Embrace of the night

Небо опаляется алыми вспышками боли, застывшими во всем теле обжигающе нежными полосами. Ноги Мун Джо в очередной раз подкашиваются, падая на пол и царапая глубже. Мать что-то говорит, но он слышит только гул собственной крови в ушах. Подобно тряпичной изношенной кукле, он повисает в ее грубых руках без личного желания и сжимается, поднимая взгляд темной ночи на еще более худшую тень - на тень безумия и удовольствия от чужих страданий. Надавливая на шрам, методично выкрашенный ударами в зоне плеча, женщина смеется. Тогда он ненавидел этот мир больше всего. Не одну свою мать, не тех глупых детей с площадки, и даже не себя. Он ненавидел весь мир. Всех и сразу, мгновенно и одновременно. Но тело продолжало неподвижно держаться и цепляться за другое. Как будто все, в чем заключался смысл - это искать вторую половину себя в чужих лицах, неспособных подарить честность и тем более родственность. Но затем - провал в памяти. Он не помнит тех нескольких месяцев, когда перестал волноваться. Не помнит тех дней, когда дети на площадке казались скучными. Помнит только алые полосы. Улыбку мамы. И еще одну. Единственную живую, которая чего-то да стоила, но растеклась темным месивом в голове, словно и вовсе никогда ее не существовало. Кажется, это была девочка. Примерно того же возраста, что он. Она светилась подобно лунному затмению - так это было красиво и жутко одновременно. От нее всегда пахло мятой. А глаза… эти глаза горели целью. Они выглядели единственным живым и самым страшным, что у него было в этой вселенной. Они кричали «Ты можешь жить иначе, просто перестань делать вид, что все происходящее - правильно». Однако она вовсе не была жестокой. Не подстрекала его на убийство. Они даже не разговаривали. Но эта улыбка, тот взгляд… до каких-то пор они были самым памятным. До каких-то. До каких - нынешний Мун Джо уже не вспомнит. И тогда он начал следить. Сам не знал для чего - может, просто интерес, а, может, девочка стала единственным, что имело смысл во всем бреде, происходящем в жизни. Ничего не интересовало его. Ничего не вызывало чувств. Только красные вспышки и иногда ее легкий смех с кем-то более разговорчивым. В конце концов это перешло в какую-то странную манию. Каждый раз, когда девочка выходила гулять, Со рвался туда. Он стал чаще проводить время на улице. Чаще сбегать из дома. Чаще получать шрамы. Но все это было неважно, пока девочка выходила гулять. Пока он мог смотреть на нее. Пока он знал от чужих произношений, как ее зовут, а она не знала о нем ничего. Джихе. Свет. Смысл. Значение. Мудрость. Мир. Мир, который хотелось поглотить в себя полностью, чтобы не забыть вкус жизни, который в себе хранила хотя бы она. Мун Джо не смог сохранить этот вкус, но ее аромат мяты и сейчас встает перед носом. Просто теперь он сам пахнет ею. Потому что ее больше нет. За то время, что брюнет наблюдал за ней, узнал много интересного. Он как будто с каждым разом погружался в фильм, который никто не может так хорошо собирать по пазлам и запоминать, раскидывая фрагменты по полочкам, как делал это Мун Джо. Мама и папа есть. Оба очень хорошо относятся к дочери. Друзей много, лучших - нет. Иногда, когда ей становится грустно, имеет привычку плакать на людях. Родители иногда ругают ее за публичные чувства. Но она продолжает быть собой. И это, пожалуй, еще одна причина, почему Мун Джо стремился быть ближе к ней. Она цвела подобно самому яркому цветку или самому спелому фрукту, и не скрывала ни своей красоты, ни периодического увядания. Она жила в тех чувствах и правах, которых не было у него. Она была очень красива. Но ее хотелось убить больше всех других. Потому что каждый раз, когда он хотел подойти, в глазах девочки мелькал страх. Мальчик в черном лонгсливе пугает. Мальчик в черном лонгсливе странный. Мальчик в черном лонгсливе ни с кем не общается. Мальчик в черном лонгсливе преследует ее. Мальчик в черном лонгсливе любит ее и хочет забрать себе, чтобы никому больше не отдать. Хочет убить всех, а их двоих оставить. Чтобы ненавидеть и любить вместе. Но пока мальчик горит в своих пылких мечтах, разрываясь от желания уничтожить и слиться воедино одновременно, девочка утекает сквозь пальцы. Она уплывает, как спокойная река, которую осушит солнце, если не будет достаточно дождей летом. Одним прекрасным днем девочка уезжает. Вместе с родителями. И последнее, что остается Мун Джо - бежать за ее машиной, пока не сотрутся стопы ног. Чувствовать жжение шрамов на теле. Ощущать зудение пчел в груди. И пустоту. Щемящую и бессмысленную, смешанную с собственной кровью, ненавистью и обидой. Она так и не узнала его имени. А он бы все отдал, чтобы его имя стало единственным, что ей нужно. Ни друзья, ни семья, ничего не могло быть так важно, как они. Но девочка сбежала. А на улице полил дождь, заглушая крик «Где ты?» и машину, что оказалась уже слишком далеко, чтобы догнать своими человеческими детскими ногами. В тот вечер он хотел разрубить всех на куски. В тот вечер его мечты порвались новым шрамом на коже. В тот вечер он нарисовал шрамы сам. На чужих сдавленных глазах, на вырванных клочках волос и на ноже, вставленном в самое сердце. С того вечера для него умерла семья. С того вечера для него умерли все, кто чего-то стоил. И теперь внутри горела только одна жажда - найти того, кто будет гореть в том же пламени, что он сам. Потому что никто другой не мог понять этого чувства. Ни сумасшедшая мама, ни отец, присыпанный землей в гробу, ни та девочка, которая уехала. Свет сбежал от него. Трусливо и лживо. Поэтому тьма оказалась единственным честным, что стоило хранить. И он обещал себе найти того, кто поймет эту истину тоже. Свой шедевр, который никто не сможет заменить. Не свет, а полную тьму отчаяния. Самую настоящую. Потому что теперь ничего не имело значения, кроме этого. И он жил этой целью. В этом и был смысл.