Волк не тигр

Санджи сразу понял, что с мужиком было что-то основательно, глубинно не так. И дело было даже не в волосах — по роду деятельности Санджи на клоунов насмотрелся и знал, что, как правило, они бывали людьми весьма приятными. И даже не в том, что в первую секунду Санджи чуть не оступился, решив было, что в зале Енджи. Но мужик, конечно, с Енджи не имел ничего общего: было что-то кардинально иное в его манере занимать пространство. Даже во взгляде было что-то — тяжеленное, стальное, заточенное так остро, что и не заметишь, как оно вжик! — и резанет тебе по горлу. Даже боли не почувствуешь. Мужик сидел в первом ряду — сидел бы рядом дальше, Санджи и не заметил бы — и пялился. Все пять минут — ну, или по крайней мере тех из них, что Санджи на него косился — таращился не моргая. Цепляя ногой спустившееся из-под купола кольцо, Санджи подумал было, что мужик уснул с открытыми глазами. Успел возмутиться такому хамству, но, подтянувшись на кольце и сделав «Арабеск», заметил, как мужик едва-едва подался вперед. Санджи улыбнулся не без торжества, перешел к «Гнезду», и тут же после быстрой — но, разумеется, безупречно исполненной — связки закинул ноги на верхнюю дугу, прогибаясь в пояснице. Чужой взгляд он чувствовал физически, как почувствовал бы, если бы ребра давило гидравлическим прессом. Хуже всего, думал Санджи, упираясь правой ногой в верхнюю дугу и изгибаясь, чтобы перехватить щиколотку левой, что рядом с мужиком сидело прелестнейшее, чарующее создание: лебединая шея, венецианский блонд, колдовские глаза. В нормальный вечер Санджи и не подумал бы смотреть на кого-то еще, но мужик своим двадцатитонным взглядом все не давал сосредоточиться на вещах действительно важных. Удерживаясь за верхнюю дугу локтями, Санджи растянул лучший свой шпагат, замер на мгновение, размышляя, стоит ли придерживаться программы или сделать глупость. Мужик таращился, и Санджи, хмыкнув себе под нос, все для себя решил. Расслабил локти и позволил себе выскользнуть из кольца. Зал ахнул — этот момент Санджи всегда любил больше всего — затих на долю секунду, и в мире только и остался, что шум крови в ушах, чувство падения и концентрированное, отчаянное ощущение жизни. Схватившись за нижнюю дугу, Санджи повис на руках, затем, под оглушительные аплодисменты, подтянулся и завис на бедре. Кольцо начало спускаться: Санджи подтянулся, примостился на нижней дуге и вскинул руку в классическую третью позицию. Зал взревел, Санджи счастливо улыбнулся. Кровь пульсировала в ушах в такт овациям, билась в кончиках пальцев. Мужик не отрывал от него взгляд — Санджи, надежно зафиксировав улыбку, впервые посмотрел в ответ открыто и долго. Мужик не отвернулся: пялился нагло, в упор, без намека на флирт или игривое томление, которое Санджи еще мог бы воспринять благосклонно. В конце концов, в мужике был какой-то примитивный шарм, а у Санджи, как ни прискорбно, были потребности. Вместо этого мужик таращился так, будто бросал Санджи вызов. Санджи оскалился в ответ: давай, попробуй, водоросль, посмотришь, что выйдет. Азарт жарко плеснул в лицо, напряглись бедра, словно Санджи сам готов был броситься вперед — мужик тоже двинулся, подобрался… В ноги ткнулось мягкое покрытие арены. Кольцо опустилось, и с Санджи словно гипноз спал. Он выпрямился, поклонился, послал публике воздушный поцелуй и, метнув последний взгляд в сторону мужика, под гул аплодисментов скрылся. После выступления за кулисами, как обычно, царил восхитительный бардак. Луффи, время от времени кивая элегантной даме с внушительным декольте, запихивал в рот четвертое канапе, не прожевав еще первые три — хорошо, что Санджи наготовил впрок. Усопп носился повсюду с телефоном, записывая видео для Кайи, Робин, покачивая бокалом шампанского, беседовала с парой меценатов, щедро оказавших помощь с выступлением, Чоппер с заинтересованным, но опасливым видом прятался за шторой — Санджи напомнил себе достать специально приготовленный для него щербет. Виви стояла, опершись на стойку с костюмами, и наматывала на палец прядь за прядью, беседуя с прелестнейшей, чарующей… Погодите-ка. Санджи бочком подобрался к Робин, одарил великодушных любителей искусства своей лучшей улыбкой, и под локоть отвел Робин на шаг в сторону: — Несравненная, ослепительная Робин… — Ближе к делу, дорогой, — мягко прервала Робин. Санджи кивнул. — То воолокое, огненноволосое видение рядом с Виви, — Санджи макушкой указал в должном направлении и прищурился. — Кто это? Робин глотнула шампанского — гран брют, который Санджи, конечно, выбирал сам — и как ни в чем ни бывало ответила: — Нами, — как будто Санджи о чем-то это должно было говорить. — Ага, — Санджи снова кивнул и поправил челку. — А Нами это?.. — Ведьма, — пояснил низкий голос совсем рядом, и Санджи обернулся, крутанувшись на пятках и выставляя руку так, чтобы отстранить Робин себе за спину. Перед ним стоял, скрестив руки на груди, давешний зеленоволосый мужик. Рукава футболки облепляли плечи так плотно, словно вот-вот готовы были с треском разойтись. При этом весь мужик целиком не был по-качковски раздут, да и ростом выходил может даже ниже Санджи. Он и качался-то поди ради компенсации каких-нибудь своих мужицких комплексов. Ничего особенного, заключил Санджи; в случае чего он справится с ним без особого труда. Даже рубашку, пожалуй, не помнет. — Говорили, что галантность давно мертва, но нет, — Санджи обратился к Робин театрально-громким шепотом, — наш мохоголовый гость вот только что окончательно ее прикончил. Мужик оглядел Санджи — вдумчиво, от челки до начищенных носков ботинок — и хмыкнул. — Проблемы, завитушка? — Будут у тебя, если продолжишь обижать нашу прекрасную гостью. Мужик рассмеялся, коротко, но громко, видно было, что от души. Значит, Санджи не ошибся: точно мудак. — Объяснишь, что смешного? — Санджи прищурился. Мужик не перестал зубоскалить. — Нет. Санджи представил себе грядущий пинок отчетливо и во всех сладких подробностях: как ботинок врежется мужику в живот, а еще лучше — в челюсть. Как мужик отлетит на пару метров, прямо в фанерные декорации. Санджи уже и вес перенес на опорную ногу, но рядом вздохнула Робин и, закатив глаза, вышла вперед, протягивая мужику ладонь. — Мистер Ророноа, — поздоровалась она. — Мы так рады, что вы смогли найти для нас время. — Зоро, — сказал мужик. Санджи от такого хамства чуть не взвыл. Не так много мужчин Робин удостаивала «мистера». Санджи, например, никогда мистером не был, даже если это и было, возможно., связано с тем, что на момент знакомства он еще не потрудился придумать себе фамилию. Но если бы потрудился, то точно не стал бы указывать Робин, как его называть. Мужик, совершенно не впечатленный оказанной ему честью, продолжил: — Спасибо, что пригласили. Программа у вас впечатляет, — он покосился на Санджи и опять, козлина, ухмыльнулся. — Ну, почти вся. — Ты что сказал? — Санджи подался вперед. — Что услышал, — мужик улыбнулся совсем уж кровожадно. Крылья носа по-бычьи дрогнули. — Жаль, шампанское закончилось, — задумчиво сказала Робин, не обращаясь ни к кому конкретно. Санджи выдохнул: медленно, с усилием, сквозь яркую, душную пелену напоминая себе, что он-то точно должен быть лучше всяких баранов. К тому же покрытых плесенью. — Я принесу еще, Робин, свет очей моих, — медленно сказал Санджи и зыркнул на мужика, пытаясь через взгляд передать незабываемое ощущение въезжающей в зубы подошвы. — Спасибо, Санджи, ты душка. Благодарность — хоть Санджи и понимал, что поблагодарили его скорее за своевременное исчезновение со сцены — тепло разлилась внутри. — Для тебя что угодно, — искренне ответил он. Мужик снова хмыкнул — видимо, словарного запаса только на это и хватало — и Санджи, проходя мимо, толкнул его плечом. — Мужлан, — шепнул он. — Показушник, — с готовностью отозвался мужик. Единственное, что помогло Санджи сдержаться, это сверкнувшая вдалеке улыбка Виви и смех ее обворожительной рыжей собеседницы. Стиснув зубы, Санджи решил, что обязательно предложит шампанского и им. Откинувшись на холодный бетон стены, Санджи пускал дым и следил, как тот впитывался в ночное небо. Шум вечера добирался до ушей приглушенным, уютным журчанием. Санджи подставил лицо прохладному ветру, наслаждаясь горечью на языке и приятно гудящими после усилий мышцами. Все же все прошло неплохо: в этот раз у них даже было полноценное здание и кое-что из нормального оборудования вместо брезентовой палатки и креплений, держащихся на честном слове и энтузиазме Луффи. Не то чтобы Санджи жаловался. Да и выступил он хорошо — даже несмотря на… Санджи вспомнил дурацкого мужика с его дурацким взглядом, дурацкими волосами и совершенно дурацкими манерами (или отсутствием таковых). Посмаковал примешавшуюся ко вкусу сигареты неприязнь словно хорошее вино, как вдруг от загривка до пят его пробрало липкой, холодной волной. Он подумал — тогда — что в зале Енджи. Подумал и отмел мысль так просто, словно и не о чем было переживать. Но ведь Енджи и правда мог там быть — там или на каком угодно другом представлении, где-нибудь на задних рядах, где Санджи бы и не заметил. Мог войти за кулисы, мог навредить кому угодно: Робин, Виви, даже Луффи. Мог сделать, что вздумается, а Санджи — а Санджи, как обычно, не мог бы вообще ничего. Фильтр сигареты ткнулся в губы, но затянуться не вышло. Горло сжало, и воздух приходилось глотать маленькими размеренными порциями. Санджи снова почувствовал себя никчёмным и слабым, совсем как в детстве, совсем как… Сбоку скрипнуло, в лицо плеснуло светом. Санджи вскинул ладонь, прикрывая глаза, прищурился на возникший в двери силуэт. Силуэт — уже успевший стать узнаваемым, надо же — заозирался по сторонам и, когда глаза привыкли к яркости, обзавелся хмурым, тоже уже, к сожалению, знакомым, лицом. Мистер-как-там-его почесал затылок. Без выражения спросил: — А выход где? Санджи настолько растерялся от такой нелепости, что ответил искренне: — Дальше по коридору и направо. Мужик-да-как-там-его кивнул и скрылся внутри, закрыв за собой дверь. Какое-то время Санджи просто таращился ему вслед, пока пальцы не обожгло. Он ругнулся, притушил окурок и пульнул его в ночь. Достал следующую сигарету и задумчиво прикурил, растягивая вдох, пока не заломило в груди. Какой все же странный день — а ведь в этот раз они даже умудрились ни с кем не подраться, не устроили никаких локальных переворотов, никого не спасли от жуткой беды и не устранили никакую вопиющую несправедливость. Может, Санджи просто недостаточно всех покормил? Дверь снова распахнулась. Мужик — Зоро, наконец вспомнил Санджи; что за имя такое, господи, это кто из них в цирке выступает? — выдал короткую, но забористую тираду. — Ты тупой? — спросил Санджи, пораженный настолько, что вышло почти ласково. Но тут же его посетила другая, куда более тревожная мысль. — Или тебе надо что-то? В конце концов, если Зоро-мистер-как-там-было не был Енджи, это не значило, что он не мог работать на Енджи. Или на кого угодно еще — у всех в их маленькой труппе было цветастое, полное распоследних ублюдков прошлое. — От тебя, что ли? — Зоро скрестил на груди руки и посмотрел исподлобья. — А ты тут кого-то еще видишь? — Я и твою рожу с удовольствием бы не видел. — Так вот и катись куда шел. — Если б ты объяснял нормально, давно бы уже. — Кто ж виноват, что твои хлорофильные мозги не в состоянии обработать элементарные указания, — процедил Санджи, и сам не заметил, когда это он успел оказаться от Зоро на расстоянии вытянутой руки. Зоро выразительно — что, стоило признать, нелегко наверное было провернуть, не задействовав ни единый лицевой мускул — покосился на красовавшийся на стене знак «Не курить», потом на сигарету у Санджи в руках. — Да ты что. От желания съездить ему по морде требовательно заныло под коленями. — Вали отсюда, пожалуйста, — попросил Санджи, туша сигарету о подошву и отшвыривая окурок, — пока я пинка тебе для ускорения не добавил. — Ну попробуй, завитушка, — Зоро усмехнулся своей совершенно дебильной ухмылочкой, и Санджи с удовольствием попробовал. От первого удара Зоро увернулся. Второй, который Санджи метил ему в ребра, принял, мастерски сгруппировавшись; спружинил на согнутых ногах, сделал выпад, который Санджи едва отбил — на голени наверняка синяк расползется, что за черт. Досада вспыхнула где-то в желудке, обожгла лицо, шипуче простегнула вдоль спины. «Так, значит», подумал Санджи со злым, яростным предвкушением, «а что будешь делать с этим?». Финт был совершенно грязным: Санджи занес ногу, целясь будто бы в солнечное сплетение, почти довел выпад до конца, но в последний момент резко вытянул его вверх. Зоро качнулся — каблук прошел в миллиметре от его рожи — а потом вдруг хватанул Санджи за лодыжку и потянул на себя. От удивления Санджи едва не потерял равновесие, но быстро перегруппировался, дернул ногой, заставляя уже Зоро шагнуть навстречу, а потом лягнулся так, что Зоро зашатался и чуть не грохнулся на задницу. С главного хода донесся чей-то высокий, заливистый смех, и они оба замерли, уставившись друг на друга. Санджи старался выровнять дыхание и унять гудящее во всем теле раздражение. Словно ему чего-то не хватило. Словно не хватало долгое, долгое время, пока не завязалось этот откровенно тупое недоразумение. — Ни одну девчонку не смог уговорить перепихнуться, а теперь зудит? — Зоро снова невыносимо оскалился, и Санджи с чистой совестью снова попытался съездить ему в челюсть. Зоро парировал и контратаковал, заставляя Санджи отступить, зато почти словил пинок в живот. — Ты как, — выдыхал Санджи между ударами и блоками, — о прекрасных — дамах — говоришь — козлина. — Так они-то что, — в свою очередь пыхтел Зоро, — они-то смышленые. Санджи даже рассмеялся. — Из полных идиотов сегодня только одна кандидатура. Могу рассмотреть, конечно, из жалости к одноклеточным. Зоро резко остановился, так что Санджи чуть не потерял равновесие, замахиваясь для пинка. — Ладно, — сказал Зоро. — Рассмотри. Санджи выделил себе несколько секунд на подумать, но в мыслях только шипел белый шум. — А? — выразился он как можно более красноречиво. — Перепихнуться, — уточнил Зоро тоном столь плоским, словно его полчаса раскатывали скалкой. — Я не против. «Я против!» — хотел заявить Санджи, но с удивлением понял, что это была не то чтобы вся правда. — Как ни тяжело отказываться от столь, — взгляд как-то сам, без участия Санджи, скользнул в вырез чужой футболки, и пришлось приложить определенные усилия, чтобы его оттуда извлечь, — занимательного предложения. Но меня обычно не интересуют, эм, — Санджи снова задумался. О сексе ему нравилось говорить открыто, но деликатно. Какой именно уровень деликатности способен был расшифровать водорослевый мозг, однако, ясно не было, и Санджи решил остановиться на: — принимающие роли. Обычно, с редкими мужчинами, оказывавшимися в его постели, он обсуждал эти вопросы долго и тактично, за бокалом хорошего Кот дю Рон. Не то чтобы он был всегда принципиально против — но с мужчинами как правило все же был. А Зоро не выглядел как человек, который предпочитает… — Ладно, — снова сказал Зоро. Или, по крайней мере, Санджи послышалось, что он сказал именно это: видимо, от усталости. — Что, прости? — Ладно, — спокойно повторил Зоро и пожал плечами. Вот, значит, отчего они были такими широченными: приходилось вывозить на себе львиную долю всех коммуникаций. Как минимум ту их часть, которую нельзя было прохмыкать. Подумав, Зоро все же добавил: — Ты сильный. Способный, — у Санджи нелепейшим образом вспыхнули кончики ушей. — Остальное мне не важно. Санджи опять подумал, что мог бы возразить, сказать, что остальное было важно ему. И в этот раз это было бы чистой правдой; только, опять же, как будто не всей. Правда же заключалась в том, что весь этот вечер со всеми его составляющими — выступлением, призраком Енджи, ужином, прекрасными дамами, тупыми взглядами, не менее тупыми перепалками — привел Санджи в состояние острого, нервного возбуждения. Оно мелко, назойливо пульсировало под кожей, роилось в мыслях, и вполне однозначно стекало в пах. Возможно, ему и не помешало бы выпустить пар. Развеяться. Немного очистить мысли. Да господи, будь Зоро дамой, Санджи уже прямо здесь выпрыгивал бы из брюк. Он снова, теперь уже осознанно, позволил взгляду задержаться у Зоро на ключицах, спуститься по торсу к ладным бедрам и крепким ногам. Зоро терпеливо позволял себя рассматривать, и даже — о чудо — словно бы не против был кооперировать: расправил плечи, посмотрел прямо и как-то… прозрачно. Без заискивания, без похоти, вообще без каких-либо посланий, будто оставлял Санджи возможность самостоятельно сделать все выводы. Выводы буксовали все сильней и заглохли окончательно на гипнотически покачивающихся в ушах у Зоро серьгах — очень явственно представилось, как одну можно было бы прихватить губами. Металл был бы тёплым, чуть солоноватым, можно было бы потянуть — не сильно, но ощутимо, поймать ответную дрожь. Или стон? По жизни Зоро явно не был шумным человеком — интересно, смог бы Санджи заполучить себе хоть один стон? Или даже просьбу? Или… Ах ты ж блядь. Санджи достал сигарету, прикуривая спрятал за ладонью половину лица: щеки пылали так откровенно, что, казалось, можно было обойтись и без зажигалки. Санджи втянул полные легкие дыма, выпустил его в ночь. Подождал. Подумал, что, может быть, если выразительно помолчать, водоросль заскучает и просто свалит самостоятельно. Но то ли Санджи молчал недостаточно выразительно, то ли Зоро не хватало мозгов, чтобы заскучать — как бы там ни было, время шло, а Зоро все не уходил. Докурив до середины, Санджи дернулся, притушил окурок и широким шагом направился к выходу. По пути он цапнул Зоро за локоть: — Пошли. Вообще-то Санджи любил, когда все было изящно. Легко, ласково, деликатно — и даже если его просили «посильней» и «пожестче», существовала некая черта галантности, за которую он намеренно не переступал. Однажды Робин, тихо смеясь, назвала его «ванильным мальчиком», и пунцовый от смущения Санджи предложил ей больше никогда к этой теме не возвращаться — хотя Робин, как обычно, во всем оказалась права. То, что происходило сейчас, было так же далеко от изящества и деликатности, как Санджи был близок к потере рассудка. Или самовоспламенению. Или обоим вариантам сразу. Во-первых, он не нашел места получше, чем кабинка неработающего туалета: в единственной гримерке рыжая красавица что-то вполголоса ворковала Виви на ухо — Санджи поспешил развернуться на сто восемьдесят еще до того, как был замечен; в крошечной кухне Луффи опустошал все наготовленное про запас; в отведенной под кабинет каморке читала Робин, в главном зале Усопп проводил экскурсию припозднившимся гостям, вставляя в каждое предложение больше «я», чем казалось физически возможным; за кулисами Чоппер демонстрировал паре студентов их крошечный зверинец: барашка Мерри и кошек Таузенд и Санни. Отчаяние достигло кульминации, когда после очередной неудачи Зоро прижался со спины, прихватил за бедро — некрепко, не столько прикладывая силу, сколько напоминая о себе, — обдал теплом ушную раковину, пуская по шее мурашки. — Долго еще мыкаться? Санджи крутанулся на месте, едва не столкнувшись с Зоро лбами. — Посреди арены что ли предлагаешь, м, лишайник? Зоро осклабился, всем видом демонстрируя, что не против хоть посреди арены, хоть прямо тут. Санджи, в свою очередь, совершенно невовремя осознал три вещи: во-первых, что не стоило, ох, не стоило во все это влезать; во-вторых, что чужая лапища стратегически перекочевала ему на ягодицы, и в-третьих, что если он не найдет решения прямо сейчас, то, пожалуй, действительно разложит Зоро посреди арены, или, возможно, просто взорвётся от кипучего, болезненного уже желания. Дернув Зоро на себя за ворот майки, Санджи поделился кратким заключением: — Как же ты меня бесишь, — и без всякой галантности ткнулся губами ему в губы. Зоро вжал его в стену сразу же, будто только и ждал, когда скажут «фас». На мгновение как в свободном полете захватило дух. Зоро был весь горячий и твердый, и целовался в целом сносно. Приемлемо. Вполне неплохо, особенно, если запустить пальцы в волосы на затылке и потянуть, задавая угол. Санджи подался бёдрами ближе, притираясь — от смеси облегчения и удовольствия карикатурно закатились глаза; Санджи сначала услышал долгий, абсолютно развязный стон, и только потом узнал свой голос. Зрачки у Зоро были непроглядно тёмными — таким бывает зал, когда только выходишь на сцену: сам не видишь ничего дальше планшета, только чувствуешь, что тебя видно всего, целиком. Что в эту секунду видно только тебя. — Взаимно, — голос Зоро, едва-едва охрипший, напильником проехался у Санджи по нервам. Очень ясно Санджи понял, что еще один обмен репликами, и кто-то точно окажется носом в стену, и не факт, что это будет Зоро. На последних крохах рассудка он дотащил Зоро до первой попавшийся двери и втолкнул внутрь. Здорово было бы, мелькнула последняя здравая мысль, если бы это оказался шкаф для инвентаря, но это был не он, а мысли — здравые или нет — закончились вовсе, что было и кстати. Так они очутились в кабинке неработающего туалета, а Санджи — то ли на грани помешательства, то ли уже за ней. Брюки съехали до щиколоток, и пряжка ремня мерно и звонко билась о кафель унитаза; футболка Зоро валялась где-то поблизости — Санджи не хотел знать, где. По крепкой, смуглой спине стекала одна-единственная капля пота — завораживающе медленно, от лопатки вниз. Санджи смотрел и смотрел на нее, пытался думать о чем угодно мерзком: нестиранных носках в гримерке, ананасах на пицце, тупых ножах, сломанных пополам спагетти… и с каждым толчком думал только: «Господи». Господи. — Го… — в последний момент удалось запихнуть слово обратно, и вышло не то охнуть, не то вздохнуть. Санджи прикрыл глаза, чтобы перевести дух — удовольствие сразу сделалось густым и непереносимо ярким. Прямо из груди полез жалобный, дрожащий стон. — Можешь, — заговорил Зоро пленительно-хрипло и покосился на Санджи поверх взмокшего плеча. — Сильнее. Санджи не разобрал толком, был это вопрос, утверждение или приглашение. — Я, — едва двинув бедрами, он тут же замолчал: и чтобы выделить драматургическую паузу, и чтобы переждать пробежавшую по телу опасно-сладкую дрожь, — не варвар, — толчок, выдох, Господи, — и не животное. — Как скажешь, — отрывисто сказал Зоро, попытался хохотнуть, но смешок зашипел и испарился у него с губ, густым паром прокатился у Санджи по коже. Раздражение опять полыхнуло под веками, плеснуло в предплечья, в низ живота, колко осело на языке. Санджи успел даже подумать, что это до смешного очевидная провокация, а еще — что ему абсолютно плевать. Он расставил ноги, одну отведя чуть назад для устойчивости. Подогнул колено, улучшив опору, ровнее распределил по стопам вес. Стабилизировал корпус, прочувствовал каждую мышцу, от икр до бедер и вверх до поясницы, как делал перед выходом на сцену — раньше, когда была еще и сцена, и скрипящий в зале паркет, и тяжелые шторы, вот-вот готовые дрогнуть под первый аккорд гобоя, и… Санджи выдохнул и резко дернул Зоро за бедра на себя. Это было — странно. Применять силу вне арены, к кому-то еще, двигать чужое тело вместо своего. Обычно Санджи себе такого не позволял — обычно ему и не хотелось, зато сейчас от мстительного, воспаленного восторга подгибались пальцы на ногах. От этого, а еще от того, как Зоро безропотно все это ему разрешал. Как вместо того, чтобы вломить Санджи так, чтобы вместе с ним из кабинки вылетела дверь (не факт, правда, чтобы у него получилось бы… но попытаться он мог вполне, а в тесном помещении ногами особо не помашешь), он откидывал голову, самозабвенно жмурился, иногда низко, шершаво стонал, когда толчок выходил особенно сильным. Жар из его тела перетекал в Санджи, застилал глаза, сворачивался внутри и ритмично, требовательно бился. Санджи закусил губу — хорошо было настолько, что хотелось скулить. Он задвигался резче и быстрее. Раз, другой — мелкими, злыми толчками. Зоро саданул по стене кулаком, прогнулся: мышцы обрисовались чётче, выступили лопатки, тень в ложбинке позвоночника стала темней и глубже. От желания провести по ней языком рот наполнился слюной; Санджи повело, и он сдавил пальцы что было сил, вцепляясь в Зоро словно в борт корабля во время шторма. Вряд ли это было так уж приятно, но остановиться все никак не выходило. Зоро двинулся навстречу, сжался, и всего, вообще всего стало слишком: прикосновений, тесноты, жара, дыхания, того, как одурительно Зоро пах. Санджи ругнулся и судорожно остановился, пережимая член у основания. Перед глазами полыхало рыжим, но отчего-то казалось, что первым кончить никак нельзя. — Все? — выдохнул Зоро. Его ребра ходили как меха в кузне, слова получались тяжелыми, словно сырыми. — Сдулся? Санджи перехватил его под грудь — широкую, сильную, потрясающе упругую на ощупь, прекратить об этом думать, сейчас же перестать — прильнул ближе, лбом уперся Зоро в плечо. — Заткнись, — получилось настолько жалко, что Санджи в отметку за собственную слабость прикусил Зоро за загривок: будет знать, как выводить людей своей идиотской спиной, своим дурацким голосом, своей неожиданностью, и лёгкой охотностью, и… И кусать Зоро тоже оказалось до омерзения приятно: мягкое тепло кожи отдавало солью, пряностью и отчего-то йодом. Поддавшись соблазну, Санджи прикусил еще раз, ближе к плечу, и еще раз, и… — Всего не сожри, — голос Зоро проседал, то и дело ломался, и вместе с ним ломались одна за другой и без того хлипкие опоры, на которых каким-то чудом держалась еще выдержка Санджи. — Это на десерт. — Пожалуйста, заткнись. Пожалуйста… — Санджи сам уже едва разбирал, что и зачем говорит. Он дернул руку ниже, туда, где пальцы Зоро смыкались на члене. Накрыл их своими, меняя ритм. Зоро издал глухой, неопределенно-одобрительный звук, и возмущение снова ударило под дых. Да что он возомнил о себе, этот папоротник, чтобы Санджи одобрять или не одобрять, нашёлся тут, поглядите-ка! Санджи поглядел сам, заметил, как едва различимый румянец выплескивается у Зоро со скул на плечи; как изломились брови; какое открытое, удивительно молодое и невероятно красивое у Зоро оказывается лицо. Дышать стало трудно: разбухший воздух не лез в легкие, картинку перед глазами то и дело размывало. Зоро напрягся всем телом, запрокинул голову и замер. На пальцы плеснуло вязко и тепло, и Санджи насквозь прошило желанием почувствовать это тепло на языке, на коже, внутри. А потом Зоро быстрым движением завел руку за спину, схватил Санджи за бедро и втиснул в себя — и никакой выдержки, закалки, силы воли и гордости в мире уже не хватило бы, чтобы сопротивляться. Оргазмом накрыло как цунами: ревущим, абсолютно крышесносным, протащившим его вверх тормашками из Канзаса до Страны Оз и обратно. На неопределенно долгий промежуток времени не осталось ни низа, ни верха, ни Зоро, ни Санджи, только яростное, стихийное удовольствие. Дыхание выравнивалось постепенно, искры перед глазами таяли, и вместе с ними с мира спадала какая-то странная, искажающая пелена. Пока к картинке возвращался фокус, Санджи бездумно таращился на жгуче-алую вереницу отметин, гирляндой протянувшуюся от смуглого плеча до загривка. На пояснице, ровно там, где только что лежали пальцы Санджи, лиловым проступали отпечатки. Пара секунд, и помешательство сошло окончательно, оставляя противную легкость в голове и непривычную слабость в коленях. Санджи моргнул, и будто впервые обнаружил себя в тесном, сомнительной чистоты толчке, с мужиком, которого знал от силы часа два, и которому успел понаставить засосов, укусов и синяков. Будто то был и не Санджи, а кто-то совсем другой: кто-то мерзкий, несдержанный, неразборчивый, грубый… Из желудка вверх пополз стыдный, удушливый жар. Поднялся по горлу, перекрывая воздух; плеснул в лицо. Все эти годы Санджи считал себя лучше этого, считал, что у него-то получится быть добрее, и мягче, и внимательнее к другим, что он-то никогда не опустится до того, чтобы растерять все уважение к себе и другим. От самого себя сделалось тошно. Зоро, тем временем, со стоном потянулся; мышцы прокатились под кожей, словно у большой дикой кошки — такой, что съедает добычу с костями. Санджи представил, что сейчас придется посмотреть ему в глаза и увидеть там — что? Осуждение? Разочарование? « Я так знал, что ты такой? Что вот это ты и есть «? Его замутило сильней. Пальцы нащупали щеколду, Санджи буркнул что-то: то ли «Бывай», то ли «Дела», то ли «Не заблудись», то ли случайную комбинацию звуков, и вывалился за дверь. Торопясь по коридору, он криво заправлял рубашку и непослушными пальцами пытался совладать с ширинкой. Зоро, конечно, мог его догнать, и в этом случае — в этом случае у Санджи для него не будет объяснений. И тогда что? Снова придется махаться, у всех на виду? А что, если Санджи даст слабину? Что, если вместо объяснений и драки Зоро просто снова его поцелует, и у Санджи не хватит сил сбежать второй раз, и все это… вся эта дичь повторится? Что, если… Санджи понял, что стоит у своего трейлера и тяжело дышит, выпуская в остывший воздух клубы пара. Он обернулся, только потом успев подумать, насколько жест получился глупым, но за ним никто не шел. Санджи дернул на себя ручку, едва ее не отломав; дверь жалобно скрипнула, и Санджи еще сильней хлопнул ей, закрывая. Какой дурак. Оба они. Ведь водоросль мог просто — остановить его. Наверняка мог, с такой-то тушей. Мог не позволить этому недоразумению зайти так далеко, не подначивать его, не провоцировать, и почему он только… Санджи затряс головой. Этого еще не хватало. Ответственность и благородство — десять из десяти, молодец, так держать, высший балл. Мысли мельтешили и зудели, как плохо пришитая этикетка. Хотелось стряхнуть их и выбраться из себя куда-нибудь в другое, не такое гадкое место. Санджи метнулся было к двери, собрался вернуться, что-то сказать, что-то придумать, в конце концов — при необходимости он отлично врал, а сейчас необходимость была на лицо. Вполне себе крайняя необходимость. Он занес уже руку, опустил. Зоро ведь, наверное, уже свалил. Да и в самом деле, сдались ему объяснения, он же не свататься Санджи звал. Может, он его и видеть больше не захочет. Санджи вот себя видеть не хотел. Ну и поделом. Да и невелика потеря! Он снова потянулся к ручке, снова отпрянул, развернулся, привалился к двери, вцепился себе в волосы, потянул, замычал. Отпустил, достал сигарету. На виски изнутри давило тупой болью, с которой не совладал даже никотин. Легче стало, только когда Санджи поймал себя на том, что взбивает тесто для утренних блинчиков. Что ж, по крайней мере наутро от него будет хоть какой-то прок. С остальным он как-нибудь справится. Всегда справлялся.