Громкие слова

Если в начале и было слово, то это слово не было наполнено любовью. Оно могло быть наполнено детским криком, непереводимой болью, одним только звуком или тем словом, которое впервые попадёт в книгу рекордов Гиннесса. Как бы там ни было. Первые слова никогда не шли про любовь. И даже не старались её описать. Древние тексты были пропитаны кровью. И, пожалуй, что запахом глины или семейства осоковых. Первые слова шли вразрез с тем, что Азирафаэль хотел бы услышать. За долгие годы своей ангельской жизни он прочитал столько книг, что и сам бы мог написать свою. Он бы смог даже по памяти попробовать воссоздать Чарльза Диккенса. И как бы там ни было — сейчас все эти мысли казались дурными и непоправимыми. Он написал пару строк про Бога, ужаснулся своей же смелости и смекалке, а потом, как рукой с него сняло все эти чувства, потому что ни Бог, ни сотворение мира никогда не начинались на букву «л». А Бог, тем временем, продолжала говорить. И говорить. И говорить. И, если честно, слова её звучали до ужаса утомительно. Как и всё второе пришествие. Если бы ангелы только могли седеть… Или если бы им только позволялось говорить о чём-то кроме божественного плана. И тем не менее. Азирафаэль старался держать лицо. И как ему казалось, он хорошо справлялся, но это непросто, когда Бог диктует те чувства, с которых не начинал ни одну из своих вселенных. Вначале было слово. И слово это прервал Азирафаэль. — Да хватит, прошу! Ангел выставил руки перед собой, пытаясь отгородиться от долгой речи. От чужих слов, которые не делали проще, а если и делали, то явно не ему. Для божественного всё понятно: их неисповедимые пути рисовались их же рукой. А Азирафаэль устал пытаться разглядывать эти зигзаги. Даже от Богов можно было устать. Кроули усмехнулся по правое от него плечо. Азирафаэль бы попросил и его быть тише, но Кроули слишком быстро перешёл на смех. — Ангел, ты только что прикрикнул на Бога? — уточнил он. Будто бы спрашивая, в своём ли Ангел уме. Абсурдность ситуации слишком быстро достигала своего пика. Но, если уж нет всей вселенной, если уж вокруг них целое нигде, то Ангел вполне имел право нарушить несколько правил хорошего тона. Это всё придумали люди. А если нет людей, то и правил нет. А то, что придумал сам Азирафаэль, он может с чистой совестью повторно переписать. Здесь всегда были книги. И посмотрите на них теперь — они все пусты. И примерно такой же пустой Ангелу чудится чужая речь. Сам Сатана рассмеялся из объятий бархатного кресла. Ни одно из них не было похоже на трон, но из-под лёгкой дьявольской руки даже безобидные вещи меняли свой порядок. Любимая книжная лавка Азирафаэля превращалась не иначе как в цирк. — Прошу меня простить, — Ангел обратился к Богу. Это было похоже на Ветхий Завет. На Новый Завет. И на анекдот из того сборника, что до сих пор лежат напротив книг по садоводству. — Я не хотел кричать. Я просто хотел сказать, что, быть может, хватит говорить о моих чувствах? — О чьих чувствах ты тогда хочешь поговорить? Может быть, о его? — Бог посмотрела на Кроули. Кроули посмотрел на Бога. Это был всё ещё библейский мотив. — Я не хочу говорить с вами ни о своих, ни о его чувствах! Вам нужно перестать это обсуждать. В конце концов, люди придумали причины, по которым это было некрасиво. А Азирафаэль был склонен предполагать, что люди были правы: нельзя одним диктовать чувства других. Нельзя проговаривать «ты влюблён», пока тот, кто влюблён, сам не сказал, что он влюблён. — За столько лет ты так и не смог принять свои чувства? — Сатана удивлённо приподнял брови. Из своего кресла-трона он подался вперёд и был готов рассмеяться, когда Ангел снова выставит руки перед собой. — Да нет же! Отлично. Теперь он повышал голос на Сатану. Азирафаэлю почти что было стыдно за свою несдержанность, только вот Кроули снова усмехнулся за его спиной. Он стоял там как сам Дьявол, что нашёптывал на плече Евы в прекрасных райских садах что-то вроде «расслабься, все так делают». Все задают вопросы. Все желают познавать новое. — Я просто пытаюсь сказать, — продолжил Азирафаэль, поправив края жилета, — что мои чувства я должен озвучить сам. Как и Кроули должен сам говорить о своих чувствах. А вы постоянно говорите об этом, как о факте, который просто есть. Но не вы переживаете эти чувства. Не вы с ними живёте. Для вас это просто, как сыграть партию в шахматы. Вы знаете, как пойдёт фигура. Но знаете ли вы, что она почувствует, как вы её передвинете в очередной раз? Бог молчала, Бог никогда не отвечала на вопросы, но вот Сатане было смешно. — Фигуры ничего не чувствуют, — сказал он из своего кресла-трона, взмахнув при этом рукой. — Я условно, — Ангел вздохнул. С одной стороны он понимал абсурдность сравнения, с другой он хотел человеческого понимания, совсем забывая, что божественному противоестественно погружаться в тяготы людей. Ангел не был человеком, но, успев прожить с ними бок о бок столько времени, перенял несколько интересных черт. Например, желание выстраивать границы. Это было интересным и почти всегда начиналось с «простите, но». — Вы относитесь к нам, будто мы и есть эти фигуры, которые ничего не чувствуют. Но мы-то чувствуем. Я чувствую. Даже сейчас. — Я не сомневаюсь в том, что ты способен чувствовать, — Бог в удивлении приподняла брови, потому что, если уж и говорить начистоту, она прекрасно знала, кто и что испытывал в этом месте. Она знала, что значит любить, потому что она и должна была быть самой любовью. Самим определением этого чувства. Началом и концом. Она должна была быть всем. И меньше всего она должна была смотреть на то, как осуждающе на неё смотрит второй по значимости ангел. Однако ангел всё равно продолжил смотреть. И задавать свои вопросы. — Тогда почему ты так много говоришь за меня? Почему даёшь мне чувствовать, но не позволяешь это проявить? — Разве я не позволяю? У тебя было много способов сказать, сколькими из этих способов ты воспользовался? Ангел поджал губы: он знал, что провел шесть тысяч лет в долгом молчании о главном. Но они столько обсуждали, что это было сильнее трёх слов. Кто бы что ни говорил, тогда это казалось сильнее. А теперь, вот, не кажется. Теперь о его чувствах пытались снова и снова рассказать другие, снова он не в состоянии был произнести ни «я», ни «тебя», ни «люблю». — Я хочу сам говорить о своих чувствах… как факт… как обстоятельство… как случайность. Сам. Понимаешь? — Ангел посмотрел на Бога, потом посмотрел на Сатану. Потом постарался заглянуть внутрь себя. — Дай мне прожить это чувство самому. Эту нерешительность. Этот страх. Я первым хочу сказать, что люблю его, а не слушать о том, что это чувство во мне всегда видели вы оба. Видели все. Утром и днём. Под ночным небом, под светом уличного фонаря, у вывески, у парка, перед отражением. Все и всегда говорили: посмотри-ка, как ты в него влюблён. И то чувство, что должно было зреть и расти вместе с ним, просто оказалось растянуто и истерзано другими. Кроули за его спиной снова усмехнулся. Страшно было обернуться вот так, но Ангел, сглотнув, медленно повернул голову вбок. Кроули смотрел на него с приподнятыми бровями. — Вот это речь, ангел, — только и сказал он. — Я никогда не забуду, что ты повысил голос на Бога. — И на Сатану, — скромно добавил Азирафаэль. Это вряд ли прибавляло ему хоть какого-то ангельского веса, но баланс был уже нарушен и, казалось, терять всё равно нечего. Всё и так кануло в темноту. В первый день сотворения мира. — Я могу попросить? — Азирафаэль взглянул на Бога. Бог смотрела на него в ответ. Она знала просьбу. Знала первое слово. И знала, какое слово станет последним. Одного взмаха руки хватило, чтобы растянулись стены, чтобы вслед за ними выросли сады. И чтобы исчезли свидетели, так любящие говорить за других. И остались только они на то время мира, которое нужно, чтобы решиться произнести три слова.