18-11; 11-17

Испытывал ли Рико некое торжество? Возможно. Как бы эгоистично это не звучало, но он был в полнейшем восторге, потому что впервые в его жизни он в полной мере ощутил и осознал любовь Кевина, который выбрал его. Поставил его выше принципов, законов, других людей и, что самое главное, он самолично поставил его выше самого себя, признав тем единственным, кто имеет смысл и значение в его жизни. Не то чтобы Морияма когда-то винил его работу в том, что ему не хватало любви, потому что было ясно, что совсем не в этом дело. Суть проблемы была зарыта куда-то глубоко-глубоко, чтобы никто и никогда (наверное, он даже Кевину не позволил бы залезть так глубоко в его душу) не смог разворошить то, что та хранилось, сокрытое от глаз чужих, сокрытое, что важнее, от глаз его собственных. Ведь Рико себя считает слабаком, ведь только люди слабые не могут выдержать тяжести собственной натуры, всю больную суть своей личности. Морияма никогда не считал себя больным человеком или человеком ненормальным — он был образцом в обществе, прилежный парень, в меру нагл и учтив, соблюдающий идеальный баланс в том, как он себя ведёт, в том, как ему стоит показать себя правильно. Это давно выученное умение, вбитое в него годами воспитания. На самом деле, он не совсем уверен в том, что Кевин был бы жив, откажи он вдруг ему. Проблема не в том, что Рико бы вдруг разлюбил его, ох, нет! Ни за что и никогда в его жизни этого уже не случится, он своё сердце вверил в эти руки тёплые и трепетные! Просто вряд ли Морияма бы смог существовать в том мире, в котором он для людей не любимец и пример для подражания. Это проблема его личная и сколько он ни пытался с ней справиться, никогда у него ничего не получалось. В какой-то момент он и попытки остать от себя бросил, смирился с тем, что его нутро ничтожно, но это не значило конец. Это значило, что ему нужно было приумножить собственную личность хотя бы в глазах людей, показаться им чем-то большим, чем он есть на самом деле. Одна из его самых неудачных попыток быть человеком таким, каким он является, носила чёрный бомбер, наглую усмешку, которая кривила его лицо почти всегда и острый, знающий прищур голубых глаз. Их дружба с Натаниэлем Веснински всегда была какой-то неустойчивой и неясной, но почему-то именно друг к другу они всегда каким-то образом возвращались, ибо судьбе хотелось так распорядиться — сделать так, чтобы они снова оказались вместе. Честно говоря, назвать это “дружбой” было довольно сложно, потому что люди зовущие себя друзьями редко делают те же вещи, что и делало они. Однако, и слово товарищи им бы не подошло — хотя ими они были в большей мере (и по несчастью и по некоторым бедам с головой), потому что ни одному, ни второму это определение не нравилось. Знакомыми их тем более не назовёшь, ибо знали они друг о друге слишком много. Слишком много того, чего обычно люди в себе не несут и что должно оставаться спрятанным так далеко, за замком, ключ от которого выкинут в море или типа того. Рико вспомнил о Натаниэле не просто так. Это была система неких ухищрений: Рене была его подругой, а другом Рене был Жан Моро и, даже если о последнем Рико не знал ни черта, он знал, что его сожителем (они назвали это так, но Морияма непривередливого в парнях Веснински помнил очень хорошо) был Нат. Это ему стало известно случайно и между делом говоря, но этот факт он запомнил, а ещё настоятельно попросил Уокер не рассказывать ни Жану, ни, тем более, Натаниэлю о нём. Теперь это имело другой смысл, точнее, теперь он вообще был. Теперь у него был повод. Натаниэля Рико знал, помнил, не получалось у него вырвать из собственной памяти тот кусок, который отвечал за воспоминания об этом рыжем уродце. Тот, что ли, врос в его мозг как опухоль, отказываясь покидать мысли и всё прочее. Тем не менее, Рико знал, где его искать. Знал его положение, потому что Кевин до поры до времени был очень мил и болтлив, так что и о Натаниэле он успел ему рассказать. Должно быть, потому что даже он не знал о том, в каких отношениях состоял Нат с Рико, о том, что они вообще состояли в хоть каких-то отношениях. — Нат-ти! — Натаниэль должно быть узнал бы этот голос где угодно, в любых обстоятельствах, даже когда собственная кровь в ушах шумела, лишая его способности мыслить, осознавать, понимать что он, как он и где он. Он не знал, для чего Морияма хотел его видеть, как умудрился убедить руководство дать ему прогуляться и зачем решил встретиться, для чего всё это, но… он пошёл. Доверился, типа. Потому что Рико изначально нужен был ему только из-за того, как умело он вправлял ему мозги. — … Привет, — собственный голос, оспиший, охрипший, показался ему донельзя жалким и у него не было совсем никаких сил сделать с эти хоть что-то. Впервые в его жизни, он искренне не знал что делать, был потерян и испытывал дикое жгучее чувство вины, за то, как обошёлся с Жаном. Моро ему, конечно… тоже нехило так въебал. В конце-концов он не был слабаком, просто у Натаниэля опыт в драках как бы это сказать, богаче. — Выглядишь дерьмово, — хмыкает Рико, рассматривая потерянный взгляд, дрожь мелкую в пальцах и полную разбитость натуры, которую тот никак не мог скрыть, ведь глаза его будучи каким-то “оружием массового поражения”, видящими всякого насквозь при этом же были тем, что выдавало его всегда и с головой. Обычно Нат бы обиделся. Сейчас он просто смотрел на Рико и едва не всхлипнув (Натаниэль, само-собой не плакал, но этот звук, убитый и больной сам по себе вырвался из его глотки), прошептал: — Что мне делать? — Ох, ну, как бы тебе сказать… — подойдя к нему поближе, Морияма уселся рядом. Со стороны так, должно быть, цивильно выглядит. Солнце светит, парк пустует, а они от жара скрыты кроной древесной. Прекрасное спокойное место для дружеской посиделки, разв не так?. — Твоё положение очень… хуёвое, ты в курсе да? Я не то чтобы разбираюсь, да, но ты уже в таком… плачевном положении, понимаешь, детка? Не могу представить, как ужасно для тебя сидеть в этих ебучих четырёх стенах совершенно безвылазно. — Рико ощутил, как Нат вздрогнул, ведь его рука как-то по свойски, по хозяйски устроилась на плече рыжего. — А я прекрасно помню, как ты сильно ценишь свою свободу. Это было правдой чистой, был у Веснински пунктик, личный психоз на то, чтобы быть свободным. То ли из-за матери, то ли из-за отца, то ли из-за обоих, которые повредили его ум и разум таким грубым и бесстыдным способом, что любая, даже мысль о том, чтобы лишиться своей свободы приводила Натаниэля ни то в истерику, ни то в полное паническое отрицание. — Я не думаю, что тебя вообще можно оправдать, — Рико прижался губами к уху Ната и, потерев кольца, которое теперь было на месте чмокнул его в висок. — Я бы советовал тебе… лишить их возможности забрать у тебя свободу. Нат не двинулся. Натаниэль смотрел перед собой, его губы дрожали и, кажется, он понимал, что Рико имел ввиду. — Надо… надо будет извинится перед Жаном. Ох, кто бы сомневался. Этот мальчик всегда очень глубоко заботился о близких ему людях и только о них. Через три дня дело закрыли. На судебном заседании объявили, что обвиняемый был найден повешенным в лесу близ того места, где было совершенно убийство (о, какая забава, он решил подсобить Рико. Может быть догадался?) и особо заинтересованные, строившие теории, списали это на то, что парень был не готов к таким последствиям. Рико же думал, что, может быть Ната ему даже чуть-чуть жаль. Он был хорошим другом. Впрочем, сейчас стоило бы посочувствовать Рене, ведь именно ей придётся быть с Жаном, совершенно убитым своим горем. А он… что-ж, а ему нужно разобраться с Кевином.