерениями тебе причинили эту боль. И я мог это понять раньше. В конце концов, работая в службе безопасности, ты непосредственно сталкиваешься с её противоположностью. Но я всегда мог взвесить риски и жертвы, необходимые для достижения поставленной цели. Это было больно, но та боль... имела смысл. Она приводила к результату. А сейчас? Всё, что я вижу — это непрекращающаяся череда смертей, которая не приближает никого из нас ни к чему. Мы убиваем их, они убивают нас — и что мы получаем взамен? Новый повод кого-то убить. Раньше я считал убитых мной десептиконов. Не столько дань уважения тем, с кем я раньше жил в одном городе и с кем работал, сколько уважение к жизни как таковой. Символ того, что для меня убийство — не пустое автоматическое действие, не способное найти отражение в моей искре. Приходилось и считать убитых ими моих соратников. Сначала я перестал считать первых. Затем вторых. Потому что нет смысла пытаться сосчитать все звёзды на небе. А это всё... вошло в привычку. Это стало обыденностью, и именно это мучает меня больше всего. Мы делаем это, потому что «так нужно», потому что «другого выхода нет». «Потому что это война, а на войне убивают». Я прекрасно это знаю. Но всё равно это... это просто... не даёт мне покоя. Когда все смирились с этим как с данностью и непосредственностью, я раз за разом ловлю себя на мысли, что не могу. С каких пор для нас отнять жизнь это неотъемлемый пункт каждой миссии? С каких пор для нас смерть это глифы отчёта, создаваемого исключительно с экономической целью? С каких пор мы оправдываем свои действия некой великой целью, которую за миллионы солциклов так и не смогли достичь, и нет никакой гарантии, что достигнем когда-нибудь? — Никто не давал никаких гарантий, — встревает Кап. — Никогда. Да, мы сражаемся, потому что так «надо». Но это «надо» взято не с потолка. Никто из нас не получает удовольствия от происходящего. Всё, что происходит с нашим народом — трагедия, а не, как ты выразился, «непосредственность». Кому-то приходится это делать. Да, иногда, чтобы добиться мира, приходится объявлять войну. Да, иногда, чтобы отвоевать право на жизнь, приходится убивать. Если бы мы действительно были равны, а они были бы такими же, как мы, нам не пришлось бы это делать. Должно быть, ты забыл, кто из нас объявил себя новыми властителями мира путём пролития энергона. И как же иначе, по-твоему, мы должны были поступить? Сложить оружия и покорно принять свою участь, позволяя им уничтожать и завоёвывать дальше? — Мы принимаем в этом участие так же, как и они, — отвечает Спрингер. — Оказывая сопротивление, мы провоцируем больше насилия. Знаю, действие рождает противодействие. Но, повторюсь, какая разница, кто это начал, а кто продолжил? Неважно, какими намерениями мы прикрываемся, если наши действия зеркалят друг друга. Пока так происходит, конца не будет. — Что-то мне не нравится, на что ты намекаешь. — Голос Капа становится стальным и угрожающим, но Спрингера это не удивляет. И тем более не пугает. — Я не намекаю. Я говорю прямо. Мои слова ничего не изменят, и мои действия не прекратятся. Я просто пытаюсь сказать, что... Замешательство. Непредвиденная вспышка... чего? Уязвимости? — Я боюсь, Кап. Он затихает в ожидании. Пытается поймать его силуэт в отражении стекла, но видит лишь темноту с точечными вкраплениями чего-то более значимого, чем кажется на первый взгляд. Ждёт долго, но реакции так и не получает. — Я боюсь, что и для меня это станет таким же естественным. Потому что... а что тогда будет иметь значение? — Понимает, что вокодёр начинает сбоить неуместными эмоциями, и перезагружает его. — В тот момент, когда для меня убийство станет так же безразлично, как для них, чем я буду от них отличаться? За что мы боремся, если становимся такими же расчётливыми и хладнокровными, готовыми допускать миллионные жертвы во имя своих идеалов? Как мы можем говорить, что сражаемся за право на жизнь, если сами же её отнимаем? Я боюсь потерять своих близких. Я боюсь, что в список тех, кого я буду оплакивать до конца жизни, добавятся новые имена. Но ещё больше... больше всего на свете я боюсь, что на очередное известие о гибели своего товарища я подумаю: «Ну, ещё один». Тогда мне стоит в тот же миг выстрелить себе в голову, потому что дальнейшее существование не будет иметь никакого смысла. Он снова молчит, и Кап молчит тоже, а Спрингеру сложно сказать, что он думает на этот раз. Обычно его реакции легко предсказать, а сдерживаться он точно не будет, и заминка вводит в задумчивость. Он практически слышит его голосом: «Я в тебе разочарован» и стук закрывшейся двери. Он готов вновь остаться один, но вместо того слышит шаги в свою сторону и ощущает знакомый, но внезапный хлопок тяжёлой руки по плечу. — Я понимаю, — произносит Кап другим голосом. Много же времени ему требуется, чтобы сбавить пыл. — На самом деле, ожидаемо, что и ты это испытываешь. Каждый достойный командир так или иначе проходит через моральные терзания за свою команду. Переживать из-за гибели своих подчинённых это нормально, и плевать, рэкер ты или нет. Главное не позволять этим переживаниям свести тебя с ума. И, насколько я могу судить, ты с этим неплохо справляешься. — Хочется верить, что так, — с едва различимой для самого себя неохотностью, но соглашается Спрингер. Знакомое присутствие, тепло чужого корпуса... это успокаивает. — Но как долго я смогу? — Главная ошибка, которую совершают меха, переживающие экзистенциальный кризис, это замыкаются в себе. Поверь этому старому боту, повидавшему на своём веку предостаточно тех, чьи загоны довели их до поехавшего проца. Сначала начинаешь сомневаться в себе, затем во всех остальных, закрываешься, занимаешься саморазрушением... Ни тебе, ни мне, ни кому-либо другому это не нужно, парень. Ты наш лидер. И, по моему экспертому мнению, в котором только попробуй засомневаться, очень даже неплохой лидер. Я словами разбрасываться не буду, ты ведь знаешь. — Знаю, — признаёт Спрингер. — За что мы боремся, ты спрашиваешь? Боремся ли мы за мир? Да. Мы боремся за свободу. За освобождение Вселенной от десептиконского террора. И для кого как, но для меня цели более достойной не придумать. Да, война полна множественных и бессмысленных смертей. Очень много хороших ребят погибают по глупости и из-за ошибок кого-то свыше. От этого никуда не деться. Мир жесток и несправедлив, и это ржавый факт. Но десептиконы выбрали язык насилия? Они его получили. Они думают, что мы сдадимся? Ни за что. Пока автоботы существуют, пока живёт хоть одна стремящаяся к свободе искра, мы будем... Тьфу, я с этими речами становлюсь похожим на Прайма. Короче, пока эти мерзавцы докучают нам, мы будем надирать им бамперы. — Вот это больше похоже на тебя. — Послушай. — Кап надавливает Спрингеру на плечо, прося (или приказывая) повернуться. И Спрингер отрывает оптику от иллюминатора, чтобы встретиться с его настойчивым и непреклонным взглядом. — Ты не один в своих терзаниях. Извечные вопросы из разряда «что хорошо, а что плохо» доставали философов во все времена, и однозначный ответ пока так никто и не дал. Мы живём по законам военного времени, и да, в этом свои неприятные трудности. Но мы не впервые сражаемся за правду. Что говорить, и до Мегатрона Кибертрон подвергался нехилым нападкам, во время которых так или иначе всплывал вопрос: «А обречены ли мы?» И ответ всегда был один. И сейчас он тот же. — Почему я чувствую, что в этот раз всё иначе? Почему после него... — Спрингер тяжело откалибровывает вокалайзер, силясь избавить эфир от ненужных эмоциональных логов. — Двадцать солярных циклов. Двадцать долбаных солярных циклов я не мог найти покой, терзаясь без конца вопросами о том, как он мог так поступить. С ними... И со мной. Я никогда не идеализировал его действия. И далеко не со всеми его решениями я был согласен, но... он оставался моим главным объектом для подражания. Не идеалом меха, но идеалом рэкера, которым я грезил стать. А потом он просто взял и разрушил всё в один миг. Да, мы буквально «разрушители», но не в таком же, твою дани, смысле. В тот момент у меня словно жизнь раскололась на до и после. И моя личность... Как бы глубоко я ни осуждал его поступок, чем больше времени проходит, тем сильнее та, другая, тщательно подавляемая часть меня... я не знаю, какое подобрать слово, ибо «понимает» кажется мне неправильным. Он сказал, что всё время думал, что на его месте я поступил бы также. И меня фрагова пугает мысль, что он может быть прав. Кап испускает шумный выдох вентиляцией и переводит фокус в ту же космическую черноту. — Война затянулась, — произносит он тише обычного. — Многие из нас не помнят, каково это — жить в мирное время. Некоторые из нас мирного времени и не видели. Говоришь, ты не видишь конца? Это не значит, что его нет. Это значит, что мы до него ещё не добрались. Но поверь моему боевому и жизненному опыту — всё однажды заканчивается. И война закончится. Может, мы с тобой и не дойдём до конца. Может, никто из рэкеров не дойдёт. Но он будет. — Если все вымрут, это тоже будет конец, — говорит Спрингер. — Если мир не объявить, мы будем продолжать убивать друг друга, пока не останется никого. — Это один из вариантов, — не спорит Кап. — Как бы оптимистично мы ни были настроены, худший вариант развития событий имеет место быть. — И даже тогда мы посчитаем, что всё того стоило? Что лучше так, чем отдать десептиконам власть? — Спрингер. — Кап сжимает пальцы на обоих его плечах и через силу разворачивает его корпусом к себе. — Ты думаешь, что на Кибертроне они остановились бы? Тебе напомнить, что они делали на Земле, не испытывая сопротивления с нашей стороны? Они также шли и уничтожали цивилизации. Ты сталкиваешься с этими ублюдками постоянно и допускаешь мысль, что спустить им всё с рук и позволить дальше разрушать забавы ради — это оквинтенно хорошее решение проблемы? — Я допускаю многие мысли. И большинство из них мне не нравится. — Значит так. — Надоптиковые грани Капа опускаются, дермы поджимаются, и он достаёт ки-гару изо рта, что является самым показательным признаком его серьёзности. Он тычет Спрингеру в грудную пластину, в центр инсигнии. — В первую очередь, ты рэкер. — Снова толчок. — Во вторую, ты автобот. — И снова. — И в третью... Ты живой. Последнее, что нам нужно, это чтобы у нашего лидера шарики за ролики заехали из-за того, что он имеет склонность загоняться в одиночестве. Ты сожалеешь о погибших во время последней миссии? Говоришь, что всем всё равно? К твоему сведению, прямо сейчас твой экипаж поднимает энергокубы в их честь. И тебе. — Последний толчок. — Нужно к ним присоединиться. Он отступает на шаг, оглядывает Спрингера назидательно, со скрещенными руками. Оценивает — стоит ли давить сильнее или его посыл был достаточно доходчивым. — Не сейчас. — Спрингер снова отворачивается. — От мысли об энгексе меня тошнит. И я почему-то уверен, что Персептор противопоказывал мне сверхзаряд, пока нейроцепи не стабилизируются. — А тебя прям таки это останавливает? — Неубеждённый, Кап хмыкает. — После, — повторяет Спрингер. Очередная яркая звезда уходит за световые года от них. — Я приду, чтобы почтить память Топспина, Твин Твиста и новичков. Но позже. Мне надо... собраться с мыслями. — Теми самыми мыслями? — уточняет Кап, интонацией ясно транслируя неудовлетворение. — Теми самыми мыслями, которые помогают мне держаться. — Взгляд Спрингера смещается. Падает на недавно очищенный (не им) клинок меча. Давний подарок от того, кто давно был для него значим. — Спасибо, что выслушал. — Признаться честно, я огорчён. — Я ценю твою искренность. — Ладно, болт с тобой, — не обладающий квалификацией психолога, Кап отступает. Возможно, и правда понимает, что на некоторые вопросы ответы находятся лишь в тишине. — Но я проверю тебя завтра. Он разворачивается, створки двери расходятся с шипением, но, прежде чем покинуть лидерскую каюту, он замедляется. Обернувшись через плечо, он произносит: — Хочешь получить наглядный ответ на вопрос, за что стоит продолжать бороться? Приди в кают-компанию и увидишь. Когда металлические панели сходятся, вновь отрезая Спрингера от остального мира, где-то вдалеке взрывается одна из звёзд. Но увидят они это лишь через несколько квартексов, не меньше. ° ° ° Около квартекса спустя они опускаются на Кейл-67, маленькую планету в той же солнечной системе, что и Кимиа, чтобы восполнить запасы топлива и боеприпасов, а заодно передать корпус Айронфиста его бывшим коллегам. Спрингер лично выразил им соболезнования, не забыв упомянуть, что, если бы не он, им не удалось бы остановить Оверлорда, и погибли бы все. Близкие погибших любят слышать, что они умерли за благое дело. Чувство напрасности никому не даёт покоя. На следующий орн они собираются отчаливать, ведь нигде не задерживаются надолго. Спрингер остаётся на борту, разбираясь с документацией в тишине и одиночестве, пока знакомого ритма стук не отвлекает его. — Эй, не хочешь выйти? — Голос Капа. — Я был снаружи, вряд ли увижу что-то новое, — не отрываясь от датапада, отвечает Спрингер. — Новое нет. Напротив, хорошо знакомое, — загадочно отзывается приглушённый дверью Кап. Спрингер замирает. Пальцы зависают над глифами переписи оружия, а несколько нанокликов спустя он практически врезается в своего адъютанта на выходе. Кап хмыкает и отступает в сторону, пропуская его, но Спрингер больше не двигается, вперяя в него фокус. — Он здесь? — резко говорит он. — Ага, — не удивлённый, подтверждает Кап. — Подумал, ты захочешь встретиться. Вы же так и не попрощались после всего. Но Спрингер не сдвигается. Хочет ли он видеть его? После всего, что он заставил его испытать? Часть его рвётся наружу, увидеть слишком хорошо знакомую лицевую, так часто являющуюся ему в его видениях и воспоминаниях, а часть хочет наконец смириться с утратой некогда дорогого меха и постараться окончательно отрезать себя от его образа. Кап смотрит на него в ожидании, потягивая ки-гару, а потом выражение его фейсплейта внезапно меняется, словно озарение снисходит на него с небес. — Ах, да, я совсем забыл. Ты тогда спрашивал, сказал ли он что-то напоследок. Но мне показалось это таким незначительным, что я выбросил это из процессора. — Что? — Спрингер обнаруживает себя замершим в ожидании чего-то нехорошего. — Он сказал... что бы это ни значило, но он сказал, что тебе всё же стоит установить глушители. Последняя капля в чашу весов оказывается мощнейшим водопадом, смывающим самоконтроль подчистую, и наноклик спустя под гул трансформации шины скрипят по полу, и Спрингер мчится по коридору, оставляя товарища смотреть ему вслед. Он обдумает всё позже. У него будет предостаточно одиноких джооров, а шанс встретиться, возможно, больше никогда не представится. Дрифтуя на повороте похлеще Дрифта, он достигает раскрытого люка, слетает с трапа, в воздухе принимая робо-форму, и, едва гироскопы успевают сориентироваться, он вскидывает шлем, в ускоренном режиме сканируя местность космодрома и выискивая среди рабочего персонала, лайнеров, крейсеров и мелких посудин знакомую во всех деталях фигуру. И он находит её у заправочной станции, в паре десятков механометров от себя, и он не даёт себе времени на передумать — ведь это именно то, как поступают рэкеры, импульсивно, — потому он кричит, надрывая вокодёр: — Импактор! Импактор замирает, стоя к нему полубоком. Поворачивается, чтобы встретиться с его взглядом своим. Он не делает ни к нему, ни от него ни шага, выражение его лицевой сложно считать, но Спрингера это не колышет, потому он преодолевает расстояние между ними в пару неразличимых мгновений, не оставляя Импактору возможности сбежать, даже если он попытается. Но Импактор не пытается. Он стоит на месте, плечи расслаблены, руки лежат по бокам корпуса, шлем едва повёрнут, линзы поблёскивают от светодиодов станции. — Ну привет, — произносит он, оказавшись в области чужой досягаемости. — Вот так совпадение, не правда ли? Не думал, что ты захочешь увидеться. — Я и не хотел, — отвечает Спрингер. — Всего клик назад. Импактор усмехается, вздёргивает подбородок, смещает одну ногу вперёд и смотрит так специфически, так по-своему, и Спрингер не может не испытать неприятно горькую ностальгию. — И что же заставило тебя передумать? — интонацией, знакомой с тех дремучих времён, когда он спрашивал, уверен ли Спрингер вести отряд с фланга, спрашивает Импактор. — Не люблю оставлять вопросы без ответов, — удивительно точно говорит Спрингер. — У тебя ещё остались ко мне вопросы? — Импактор явно не пребывает в восторге от сей инициативности, но и отторжения не показывает. Словно есть некие вопросы, которые обсудить он был бы не против. «Он буквально занёс тебя, едва функционирующего, на борт на своих руках». Импактор знал, что Спрингер может умереть. А сейчас его удовлетворяет тот факт, что пессимистичные ожидания не оправдались. Мелочь, но она порождает крохотный электрический шторм в искре. — Утверждения тоже, — добавляет Спрингер, и Импактор внезапно смеётся. Настолько не похожий на себя в их последнюю встречу и настолько похожий на себя давностью в несколько десятков солциклов. Но Спрингер не поддаётся тоске. Успеет позже. — Что ж, полагаю, мне не отвертеться? — поразительно просто поддаётся Импактор и разворачивается. — У Газзла какие-то дела в командном центре. Можем посидеть у меня. — А ты не собирался дозаправиться? — уточняет Спрингер, но, первее, чем он успевает это осознать, ноги уже несут его следом. Импактор небрежно взмахивает рукой, не оборачиваясь. — Позже. Пока они поднимаются на борт небольшого звездолёта, Спрингер интенсивно соображает, о чём собирается с ним поговорить. Краткий диалог на Гаррус-9 можно было счесть исчерпывающим, и Импактору явно нечего добавить, но Спрингер не хочет оставлять всё... так. Как «так»? Он узнал достаточно. Больше, чем хотелось бы, так чего он хочет добиться? Есть ли шанс услышать что-то новое? То, что немного утешит? Или сделает только хуже. — Хочешь выпить? — предлагает Импактор, проводя его мимо трюма. — Здесь мутят неплохие присадки, вот, запаслись. — Почему я не удивлён, что одна из первых вещей, которые ты сделал, оказавшись на воле, это закупился энгексом? — Спрингер наблюдает, как Импактор достаёт со склада два небольших цилиндра, пихает ему и тянется за сосудом с голубой опалесцирующей жидкостью. — За решёткой выбирать не приходится, — отвечает Импактор, закрывая створки двери. — Ты представить себе не можешь, как я соскучился по нормальному пойлу, а не по маслянистому разбавленному шлаку, которым нас кормили. — Насколько я помню, под «нормальным пойлом» ты подразумевал самые нейровыжигающие смеси, от которых даже Капу башню сносило, — комментирует Спрингер, с откровенным сомнением посматривая на напиток в чужих руках, пока Импактор ведёт его в свою каюту. Идея хлебнуть чего-то крепко заряженного кажется заманчивой, но он намеревается сохранить ясность мыслительных программ, когда будет разговаривать с ним. — Ах, иногда я забываю, как ты юн и неопытен, — отзывается Импактор, впуская его внутрь. — Ты забыл, что разговариваешь с бывшим шахтёром? Какие только гремучие смеси мы ни изобретали. И пробовать приходилось тоже самим. Именно в шахтах Каона намутили прообразы цепных ускорителей. Когда твой актив идёт в том бешеном темпе, в котором мы работали, приходится либо обдалбываться как не в себя, либо напрочь сжигать себе нейроплаты. На наноклик Спрингер замирает, когда оказывается посреди обустроенного Импактором пространства. Всё так... знакомо. Этот отсек существенно меньше, чем на их давнем крейсере со времён командования рэкерами Импактором, но его стиль, его шарм никуда не делся и продолжил распространяться на все его владения. Первыми в оптику бросаются гарпуны, гордо выставленные напоказ за стеклянной дверцей галереи. За ними, под выдвижной панелью, хранится ручной огнестрел. Его не видно снаружи, но Спрингер знает — так и есть. Наряду с трепетным отношением к оружию сохраняется и небрежная неряшливость к повседневным вещам. Опустошённые энергоновые кубы стоят у подножья подзарядочной платформы, со стула у стола свисают полироль и паяльник, пол под ним заляпан смазкой. И этот стол — стоит так же неудобно, как Импактор всегда ставил их давным-давно, сдвигая в угол, но оставляя небольшие зазоры, куда фрага с два протиснется кто-то хоть немного отличающейся от него комплекции, и всем всегда приходилось шатать этот стол, мерзко скрипеть и через силу и дискомфорт находить более или менее приемлемое положение, потому что сам Импактор, разумеется, сидел со свободной стороны. Импактор подходит к столу и ставит куб с энгексом, жестом приглашает Спрингера сесть напротив. Спрингер удручённо стравливает пар и идёт пробираться через чужие загоны. Импактор грубо сдвигает инструменты на пол, вальяжно вытирает разводы смазки и усаживается, вытянув ноги и ударив Спрингера по ступням. Вот уж и правда, дурные привычки не умирают. — И так, пьём за здравие или за упокой? — Боюсь, одним не обойдёмся, — отвечает Спрингер, ставит цилиндры и со скрежетом отодвигает стол от стены, подтаскивая под себя стул. — Да уж, отстойно потерять столько народу, — с тем же низким уровнем эмпатичности, что и обычно, соглашается Импактор. Он вскрывает куб и разливает энергон по цилиндрам. — Кто у вас там вообще остался? — Из основной команды я, Кап, Персептор, Блэрр, Роадбастер, Броадсайд, Бластер и Дрифт. — Спрингер принимает пододвинутый к себе сосуд и смотрит в волнистую, интенсивно голубую жидкость. Страшно представлять, сколько радиоактивного шлака туда залили. А Импактору что хуже, то лучше. — Слышу новое имя. — Импактор без заминки поднимает цилиндр и делает большой глоток. — Он десептиконский дезертир, — говорит Спрингер. Не то чтобы он планировал обсуждать свой экипаж, но незамысловатая светская беседа, особенно когда Импактор к ней расположен, может послужить ему на пути к достижению желаемого. — М-м, вот как. — С грохотом ставя уже наполовину опустошённый цилиндр, Импактор воззряется на него ярко горящей оптикой. — А Персептор? Я ещё тогда удивился, увидев его в составе рэкеров. Понимаю, времена меняются, но я помню его затворником, не вылезающим за пределы научной лаборатории, чья воинственность на уровне турбо-кролика. — Произошло действительно многое, — расплывчато говорит Спрингер, прикладываясь к кромке сосуда губами и втягивая резко бьющий по сенсорам приторный аромат пойла. — Нам нужен был такой специалист на борту. А винтовку в руки он взял недавно. Обстоятельства вынудили. Распространяться об истинной причине нахождения Персептора с рэкерами он, разумеется, не станет. Его слова не ложь, но и подноготную, представляющую из себя суть, Импактору знать не нужно. Это останется между ними с Персептором... и Проулом, будь он неладен. — Обстоятельства вынудили, — повторяет Импактор, перекатывая цилиндр в пальцах. Спрингер считывает откровенный намёк и делает первый глоток. — Об обстоятельствах и принуждении я и хотел поговорить, — произносит он. — Сейчас, когда время не поджимает и мы не находимся под прямой угрозой смерти. — Не стоило даже надеяться, что ты обойдёшь это стороной, — с гулом вентиляции Импактор откидывается на спинку стула и перекидывает через неё правую руку. — Тебе это всё никак не даёт покоя? — А тебе внезапно стало давать? Ты слишком спокойно ведёшь себя сегодня. — Энгекс жжёт глоссу, и заряд мгновенно будоражит нейросеть. — Ещё недавно ты так ко мне не относился. — Мы все были на взводе в тот день! — с интонацией возражения реагирует Импактор. — Ты сам был не против мне в глотку вцепиться. — У меня были все причины. И у тебя были причины сделать это в ответ. — Спрингер. — Импактор забрасывает голову в драматичном жесте. — Вот правда. Я совершенно не хочу возвращаться к этой теме. Всё то, что я хотел тебе сказать, я уже сказал. — Я хочу услышать как... — Что «как»? — перебивает Импактор, вновь вперяя в него фокус. — Ты знаешь как. Ты всё видел. — И именно это не даёт мне покоя. — Спрингер ударяет цилиндром о стол. — То, что я увидел тогда. Я думал, что хорошо знал тебя, а потом... ты сделал это. — Он видит, что Импактор собирается что-то сказать, но опережает его: — Ты говорил, что все двадцать солциклов не мог перестать думать о том, что поступил правильно. Ты так и не признал обратное. А я всё это время функционировал с воспоминаниями о твоей оптике в тот момент, когда я распахнул врата и увидел тебя в окружении дезактивов. Клянусь, за ворны войны это одна из самых пугающих вещей, которые я видел, потому что ты выглядел как монстр. А нет ничего ужаснее, чем увидеть монстра в лице не злобного врага, а того, кем я восхищался. Эмоции срываются с вокодёра несдержанным потоком, и лишь сейчас Спрингер понимает, насколько он нуждался в этом. Встретиться лицевая к лицевой. Вновь заглянуть в окуляры, отпечатанные в блоках памяти безжалостными разрушительными огнями, не дающими покоя по сей орн. Услышать его голос, когда он расскажет, как это выглядело с его стороны. Импактор долго молчит, и вновь его фейсплейт приобретает тот нечитаемый каменный облик, вынуждающий Спрингера лишь догадываться, что происходит в его процессоре в данный момент, как работают его мыслительные программы, как ощущаются его идеи. Он никогда не мог понять их достаточно. После Импактор поднимает свой цилиндр и громкими глотками опустошает. Ставит на стол, наливает из куба вторую порцию. — Я мог бы сказать, мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — говорит он наконец. Его голос прохладен и недружелюбен. — Возможно, так и есть, раз уж тебя это так задело. Тем не менее, я понимаю, что иначе быть не могло. — Ещё как могло, — спорит Спрингер, неосознанно сжимая руки в кулаки. — Ты мог последовать протоколу. Ты мог... — ... отпустить их! — выкрикивает Импактор. — Мы не имели права брать их на Пове, понимаешь? Из-за мирного договора мы не могли это сделать. Спрингер, фраг тебя дери, по-твоему, всё было так просто?! — То, что это было непросто, не давало тебе никакого долбаного права убивать безоружных пленников! — срывается на громкость ему под стать Спрингер. — Не давало, — холодящим обшивку голосом говорит Импактор. — Я сам взял его. Хочешь поговорить о морали? Давай. Может, мне напомнить тебе, что именно совершили твои приятели из Эскадрона Икс? Сколько наших они замочили за десятки солциклов, а? Сколько автоботских баз они разрушили? Сколько рейдов они совершили на мирные и безоружные лайнеры? После всего, что они сделали, ты испытываешь к ним сочувствие, серьёзно? — Я не испытываю сочувствия. Они должны были предстать перед трибуналом, и они получили бы то, что заслуживают, и чем более жестоким было бы наказание, тем больше я был бы удовлетворён. Я испытываю отвращение к тебе за то, что ты позволил себе так поступить. — Отвращение? Ко мне? — Пальцы Импактора сжимаются на стекле, ещё немного усилия, и оно разорвётся в его руке. — Ладно. Хорошо. Я это знал. На самом деле знал. Не думал, что ты мне вот так это предъявишь. — Доброе утро, ржа, — срывается Спрингер. Гидравлика где-то под горловиной энергоприёмника пульсирует в напряжении. — Я должен тебя восхвалять? Считать тебя живой легендой, как читатели Физитрона? «Он отдал всего себя, а получил горя больше, чем его враги»? — Я не читал сказки Физитрона, — сухо произносит Импактор. — Очевидно, что все события там приукрашены для пущей драматичности и пафоса. — Да. Как и моё героическое самопожертвование ради твоего прицела... — Твою ж дани, Спрингер, я... — Ты выстрелил в меня! — перебивает Спрингер. — Ты, шарк, пробил во мне дыру. Я мог умереть, но тебе было всё равно. Ты настолько поехал процом в своём желании добраться до грёбаных Икс, что тебе стало плевать на то, сколько твоих солдат полягут на пути. — Сколько ещё мы должны были гоняться за ними?! — Вот теперь Импактор отбрасывает ранее поддерживаемую сдержанность. Он наклоняется вперёд, гарпун заместо правого запястья со скрежетом скользит по столу. — Это война, мой дорогой, и на войне главное средство это солдаты. А ещё на войне есть такое понятие, как «приемлемые потери». Это потери, которые приходится принести, чтобы в будущем не стало больше жертв. Отпусти мы Икс тогда, сколько ещё дезактивов они оставили бы после себя? Это простая математика. Но, конечно, гораздо проще уповать на вредителей своих приятелей. Их жалеешь гораздо больше, да? А до тех, кому предстоит расхлёбывать твои проёбы в другой части галактики и в другое время, тебе дела нет? Так работает твоя мнимая справедливость? Назови мне хоть одно сражение рэкеров, которое обошлось без жертв. А я побывал в гораздо большем количестве горячих точек ещё до того, как ты впервые пушку в руки взял. Знаешь, раньше я списывал твою мягкотелость на неопытность. Раздутое чувство справедливости ценится многими автоботами, не даром все почитают Прайма. Но давай взглянем правде в оптику — даже автоботам нужны такие, как мы. Одни восхищаются, другие презирают, но факт остаётся фактом — кто-то должен пачкать руки. Даже такой чистоплотный и формалистичный бот, как Проул, это понимает. Не думал, что мне придётся объяснять прописную истину рэкерскому лидеру. — Тебя действительно ничего не поколебало. — Голос Спрингера из искрящегося эмоциональностью внезапно становится совсем бесчувственным. Ему всё ясно. Он всегда всё знал. — Ни на наноклик ты не задумался о том, что поступаешь неправильно. — Рэкеры всегда действуют наверняка, — отчеканивает Импактор, допивая энгекс, и наливает себе третью порцию. Оптика Спрингера на долю суживается. — Поэтому да. Как я уже сказал, я ни на йоту не жалею о том, что прикончил их. И я более чем уверен, если бы я отпустил их, никто в будущем спасибо мне не сказал бы за это. — Забавно, как «рэкер» стало для тебя эквивалентом к «киллеру». — Меня фрагово утомляет разговор с тобой, — произносит Импактор, явно намереваясь подвести черту, но негодование вспыхивает с новой силой, и он продолжает: — Если уж на то пошло, кто из нас не убийца? Давай руководствоваться элементарной логикой — убей мы их в бою и убей мы их в плену, в чём разница? Что там, что здесь они остаются ублюдками, заслуживающими смерти. — В том и разница, что они пленники... — Да заебали вы меня со своим «пленники»! — выпаливает Импактор. — Только это и слышу, «пленники, они были пленниками», да какая, наквинт, разница, Юникронов болт! Я мог бы понять этот оквинтенно великолепный аргумент, если бы они сами сложили оружие и сдались! Но нет, ты не хуже меня помнишь, сколько усилий нам потребовалось, чтобы прижать их к стенке и взять! Думаешь, хоть кто-то из них раскаялся бы? Да не в жизни! Это ситуация, в которой я переработкой лить хотел на ваш грёбаный протокол, это не меняет то... Быстрее, чем оппонент успевает считать грядущее действие и предотвратить его, Спрингер ударом вышибает цилиндр у него из руки. Стекло с треском падает на пол, энергон разбрызгивается по сторонам. Спрингер вскакивает на ноги, отталкивая стол и едва не отбрасывая его вместе с Импактором, перегибается через него и вцепляется в чужие наплечники, дёргая на себя. Голубая и жёлтая оптики схлёстываются, сияя заметно ярко даже в хорошо освещённой каюте, а внешние сенсоры зашкаливают от напряжённости перекрестившихся электро-магнитных полей. — Ты ублюдок, — рычит Спрингер в фейсплейт меха, которого практически боготворил солциклы назад. — Бесчувственная, высокомерная сволочь. Такие как ты... такие, как Оверлорд... Пока вы существуете, этот ржавый мир обречён. — Ты только что сравнил меня с Оверлордом? — контрастируя с его пламенной речью, Импактор звучит так холодно, что способен заморозить даже антифриз. — Спрингер, ты только что сравнил меня с грёбаным Оверлордом? — А тебя это задело? — взвивается Спрингер. — Почему это? Тебе внезапно стало не всё равно, что я говорю? Что я думаю о тебе? — Не перегибай палку. — Импактор пытается отстраниться, но Спрингер крепко удерживает его на месте. В какой-то момент он стал физически сильнее. — Ты намеренно нарываешься? Хочешь подраться? — А почему нет? — Спрингер горько усмехается. — Это ведь единственный язык, который парни навроде нас понимают. И все конфликты мы решаем посредством драки. Или ты забыл? — Спрингер, если ты сейчас же меня не отпустишь... — Я восхищался тобой! — Едва узнавая свой голос, выкрикивает Спрингер. — Ты был для меня ближе всех, ты был мне наставником, ты был моим эталоном для подражания — и что теперь? Мы ненавидим друг друга из-за дня, о котором грезили? — Я не... — Ты думаешь, я хотел этого? Отдавать тебя за решётку? Думаешь, я хотел, чтобы с тобой так обошлись? Я не знал, что тебя отправят на Гаррус, но, если бы знал, что я смог бы изменить? А теперь ты ненавидишь меня за последствия твоих же действий! — Да послушай ты меня! — Импактор наконец с силой отталкивает его, стол издаёт очередной грохот, куб с энгексом опрокидывается на грань. Спрингер впечатывается в стену спиной, кулеры ревут. — Я тебя не ненавижу, ясно тебе? Юникронова дани, наквинта я бы пошёл с тобой сегодня, позвал в свою кварту — потому что я тебя ненавижу? У тебя с логическими цепями проблемы после травмы шлема? — Но ведь ты об этом и говорил! И то, как ты смотрел на меня... — Когда я такое говорил? — на мгновение лицевую Импактора озаряет не свойственное ему выражение замешательства. — Ты что-то путаешь. Я никогда... — Ещё как говорил! Как ты можешь не помнить? Или для тебя разбрасываться словами ненависти дело настолько обыденное, что всех адресатов и не припомнить? — Прекращай это. — Импактор устало садится. С досадой смотрит на пролитое топливо. — Ты с каких пор стал таким истеричным? — Ты знаешь с каких. — Спрингер остаётся на ногах, зажатый между стеной и идиотским столом, протоколы готовности к сражению продолжают бушевать, но Импактор на его разъярённый взгляд не отвечает. Вместо того он наблюдает, как голубая жижа медленно движется к краю стола, вертикально стекает и капает на и без того испачканный пол. — Может, и говорил, — признаёт Импактор. — За двадцать солциклов в кутузке я привык к мысли, что ты вызываешь у меня ненависть. Но, после всего произошедшего, одной встречи с тобой мне хватило для осознания, что я не могу тебя ненавидеть. После того, как мы оба настрадались на Гаррусе... После того, как ты едва не подох у меня перед оптикой... Нет, звать мои чувства ненавистью — очень грубая ошибка. Я ненавижу десептиконов. Ненавижу ублюдков навроде Оверлорда. А к тебе я не испытываю ничего похожего. Спрингер опускается на стул, колени упираются в ножки стола, пушка цепляется за угол. Он долго смотрит на него и пытается найти в своей искре отклик на признание, которое едва ли осознанно надеялся услышать так долго, что успел позабыть — а какую реакцию он должен использовать в ответ? — А вот ты меня похоже да, — с невесёлой и крайне бледной улыбкой добавляет Импактор. Он наконец переворачивает куб в нормальное положение и допивает те крохи, которые в нём остались. Спрингер опускает взгляд и лишь сейчас замечает, что его цилиндр давно опрокинулся и запачкал его руки. — Возможно, — просто говорит он, рассматривая голубые разводы на пальцах. — А может, и нет. Я не очень хорош в анализе собственных чувств. Да и чьих бы то ни было тоже. — Странно слышать это после того, с каким жаром ты называл меня ублюдком клик назад, — подмечает Импактор с мрачным смешком. — По-моему, здесь всё очевидно. — Я бываю вспыльчивым, — не то соглашаясь, не то споря отвечает Спрингер, и Импактор заходится в смехе. — О, я в курсе! И вспыльчивый, и грубый, и прёшь напролом, что бы тебе ни пытались втолковать и в чём бы ни пытались убедить. Я уважаю это, но в таком случае ты выглядишь тем ещё лицемером. — Нашёл с чем сравнивать, — огрызается Спрингер, неприятно осознавая, что доля правды в его словах есть. — Я не совершаю такие поступки, как ты. — Ты никогда не перестанешь ворошить прошлое, я так понимаю? — Интонация Импактора становится... спокойной. Но это не спокойствие, которое сопровождает убеждение в собственной идее, а то, которое исходит из чувства обречённости и неотвратимости, когда более нет смысла трепаться. — Что ж, это твоё дело. Я больше не буду пытаться переубедить тебя. Я не убегаю от своего прошлого и принимаю свои грехи. Так что давай каждый останется при своём. Он наклоняется, поднимает с пола цилиндр и протягивает ему. — Идёт? Спрингер медлит пару астросекунд, прежде чем обхватить влажной ладонью свой и чокнуться с ним звонко звякнувшими пустыми сосудами. — Ладно, болт с тобой. — А энгекс жалко. Я ещё принесу. — Нет. — Спрингер вытирает ладонь о стол. — Тебя под зарядом я точно не вытерплю. — А чего так? — Импактор облизывает кромку. — Не припомню, чтобы ты когда-то был против выпить со мной. — Я трезво поговорить хотел. А теперь... — Спрингер смотрит в мокрые разводы. Сколько воспоминаний они уже вызывают, а сколько будут в будущем? — Очередной раз заглушить мысли энгексом? Снова сделать вид, что всё нормально? Когда я не могу выбить из процессора одни и те же вопросы. Скольких ещё нам придётся потерять, чтобы всё это закончилось? И когда всё закончится — что у нас останется? Импактор молчит дольше обычного, пальцы барабанят по стеклу. Похоже, сейчас он особенно сильно жалеет, что выпить нечего. Или что пригласил его к себе. Отодвигается от стола и сгорбливается, вытягивая ноги. Ступня упирается в ступню Спрингера, но Спрингер не отодвигается. — Такие, как мы, созданы для военных условий, — произносит Импактор. — Нравится нам это или нет. Взгляни на себя — мощный, бронированный, крепкий трёхрежимник. Для чего, по-твоему, ты такой? Сидеть в офисе, заполняя базы данных сведениями о пойманных преступниках и каталогизируя инфо-носители? — Похоже, тебя более чем устраивает такое положение дел. — Война — это моя жизнь, — не колеблясь ни наноклик, отвечает Импактор. — Не знаю, как ты, но я представить не могу, чем бы стал заниматься в мирное время. Постоянный жар битвы, опасность сражения, никогда не отступающий риск оказаться разорванным на гайки в следующей миссии... Это то, что придаёт моему активу смысл. Лишь когда, казалось, жизнь перестаёт иметь значимость, она обретает смысл. И это то, чем существовали рэкеры — по крайней мере, в мои времена. Мы прожигаем свои активы быстро, эффектно, бесстрашно и без сожалений. Мы рвёмся в самую гущу сражения и отдаём в нём свои жизни. Это то, как я хочу умереть. И, вероятнее всего, и умру. Я не хотел бы иной судьбы. — Да, это так, — признаёт Спрингер. Лишь сейчас он понимает, что все двадцать солциклов знал, что услышит от него. Всё именно так. — Такие, как ты, не беспокоятся о том, что оставят после себя. И оставят ли вообще. — Размышляя об этом, ты будешь либо загнан в тупик, либо послан по тому же извечному кругу. Недаром философы во все времена возвращаются к одним и тем же темам. Что такое добро и что такое зло? Что такое справедливость и кто имеет право её вершить? Какова моральная сторона убийства и можно ли посредством войны добиться мира? Меня это не интересует. Знаешь, я даже немного... тронут твоей сентиментальностью. Не в плохом смысле. Чего я точно не ожидал услышать от своего воспитанника так это лекций о ценности жизни. Раньше я мог списать это на юность, но раз ты стал таким после всего пережитого... Чего бы я тут ни наговорил, я не осуждаю тебя за твоё мировоззрение. Я признаю его более... здоровым с моральной точки зрения. Пусть и травмирующим. Пусть и плохо стыкующимся с реалиями мира, в котором мы живём. Мне не близка твоя искра, но я... принимаю это, думаю. «Я принимаю это». Все битвы, в которых они участвовали бок о бок. Все замесы, из которых они вытаскивали друг друга едва функционирующими. Я принимаю это. Все похлопывания по плечу, все «Хорошая работа», которые он получил от него. Все удары по затылку и «Старайся лучше», которые он проглотил и переработал. И постарался лучше. Я принимаю тебя. Все ядовитые слова, которыми он осыпал его в день, после которого Спрингер не ожидал увидеть его вновь. Все орны, которые он носил чужие линзы невыводимым вирусом в блоках памяти. Все безжалостные и безудержные брызги энергона. Много. Много энергона. Он хлещет безостановочным потоком со всех сторон, и Спрингер утопает в нём, он застилает оптику и обонятельные датчики. Он не видит, не слышит и не ощущает ничего, кроме энергона его врагов и его братьев. И самое страшное — всё слилось в единое море. Их энергон одинаков, и он никогда не сможет отличить вражеский от дружеского. Я принимаю тебя. — А говорил, что не читал Физитрона, — единственное, что ему удаётся сказать. — Может, самую малость, — признаётся Импактор. — Буквально одну главу какого-то старого издания, нужно же знать, какую чушь он обо мне пишет. — Больше не напишет, — говорит Спрингер. — Ржа, я реально хочу выпить, — почти страдальчески стонет Импактор, задирает ногу и проезжается ступнёй по броне Спрингера. Спрингер думает, что уж на этот раз отстраниться стоит, но лишь придвигается ближе. — А ты не хочешь? — Если честно, я хочу врезать тебе по фейсу, — признаётся Спрингер, и Импактор отвечает испещрённой дентами улыбкой. — Наконец-то мы говорим на одном языке! Раз без бухла, то хоть кулаки о твою смазливую физиономию почешу. — Почешешь ты только пол своим бампером, когда я наконец разломаю этот долбаный стол, заебал уже. — Попробуй! Если не боишься осколками повредить свою нежную натуру. Импактор с готовностью и мастерством уворачивается от оторванного от пола и запущенного в воздух стола. Со страшным грохотом он падает у двери, заслоняя её. Импактор успевает сделать рывок вбок и подхватить энергоновый куб, чтобы запустить его атакующему в шлем, но задержка оказывается недолгой. Пространства для манёвра в каюте нет практически никакого, и, дабы предотвратить дальнейшее разрушение своего имущества, ему приходится поддаться и позволить Спрингеру опрокинуть себя на спину между платформой и галереей. Наплечник ударяется о подставку, на стеклянной дверце образуется трещина. Они сталкиваются лбами, шарниры вдавливаются в сочленения, пальцы выискивают стыки между бронёй, вент-системы гудят, от скачка напряжения из линз летят искры. Наколенные пластины Спрингера давят Импактору на бёдра, пригвоздив к полу и фактически обездвиживая нижнюю часть его корпуса, но вокалайзер выдаёт тихое шипение, когда крайний зубец гарпуна пробирается ему между затылком и спинной панелью, царапая до энергона крупную топливную магистраль. Спрингер почти поддаётся автоматическому порыву отстраниться от опасности и получить возможность для удара, но вовремя останавливается — рывок приведёт к тому, что он чужим оружием разорвёт себе провода. — Кажется, ты у меня на крючке, — говорит Импактор ему прямиком в фейсплейт и самодовольно ухмыляется. Спрингер находит более устойчивое положение, упираясь ладонями по бокам его шлема. Он безотрывно смотрит ему в оптику. — Ты фонишь. Спрингер и не думает спорить. — Я мог бы списать на энгекс, но ты ж ниболта не выпил, — добавляет Импактор. — А вот от твоего фона меня воротит. Ты намеренно всегда самые пахучие присадки находишь? — Ага. Чтобы всех подряд отпугивать. — Я не отпугнулся. — Ты наоборот. Притянулся. — Может, уберёшь руку у меня из шеи? Иначе вместо энгекса тебе придётся моё топливо слизывать. С удивительными плавностью и осторожностью Импактор выпутывает гарпун из оплётки его проводов, но Спрингер не успевает быть тронутым этим жестом, как оказывается перевёрнутым, подхваченным под бёдра и припечатанным спиной к краю платформы. Высвобождая руки, он подтягивает себя на поверхность; Импактор нависает сверху, холодное лезвие всё ещё блестит на периферии поля обзора, но Спрингер смотрит только в лицевую над собой. — У тебя последний шанс мне врезать, пока я не передумал. Рэкеры шансов не упускают, потому кулак Спрингера врезается в его щёку и скулу, отбрасывая голову под ровными девяносто градусами. Откинуть себя назад Импактор не позволяет. — Хм. — Он поворачивается обратно. — Ну, неплохо. А может, меня от заряда прёт. — Не думал, что тебя может пронять половина куба. Размяк ты за солциклы в тюряге. — Не тому, кто меня туда загнал, винить меня. — А если всё же буду? — Ты хочешь доказательств? Того, что я ещё в самом расцвете сил? — Хочу. — Спрингер обнаруживает, что впервые за вечность не видит в окулярах напротив фиолетовых всплесков. Но всё же снижает чувствительность сенсоров. Это ни к чему сейчас. — Думаешь, можешь мне их предоставить? — Провокация рэкера — действие, о котором в будущем жалеют все. — А ты больше не рэкер, — заявляет Спрингер, когда Импактор склоняется к нему, и на этом его желание разговаривать заканчивается. ° ° ° Иногда Спрингер намеренно откладывает калибровку некоторых систем и игнорирует системные оповещения о неполном функционировании. Конкретных отчётов себе о том, зачем он это делает, он не даёт; возможно, это своеобразный метод не слишком травматичного селфхарма для поддержания себя в тонусе, возможно, дело в духовном удовлетворении от осознания, что он может быть лучше, чем сейчас, если сам захочет. Но во время ремонта Персептор подключался к его нейронным сетям и вручную настраивал его программы, а Спрингер ещё не опустился до того уровня, чтобы намеренно ломать себя без причин. Однако, как выяснилось в текущий орн, пути, отвечающие за интерфейс-систему, Персептор не трогал. Возможно, не посчитал это необходимым — пострадала всё же верхняя часть корпуса, а блоки процессора, отвечающие на инт-протоколы, травмы не задели. Возможно, это было делом своеобразной этики — смекнув, что Спрингер самостоятельно обрубил себе ток и активировал блокираторы, Персептор решил оставить всё как есть, мол, сам разберётся, дело личное. Какие бы причины ни крылись за длительным неиспользованием Спрингером инт-программ, привело это к тому, что в процессе он нехило перенапрягся, перегрелся, но не посчитал это поводом остановиться, и по итогу нескольких ребутов он отрубился на джооры, потребовавшиеся корпусу на автоматическое налаживание всего того, в налаживании чего он долго ему отказывал. Тем не менее, напоминаний о том, что такое коннект и как в нём функционировать, системам не потребовалось, и, когда его сознание наконец пробилось через темноту оффлайна, Спрингер обнаружил, что чувствует себя... хорошо. Не «приемлемо». Не «ну, пойдёт». Не «нормально». А хорошо. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя хорошо. Возможно, намеренно воздерживаться от разрядки долгое время не лучшая из его идей. Зато каков эффект после настолько мощной и фундаментальной перезагрузки. — Ну слава Праймусу, я уж думал придётся медика вызывать и объясняться, какого фрага ты пол-орна валяешься у меня на платформе в отключке. Подрубить оптику всё же приходится, но видит перед собой он стол, всё также баррикадирующий дверь. Напрягаются сервоприводы не без задержки, когда Спрингер переворачивается на другой бок. Импактор лежит, подперев шлем кулаком и рассматривая его с любопытством. — Ты как? В Колодец Всех Искр ещё рано? — Иди наболт, — первое, что произносит Спрингер перезапущенным вокодёром. Импактор на это весело склабится. — Снова? Спасибо, откажусь. Мне хватило. Иногда забываю, насколько многорежимники мощные. Ты мне чуть все предохранители не повышибал. Но мне понравилось. Спрингер укладывается на спину. Сверяется с хронометром. — Шлак, — ругается он. — Что, уже следующее утро? — Уже следующий день, ранимый ты мой. Не ожидал, что ты так надолго отрубишься. Что, давно ни с кем не коннектился? — Не хотелось, — кисло отвечает Спрингер, смыкая оптиковые щитки и позволяя мраку успокаивающе окутать его. Вставать и куда-то идти не хочется совершенно. — А тебя волнует? — Да не, почему должно? Просто странно, вас там вроде достаточно. — Так вот от кого прошли все слухи о том, что мы там все друг друга регулярно дружно коннектим? Клянусь, у меня однажды спросили, правда ли то, что рэкеры постоянно устраивают оргии. Импактор с гоготом поднимается и потягивается. — Попробуй убедить меня, что это неправда. — Ржа, я ведь никому не сообщил, что буду так долго отсутствовать. Представляю осуждающее выражение лицевой Капа, когда я вернусь. — Вот вам и ответственный лидер. Позор и только. Я себе такое не позволял. — Лидер не лидер, а перед гневом Капа все трепещут одинаково. — Это правда, — активно соглашается Импактор, и Спрингеру кажется, что он слышит в его голосе оттенок ностальгической тоски... Но, возможно, это постоффлайновые заблуждения. — Я, пожалуй, с ним прощаться сегодня не пойду. Пусть лично на тебе срывается. — Очень мило с твоей стороны. — Как бы ни хотелось остаться здесь, в расслаблящей теплоте смешанного со своим чужого эм-поля, в этот самый момент, пока он нежится вблизи бывшего соратника, сотни десептиконов, которых необходимо устранить, творят бесчинства. У него есть обязанности, от которых он не может отказаться. Интересно, проснётся ли он когда-нибудь без этих мыслей? — Не буду откладывать этот великолепный опыт. — Спрингер заставляет себя переместиться в вертикальное положение и вознаграждается тычком в плечо. Косится на куб с энергоном, после на Импактора. — Что? — невозмутимо спрашивает Импактор. — Тебе не помешает дозаправиться. Этот не такой ядрёный. — Всё также ныкаешь заначки по углам своей кварты? Не удивлён. — Но принимает без возражений и пьёт. Прохладное топливо приятно ублажает разгорячённые внутренности. — Ныкаю? Моё топливо, имею право. — Импактор отпивает из своего куба. На клик каюта заполняется тишиной, два меха, не привыкшие делиться сигнатурой спокойствия, неторопливо потягивают энергон, пока Спрингер занимается окончательной калибровкой систем. Ставит опустевший куб на платформу. — Даже там стол смотрится лучше, чем на прошлом месте. — Боюсь, ты отсюда не выйдешь, если его так оставить. Тянут время? Зачем? Возможно, и к лучшему, если они больше никогда не увидятся. Стол приходится вернуть на прежнюю точку. Спрингер думал, что Импактор останется на корабле, но он молча следует с ним наружу и до Ксантиума, покорно дожидающегося своего капитана. — Было бы забавно, если бы они угнали без тебя, — произносит Импактор. — Ты бы забрал меня с собой в таком случае? — Сомнительно. Неужели с тобой никто не связывался? — Я не мог ответить, будучи отключенным, — отвечает Спрингер, поднимаясь по трюму. Импактор остаётся смотреть ему в спину. — И так... — Он оборачивается, чтобы взглянуть на него сверху вниз. — Думаешь, ещё встретимся? Импактор пожимает плечами. Его фейсплейт становится тем же нечитаемо безразличным. — Как знать? Вселенная любит подкидывать нам приколы разной степени непредвиденности. Я лишь рассчитываю, что потенциальная следующая встреча с тобой не упечёт меня вновь за решётку. — Эта не упекла. — На том спасибо. Ну. — Импактор отдаёт честь. — Бывай, лидер. — Прощай, — произносит Спрингер и разворачивается к люку, но Импактор вдруг окликает его. — Стой, погоди! Я совсем забыл! — Он вынимает что-то из сабспейса. — У меня ведь для тебя подарок. Спрингер не успевает прокрутить в голове разнообразие подарков, возможных к получению от него (вряд ли его фантазия зайдёт дальше энгекса), как Импактор бросает ему нечто небольшое и круглое. Спрингер ловит и недоумённо рассматривает красный, едва помещающийся в ладони местами треснутый стеклянный шар. — Что, во Имя Праймуса, это... — Он прокручивает его до заляпанного топливом кабельного сочленения и в отвращении отстраняет подальше от лицевой. — Это что, окуляр Оверлорда?! — Ага, — ухмыляясь совершенно самодовольно, подтверждает Импактор. — Наквинта он мне сдался?! — Будет у тебя как трофей. Можешь на полку положить и любоваться. — Фрагов придурок. — Спрингер морщится. — Я не знаю, что меня поражает больше — то, что ты зачем-то его сохранил, или то, что ты решил, будто это будет великолепным подарком. Хотя бы от энергона его отмыл бы... — Вот теперь пока, — завершает его монолог Импактор и уходит. Спрингер стравливает пар, перекладывая «трофей» в другую руку, и медлит, смотря ему в след, когда люк позади раскрывается и голос раздаётся у него за спиной. — Вижу, примирение прошло успешно. Спрингер напрягается и разворачивается, встречаясь со спокойной, немного заинтересованной оптикой Персептора. — Можно и так сказать. — Это что, окуляр Оверлорда? — Прошу, не спрашивай меня ни о чём, — стонет Спрингер и проходит на борт. Последнее, чего ему хочется, это того, чтобы мёртвый взгляд следил за ним с полки, пока он перезаряжается, а переживаемые вновь в гибернационных видениях кошмары находили отражение в потускневших, разломанных линзах.