The Ghost of Blue Ice

Работа никак не шла. Эндрю взглянул на очередной испорченный лист бумаги с раздраженным бессилием, которое всегда идет рука об руку с творческим тупиком. Технически к эскизам нельзя было придраться. Идеально точные линии с выдержанными пропорциями — казалось бы, идеальный набросок. Но он не содержал в себе ничего нового. Вдохновения не было, а без него это было лишь набором линий на бумаге. Он отложил карандаш, позволяя ему со стуком скатиться к краю рабочего стола, и устало провел ладонью по лицу. Голова болела от недосыпа. Последние несколько дней превратились в изнурительную, но бессмысленную череду попыток собрать что-то цельное из разрозненных обрывков идей, которые испарялись, стоило ему коснуться бумаги. Обычно процесс начинался иначе. Теперь же внутренности заполнила удручающая пустота. Он пытался строить работу «от головы», логически вычисляя тренды и сочетания, но результатом стала корзина, полная скрученных листов. Вместо искры созидания в мастерской повисла тяжелая тишина и осознание горящих дедлайнов. Коллекция должна была быть закончена к показу в конце месяца, и хотя времени объективно оставалось достаточно, Эндрю слишком хорошо знал собственный ритм работы, чтобы позволить себе подобный застой. Он поднялся со стула и медленно прошелся по мастерской, разминая затекшую шею и плечи. Стены мастерской, в которой он обычно чувствовал себя собранным и сосредоточенным, сейчас давили. Манекены, обтянутые незавершенными макетами, рулоны ткани вдоль стены, разбросанные образцы материалов, измерительные ленты, булавки, катушки ниток, ножницы — привычный интерьер, способствующий продуктивной работе, сейчас не помогал. Эндрю остановился у окна, коротко взглянув на улицу. Он не успел заметить, когда солнце ушло за горизонт. Время в рабочем процессе всегда теряло чёткие очертания, но в последние дни это ощущалось особенно остро. Вернувшись к столу, Эндрю опустился на стул и некоторое время просто смотрел на разбросанные перед собой наброски, отчаянно пытаясь убедить себя, что среди них найдется хотя бы один неплохой эскиз. Однако уже через несколько секунд он отвёл взгляд. Смотреть на них дольше не имело смысла. Он хорошо понимал себя и состояние, когда попытки выжать из себя что-то стоящее начинают играть в обратную сторону. В такие моменты самым рациональным решением было не продолжать упрямо давить на проблему, а временно сместить фокус, дать себе развеяться. Со свежей головой решения, которые упорно ускользали от него во время работы, находились легче. Его взгляд зацепился за стопку журналов, лежавших на краю стола. Ассистент принёс их утром вместе с остальной корреспонденцией, но Эндрю так и не удосужился просмотреть содержимое. Он считал подобные подборки скорее бегом в беличьем колесе, чем источником вдохновения. Типичные обзоры на новинки индустрии, которые на деле были копией прошлогодней моды с небольшими изменениями, аналитика последних показов, коллаборации между брендами и спортивными организациями, культурные статьи, которые так или иначе формировали текущую визуальную повестку. Иногда среди всего этого действительно попадались детали, способные запустить мысль в нужном направлении, но чаще журналы просто напоминали о том, как быстро индустрия перерабатывает саму себя, бесконечно производя вариации уже существующих идей. Эндрю без особого интереса взял верхний выпуск и открыл его где-то с середины. Страницы шелестели под пальцами в монотонном ритме. Как и стоило ожидать: рекламные развороты, интервью по скрипту с дизайнером и фотосессия новой капсульной коллекции. Ничего из этого не цепляло. Он скользил взглядом по тексту и изображениям без попытки вникнуть, скорее позволяя себе механически листать дальше, чем действительно искать что-то полезное. Журнал не вызывал в нем ничего, кроме отстраненного равнодушия. Поистине безнадежно. Он уже собирался закрыть журнал, когда наткнулся на разворот, посвящённый приближающемуся олимпийскому сезону. Спортивная индустрия в последние годы всё чаще пересекалась с модной, и подобные материалы уже не выглядели чем-то необычным. Внимание Эндрю привлекла не сама тема, а фотография, занимавшая почти всю страницу. На ней был фигурист, запечатленный во время выполнения пируэта. Под фотографией стояла короткая подпись:  Кевин Дэй. Эндрю задержал взгляд на снимке. Это была простая фотография с хорошо построенной композицией, профессионально снятая, с правильными акцентами. Но нечто вызывало в нем странное ощущение, настолько резкое в своей необъяснимости, что Эндрю невольно нахмурился. Что-то явно было не так. Он подался чуть ближе, внимательнее рассматривая лицо и фигуру незнакомого человека, пытаясь понять, что именно вызвало это внутреннее сопротивление. Высокий, собранный мужчина с вытянутой, «лебединой» шеей, сильным корпусом и уверенной осанкой. Лицо же было жестким, с той степенью внутренней дисциплины, которая редко встречалась вне профессионального спорта. Тёмные волосы были влажными, вероятно, после тренировки, а темно-зеленые глаза смотрели куда-то мимо камеры, не цепляясь за зрителя. Но что-то было не так, потому что где-то на уровне физического восприятия Эндрю чувствовал несоответствие между тем, что видел, и тем, что, как ему казалось, должен был видеть. Мысль пришла настолько естественно, что он осознал её уже после. «Он должен быть ниже». Эндрю замер. Абсурдность собственной реакции дошла до него с секундным опозданием. Он даже едва заметно усмехнулся, скорее от раздражения, чем от реального веселья. «Должен»? Откуда вообще могла взяться такая формулировка? Он видел этого человека впервые. Более того, фигурное катание никогда не входило в круг его постоянных интересов настолько, чтобы он мог запомнить конкретных спортсменов. И всё же ощущение не исчезло. Наоборот, стоило ему ещё раз посмотреть на лицо фигуриста, как чувство диссонанса усиливалось. Эндрю медленно закрыл журнал, задержав пальцы на обложке. Это начинало раздражать. Подобные ошибки восприятия не были ему свойственны. Он привык доверять собственной памяти на детали. Это была основа его работы, но сейчас сознание будто упорно подсовывало ему несуществующий эталон, с которым сравнивало совершенно незнакомого человека. Самым логичным объяснением этому были недосып, переутомление, нервное истощение. Что бы то ни было, ему нужно передохнуть. И все же… Через несколько секунд Эндрю снова открыл журнал и вернулся к той же странице. Фотография не изменилась. Те же черты лица, пропорции тела и поза. И то же устойчивое ощущение ошибки, которое невозможно было объяснить объективно. Ошибки не в фотографии и не в самом человеке, а где-то внутри собственного восприятия, словно поверх реального изображения накладывался другой, едва различимый образ, за который он не мог полностью ухватиться. Он провёл большим пальцем по краю страницы, продолжая смотреть. Странно. Очень странно. Но впервые за несколько дней это странное чувство вызывало в нем некий интерес. Наконец-то пришло озарение. Пусть в непонятном направлении, но он сдвинулся с мертвой точки. Эндрю отложил журнал и подтянул к себе чистый лист бумаги. Карандаш привычно лёг в руку, и на этот раз не было того мучительного сопротивления, которое сопровождало его последние дни. Не было необходимости выстраивать всё сознательно. Импульс уже существовал, пусть и не до конца осознанный. Нужно было только следовать за ним. Рука быстро двигалась, словно наконец вернулась к знакомому ритму. Остановился Эндрю только тогда, когда перед ним уже лежало несколько законченных эскизов. Он отложил карандаш, давая пальцам короткую передышку, и впервые за всё это время внимательно посмотрел на результат собственной работы. Именно в этот момент взгляд зацепился за деталь, которую раньше он попросту не успел осознать. Пропорции. Эндрю нахмурился и сразу же потянулся к журналу, лежавшему рядом, возвращаясь к фотографии, с которой всё началось. Несколько секунд он молча сравнивал изображение и собственный рисунок, переводя взгляд от одного к другому. Разница не была очевидной. Для любого постороннего человека оба образа, вероятно, показались бы идентичными или, по крайней мере, достаточно близкими, чтобы не искать в них расхождений. Но для Эндрю несоответствие было заметным сразу. Рисунок на бумаге отличался от задуманного. Настолько незначительно, что это нельзя было бы назвать сознательным изменением. Но даже так — линии тянулись дальше, а тело обретало более тонкий стан. На бумаге он казался более гибким, резким, опасно хищным в своей подвижности. Эндрю внимательно проследил взглядом построение плеч, длину корпуса, соотношение талии и бёдер и с неприятной ясностью понял, что во время работы бессознательно изменил базовую структуру тела. Но сильнее всего его удивило другое. Глаза. На рисунке они были светлыми. Эндрю замер, глядя на собственный эскиз с недоверием. Он не принимал этого решения. Более того, он вообще не думал о цвете глаз в процессе работы. Это была не та деталь, которая требовала внимания на раннем этапе построения силуэта. Несколько секунд Эндрю просто сидел неподвижно, пытаясь восстановить последовательность собственных действий, уловить момент, в котором произошло это смещение, но память не давала ничего конкретного. Процесс шёл слишком быстро и интуитивно, так что разобрать, где именно все пошло не так, было невозможно. В конце концов он взял ластик и стёр светлую штриховку, исправляя её на более тёмную, приводя рисунок в соответствие с реальной фотографией. Так, как и должно было быть. Но именно после этого исправления рисунок начал казаться чужим. Это ощущение возникло резко, настолько абсурдное в своей сути, что Эндрю раздраженно выдохнул, отбрасывая ластик в сторону. Исправленная версия была объективно точнее, но внутренне она воспринималась как менее верная, словно он не исправил ошибку, а, наоборот, внёс её. Нелепые мысли начали лезть в голову. Очевидно, усталость уже начинала влиять сильнее, чем он был готов признать. Тем не менее один факт оставался неизменным: перед ним наконец лежало нечто, с чем можно было работать. Впервые за последние дни он почувствовал удовлетворение. Работа, пусть еще и сырая, не доведённая до конца, уже обладала определенным потенциалом для развития. Эндрю медленно откинулся на спинку стула и снова перевёл взгляд на журнал, лежавший рядом с рабочими листами. Имя под фотографией всё ещё не вызывало никаких ассоциаций. Кевин Дэй. Оно ничего не значило. Не было связано ни с прошлым опытом, ни с профессиональными пересечениями. И всё же сам факт того, что случайное изображение незнакомого человека смогло вытащить его из состояния многодневного творческого ступора, уже делал это лицо значимым, по крайней мере в рамках текущей работы. Проблема заключалась в другом. Эндрю никак не мог отделаться от смутного ощущения, что вместе с вдохновением в его разум проникло нечто иное. Нечто неосязаемое, но настойчиво присутствующее. Ошибка восприятия, которая не исчезала даже после многократной проверки. Словно он смотрел на нечто знакомое, в чем кто-то незаметно изменил одну ключевую деталь, сохранив при этом всё остальное неизменным, но на уровне интуиции Эндрю чувствовал несоответствие настолько отчётливо, что игнорировать его становилось всё труднее.

...

На следующий день, проснувшись с острой потребностью в декомпрессии, Эндрю твердо решил сменить обстановку. Целью, на удивление, стал городской ледовый комплекс. Внутри комплекса царил тот самый пробирающий холод, который Эндрю презирал всем сердцем. Он чувствовал себя не в своей тарелке, но все же, поборов внутреннее сопротивление, натянув на пальцы перчатки и кутаясь в пальто, он вышел на лед. Его левая нога, не слушая своего хозяина, двинулась вперёд, а правая решила остаться на резиновом коврике у входа. Он едва удержал равновесие, вцепившись в холодный поручень до побеления костяшек. Лед не был для него чем-то романтичным, где можно покататься вместе со своим партнером, скорее это было нечто враждебное, желающее лишить его опоры под ногами и свалить задницей вниз. Он стоял у бортика, вцепившись в него мертвой хваткой, и мысленно проклинал свою затею, мечтая оказаться дома под тяжелым одеялом, подаренным ему Никки, и с чашкой горячего шоколада с бессовестно огромным количеством маршмеллоу. Кататься он не умел. Точнее, в его представлении «уметь» означало двигаться с той же естественностью, с какой люди ходят по твердой земле, но лед плевал на его ожидания. Коньки, взятые в прокате, сдавливали щиколотки, а через десять минут непрерывного напряжения стопы начали ныть тупой болью. Он чувствовал каждую мышцу в своде стопы, которая отчаянно пыталась стабилизировать его положение. Эндрю упорно наматывал круги вдоль бортика. Сначала это были жалкие перебежки: два шага — и судорожный захват за поручень, но постепенно он начал отпускать опору. Он двигался медленно, короткими, осторожными толчками, напоминая ребенка, делающего первые шаги. Холод пробирался под куртку, кусал лицо, а кончики пальцев в перчатках начали неметь. Его бесило всё: и этот лёд, и скрип лезвий, и собственная беспомощность. Но он продолжал кружить, стиснув зубы, отказываясь признавать поражение перед куском замерзшей воды. Примерно в этот момент на льду началась активность. Эндрю не знал, что попал на мастер-класс. Он вообще не должен был здесь находиться, но его взгляд непроизвольно зацепился за фигуру в центре катка. Это был Кевин. Пугающее чувство узнавания накатило на Эндрю. Он никогда раньше не видел этого человека в движении, но его мозг считывал их так, словно сам их и начертил. Заходы в прыжки казались предсказуемыми. Повороты головы, последовательность трюков читались Эндрю за секунду до того, как совершалось само действие. Это было похоже на чтение партитуры, которую он знал наизусть, хотя никогда не учил нот. — Быстрее, — едва слышно прошептал Эндрю, сжимая поручень. Ему хотелось содрать с этого выступления лишний лоск и добавить в него болезненной ломанности. В своем дурном разуме Эндрю сравнивал Кевина с кем-то другим — с призрачным силуэтом, который двигался на грани саморазрушения. Откуда взялся этот образ, Эндрю не знал, но на фоне этого Кевин со всей его техничностью казался до ужаса медленным и осторожным. Его безупречность вызывала у Эндрю нарастающую волну иррационального протеста. Закончив показательное выступление, Кевин принялся проводить инструктаж для собравшихся. Эндрю только сейчас, через пелену собственного раздражения, обратил внимание на толпу, которую этот нарушитель его спокойствия умудрился собрать вокруг себя. Люди стояли, замерев в немом восхищении, словно свидетели какого-то священнодействия, и эта коллективная зачарованность лишь усиливала чувство отчуждения. Пока Кевин, сохраняя властную осанку, переходил к инструктажу, Эндрю оставался в тени, вцепившись в холодный поручень. На льду началась рутинная часть мастер-класса, состоящая из разминки и серии базовых упражнений. Кевин скользил между своими учениками, поправляя положение их корпусов и рук, и каждое его замечание, брошенное коротким, резким тоном, вызывало у собравшихся благоговейный трепет. Эндрю будто наблюдал за участниками культа, встретившими своего мессию. Страшная одержимость своим кумиром. Физический дискомфорт Эндрю становился всё более невыносимым. Ступни, зажатые в прокатных коньках, окончательно онемели, посылая тупое, тяжелое пульсирование, которое поднималось выше к икрам. Пальцы рук, несмотря на перчатки, казались ломкими от холода, а ледяной воздух при каждом вдохе обжигал легкие, вытравливая остатки тепла. Он чувствовал себя абсолютно не к месту среди этих одержимых: замерзший, злой, с горящим от колючего ветра лицом. Яркий представитель атеистов-безбожников. Когда настало время самостоятельного выполнения заданий, Кевин, повинуясь какому-то нерациональному импульсу, плавно затормозил у борта, где стоял Эндрю. От него исходил пар, кожа раскраснелась, а в глазах еще не остыл азарт — он был живым воплощением королевы этого льда, в то время как Эндрю казался его полной противоположностью. Кевин окинул взглядом его побелевшие костяшки пальцев, судорожно сжимающие поручень, и его бледное, искаженное гримасой недовольства лицо. Он видел перед собой человека, который явно ненавидел каждую секунду своего пребывания здесь, но почему-то продолжал стоять, впитывая каждое движение на льду с безжалостным вниманием. — Слушай, — голос Кевина прозвучал неожиданно мягко на фоне общего шума, — ты уже полчаса здесь стоишь без всякого движения. Тебе не холодно? Эндрю медленно поднял взгляд, и в его глазах Кевин прочитал такую концентрированную ярость, смешанную с презрением, что невольно отшатнулся на коньках. Это был взгляд человека, чей личный ад только что бесцеремонно нарушили неуместным сочувствием. Эндрю чувствовал, как от слов Кевина внутри него вскипает горячая, острая злость — последняя попытка организма согреться. Ему не нужна была забота этого горячего парня, который даже не подозревал, насколько он въелся в мысли, как терзал воображение Эндрю. — Иди к черту со своим льдом, — выдохнул Эндрю. — И занимайся своими овцами. Не дожидаясь ответа и не желая видеть замешательство, вспыхнувшее на лице Кевина, Эндрю с трудом оторвал одеревенелые пальцы от поручня. Он развернулся и, едва переставляя неслушающиеся ноги, нелепо скользил прочь к выходу, сопровождаемый тихим, издевательским скрипом собственных коньков. Каждый шаг давался ему с трудом, спина горела под пристальным взглядом Кевина, оставшегося за спиной, но Эндрю не обернулся. Он стремился к выходу, к теплу, к своей постели, желая навсегда забыть этот вечер.

...

После ледового комплекса Эндрю пытался убедить себя, что произошедшее ничего не значило. Обычный мастер-класс обычного спортсмена, чья техника оказалась достойной внимания. Он упрямо продолжал повторять это, но мысль о Кевине не уходила. Она застряла где-то между корой больших полушарий мозга, не давая ему покоя. Уже на следующий день Эндрю поймал себя на том, что лихорадочно вбивает его имя в поисковую строку. Сначала — будто между делом, узнать общую информацию, а спустя два часа у него было открыто восемнадцать вкладок: три интервью, записи старых выступлений и разборы программ от спортивных аналитиков. Он начал смотреть всё подряд. Юниорские выступления, первые взрослые соревнования, показательные номера, тренировочные фрагменты, короткие интервью в микст-зонах, где Кевин, запыхавшийся и раскрасневшийся после проката, отвечал на вопросы бесячих журналистов. Это изучение давно вышло за рамки поиска вдохновения для новой коллекции. Эндрю искал ответ на единственный вопрос, лишавший его сна: почему присутствие этого человека вызывает в нём столь глубокое, почти тектоническое беспокойство, заставляя кожу покрываться инеем даже в самом сердце прогретой мастерской? Эндрю пересматривал программы по несколько раз. Он ставил видео на паузу, делал скриншоты, сохранял кадры, увеличивал и позже изучал их. И каждый раз его цепляло одно и то же чувство. Он знал, что будет дальше. Даже впервые включая запись, он ловил себя на том, что за долю секунды до движения предугадывал его. Вот здесь будет поворот, тут заход на прыжок, а сейчас смена ребра. Это было невозможно. Но происходило снова и снова. Эндрю сперва списал это на профессиональную насмотренность. Хороший дизайнер всегда предугадывает, как человек будет двигаться в его вещах. Но это было другое. Будто память шла впереди реальности, опережая её на долю секунды. Это странное «воспоминание о будущем» лишало его покоя. Эндрю хотел понять, почему этот «идеальный фигурист» кажется ему столь знакомым в своей незавершенности и почему его собственная рука тянется исправить каждую нить в чужой судьбе так же неистово, как он исправляет складки на одежде своих моделей. На рабочем столе начали появляться дюжины папок: «Короткие программы», «Произвольные», «Тренировки», «Интервью», «Детали». Внутри были сотни файлов, скриншотов и заметок. Прочти кто-то эти записи — подумал бы на личный дневник одержимого художника, чем на рабочие заметки именитого дизайнера. Мастерская постепенно превратилась в алтарь этой новой, бескомпромиссной одержимости. Эскизы, которые раньше казались мертвыми, теперь наполнялись ядовитой, пульсирующей энергией. Он переносил на бумагу ту самую ломанность и саморазрушительную скорость, которой ему так не хватало в катании Кевина. Его новая коллекция была продиктована безмолвным диалогом, который Эндрю вел с цифровым призраком Кевина в темноте своей студии. Через неделю Эндрю понял, что перестал спать нормально. Ночами он пересматривал выступления, днём работал над коллекцией. Иногда ставил видео без звука и просто наблюдал, как одержимый. Почему? Почему рядом с этим человеком ему так неспокойно? Почему тело Кевина кажется ему до боли знакомым, как будто он рисовал его всю жизнь? Ответа не было. Когда коллекция была закончена, Эндрю впервые посмотрел на неё целиком. Манекены стояли в студии длинным рядом, и вся серия выглядела удивительно цельной. Это не было просто сезонной работой. И тогда до него дошло. Это не просто коллекция, вдохновлённая фигурным катанием. Это коллекция, вдохновлённая одним человеком. Осознание пришло резко, как кинутый за воротник снежок от Ники. Эндрю отступил на шаг, глядя на собственную работу так, будто видел её впервые. Финальный показ коллекции расставил всё по своим местам. Когда первые модели вышли на подиум под резкий, сбивающийся с ритма индустриальный саундтрек, в зале повисла тяжелая атмосфера. Это было визуальное признание, манифест его одержимости. Профессионалы, видевшие сотни шоу, обменивались короткими, понимающими взглядами. Ни у кого не возникло сомнений, кто послужил каркасом для этих вещей и чья техничная осторожность была так демонстративно и жестоко высмеяна его дизайнами. И хотя сам Кевин отсутствовал, его имя незримо витало в воздухе, навсегда связанное с этим триумфом болезненного диссонанса, который Эндрю наконец-то смог изгнать из своей головы, воплотив в реальность.

...

Коллекция Эндрю обсуждалась несколько недель. О ней написали множество статей. Критики называли её самой живой из всего, что он делал за последние годы. И каждый второй, даже не будучи частью фигурного мира, в итоге приходил к одному и тому же имени: Кевин Дей. Эндрю делал вид, что его это не касается. На интервью отвечал сухо, ни разу не назвав конкретного человека, но ощущение разоблачения не уходило. Будто он вышел на публику с вскрытой грудиной и все теперь разглядывали содержимое. После показа он попытался дистанцироваться. Убрал папки с записями выступлений в архив, перестал пересматривать программы, заставил себя вернуться к привычному рабочему ритму. Новые заказы, встречи, переговоры, примерки — всё как раньше. Через две недели ему позвонила Марго, его агент, и уже по одному её голосу было понятно, что речь идёт не о рядовом контракте. Обычно Марго говорила быстро, легко, с той деловой нервностью, которая свойственна людям, живущим от дедлайна к дедлайну, но сейчас её голос был собран. Эндрю в этот момент сидел в студии, перебирая рулоны ткани для новой линии, проводя пальцами по фактуре, оценивая плотность и поведение материала под давлением пальцев. Половину сказанного он пропустил мимо ушей, пока не услышал знакомую интонацию делового захода. Он даже не поднял голову, только устало потёр переносицу и бросил, что если это очередной спортивный бренд с предложением сделать капсульную линейку кроссовок, то ответ сразу «нет». Марго коротко усмехнулась, но без привычного веселья, и сказала всего одно слово: «Олимпиада». Само это слово обладало особым весом. Эндрю медленно поднял голову и впервые за весь разговор сосредоточился. Марго, прекрасно понимая, что сейчас произойдёт, выдержала театральную паузу, а потом спокойно произнесла, что команда Кевина хочет заказать у него костюм для олимпийской программы. Мир не рухнул, машины за окном продолжали ехать, кондиционер всё так же ровно гудел под потолком. Кевин. Снова. Теперь уже не через экран ноутбука со старыми выступлениями, не через записи интервью, не через ту безопасную дистанцию, которую всегда можно было захлопнуть одним нажатием клавиши. Это означало совместную работу с постоянным контактом. Первой реакцией был отказ. Нет. Потому что это было слишком. Слишком выгодно с профессиональной точки зрения, чтобы позволить себе легкомысленно отказаться. И слишком лично, чтобы согласиться без внутренней борьбы. Он прекрасно понимал масштаб предложения. Олимпийский костюм для спортсмена такого уровня не был обыденным заказом. Это был шанс вписать своё имя в историю спорта, моды и культуры одновременно. Если Кевин выйдет на лёд в его костюме и победит, этот образ будет существовать дольше их обоих. Это была редкая возможность, почти как поймать комету рукой. Но вместе с этим внутри росло другое, более острое и неприятное чувство. Стресс. Ведь это означало приблизиться ближе, чем Эндрю позволял себе даже мысленно. Персональный капкан, сплетенный из его же собственных слабостей. Он сказал Марго, что подумает, и на этом разговор закончился. Три дня он не отвечал. Три дня жил с этим предложением внутри, словно проглотил острый кусок стекла и теперь чувствовал его при каждом движении. Он пытался работать, возвращался к эскизам, проводил встречи, обсуждал другие заказы, но всё время мысли возвращались к одному и тому же. На четвёртый день ему прислали досье. Стандартный пакет материалов: технические требования, особенности ткани, ограничения по весу, требования федерации, музыкальная тема программы, общая концепция постановки, пожелания тренеров. В самом конце была короткая строчка: «Кевин лично выбрал вас». Он перечитал её несколько раз. Почему? Из-за его новой коллекции? Эндрю открыл присланные материалы и включил тренировочные записи. Там была черновая версия олимпийской программы. Ему нужно было изучить ее, чтобы понять, какой костюм сшить. Он нажал на кнопку воспроизведения, и проклятое чувство узнавания накатило на него новой волной, будто движение Кевина было записано где-то глубоко в его собственной памяти задолго до их знакомства. Ему хотелось согласиться. Понять, почему рядом с этим человеком его внутренняя система координат начинает ломаться. Почему рядом с Кевином всё внутри ведёт себя так, словно узнаёт что-то давно утраченное. На шестой день состоялся видеозвонок с командой Кевина. Всё выглядело стандартно: обсуждение концепции программы, её драматургии и музыкальной программы с тренером, менеджером и хореографом. Эндрю слушал и с каждой минутой всё сильнее понимал, насколько это совпадает с тем, что он уже видел в самом Кевине еще до всяких объяснений. Но потом произошло то, к чему он не был готов. В меню конференции, среди череды безликих плашек участников, внезапно вспыхнула новая икона, и на экране появился он — Кевин, чертов Дэй, во плоти, пусть и разделенный с ним экраном монитора. Эндрю впервые видел его так близко, и это зрелище мгновенно выбило почву у него из-под ног, хотя внешне он не повел и бровью. У Дэя были пугающе правильные, аристократичные черты лица: чистая линия челюсти и глубоко посаженные глаза, чей темный, лихорадочный блеск, казалось, пробивал монитор насквозь. Темные волосы были слегка растрепанны, словно он только что отвлекся от чего-то крайне важного, а эта его манера едва заметно щуриться, вглядываясь в камеру, вызывала у Эндрю непроизвольное и острое желание немедленно закрыть ноутбук. Когда Кевин наконец заговорил, Эндрю внутренне сжался от его низкого, уверенного и абсолютно не терпящего возражений голоса. Дэй сказал, что коллекция произвела на него неизгладимое впечатление, добавил, что считает Эндрю выдающимся дизайнером, и подчеркнул, что в этом проекте ему нужен только он. Объективно, это была просто профессиональная похвала, обычный деловой комплимент от человека, привыкшего получать лучшее, но для Эндрю, погрязшего в своей обсессии, слова Кевина прозвучали пугающе интимно -- словно тот признавался в чем-то грешном. Эндрю коротко кивнул, пытаясь сохранить спокойствие и профессиональную отстраненность, но внутри него всё начало рушиться. Те самые внутренние струны, которые он годами настраивал на одну единственную ноту безразличия, вдруг натянулись до предела, перетянулись и начали отчаянно фальшивить, выбивая рваный, панический ритм где-то под ребрами. На протяжении оставшейся части разговора Кевин в основном молчал, позволяя своим помощникам обсуждать технические детали, но его взгляд... этот невыносимый, слишком внимательный взгляд был прикован исключительно к Эндрю. «Перестань на меня так пялиться, Дэй, — яростно думал он, ощущая, как предательское тепло начинает разливаться по шее и достигает кончиков ушей. — Ты просто очередной самовлюбленный придурок.» Эндрю отчаянно пытался зацепиться за какую-нибудь циничную мысль, чтобы сбить этот градус нелепого напряжения, но под пристальным взором Кевина его защита рассыпалась в прах, оставляя лишь звенящую в голове пустоту и нелепое, раздражающее осознание того, что этот человек только что стал его самой большой проблемой. Когда звонок закончился, студия погрузилась в тишину. Эндрю долго сидел в темноте, даже не включая свет, глядя на контракт перед собой. Олимпийский заказ. Мечта любого дизайнера. Он чувствовал, что если подпишет его, процесс, который уже начался внутри, ускорится. Станет необратимым, как химическая реакция, которую невозможно остановить после первого контакта компонентов, но отказаться означало бы оставить вопрос без ответа навсегда. Ночью он снова пересмотрел запись звонка, присланное ими тренировочное видео и старое интервью. Под утро, когда город за окнами ожил, он взял ручку и подписал контракт. Согласие отправилось в семь утра. «Готов приступить к работе». И в ту же секунду, когда письмо исчезло в «Отправленное», Эндрю почувствовал, как сердце резко провалилось вниз.

...

Эта встреча вживую — уже вторая после их мимолетного пересечения на мастер-классе — оказалась совсем не такой, какой Эндрю её себе представлял. До этого Кевин существовал для него в двух состояниях: на льду и в его мыслях, где он давно превратился в странную, болезненную конструкцию необъяснимого узнавания. Реальность оказалась другой. Кевин пришёл на первую примерку без сопровождения, в растянутом тёмном худи, с влажными после тренировки волосами и явным раздражением на лице, потому что его задержали после ледовой сессии. Он выглядел уставшим, злым и до смешного живым — совсем не как тот безупречный идол, которого Эндрю привык видеть на страницах журналов. Настоящий Кевин сутулился, когда не следил за осанкой, морщился от холода в студии и с явным недовольством пил слишком горячий кофе, обжигая язык и тихо ругаясь себе под нос. В первые дни их работа была довольно скучной. Эндрю снимал мерки, делал пометки, уточнял детали программы и просил Кевина повторять определённые движения, чтобы понять амплитуду и диапазон работы спины. Но проблема была в том, что тело Кевина вблизи ощущалось ещё более знакомым. Когда он двигался, Эндрю всё так же заранее знал, что последует дальше: поворот головы с резким переносом веса на опорную ногу. Всё это приходило раньше визуального подтверждения, как будто память всё ещё бежала впереди реальности, но сам Кевин как человек с этой памятью не совпадал. Эндрю ожидал холодности, замкнутости, жёсткости. Вместо этого Кевин оказался… капризным. Не избалованным, нет — просто честным в своём дискомфорте. Если ткань кололась, он говорил об этом сразу. Если шов мешал, он снимал костюм на полуслове и смотрел с выражением почти детской обиды, словно ткань лично предала его доверие. Если примерка затягивалась, он начинал ворчать, теребить рукава, раздражённо поправлять волосы и бросать короткие, сухие комментарии, от которых Марго однажды едва не подавилась смехом. И Эндрю, к собственному ужасу, находил его… очаровательным. Это слово он бы себе никогда не позволил, но оно подходило. Потому что Кевин вблизи не был идеальным, что и делало его потрясающе живым. С каждым днём Эндрю узнавал больше. Кевин ненавидел рано вставать и каждое утро выглядел так, будто мир лично оскорбил его своим существованием. Он пил кофе литрами, но жаловался на отвратительный вкус. Терпеть не мог сладкое, но почему-то стабильно таскал из общей кухни ананасовые дольки. Когда нервничал, начинал стучать пальцами по любой поверхности, отбивая ритм, который, как заметил Эндрю, часто совпадал с музыкальными фрагментами его программ. Иногда Кевин злился на собственное тело, если оно не слушалось на тренировке, и тогда становился резким и раздражительным, но через полчаса уже мог сидеть на полу студии, завернувшись в плед, и серьёзно спорить о том, почему чёрный цвет в костюме — «слишком очевидный выбор». Это стало настоящей проблемой, потому что чем больше Эндрю узнавал Кевина, тем сильнее рушился тот внутренний образ, который до этого жил в нём. Тот образ был призрачным, собранным не из реальности, а из ощущения узнавания, из странных воспоминаний из глубин его абсолютной памяти — из того необъяснимого чувства, что он уже видел эти движения, уже терял этого человека где-то за пределами собственной жизни. Но реальный Кевин не совпадал с этим образом почти ни в чём. Он был живым, гораздо более материальным, чем тот тихий образ в голове Эндрю. Настоящий Кевин спорил из-за деталей, раздражался, если примерка затягивалась, мог упрямо стоять на своём, даже если речь шла о миллиметре шва или лишней ткани. Иногда он был смешным в своей принципиальности, иногда — совершенно невыносимым в своей усталости, а иногда — до странного мягким в мелочах, о которых сам будто даже не задумывался: когда молча пододвигал Эндрю чашку кофе, если тот слишком долго работал, или без слов прикрывал окно, заметив, что в студии стало холодно. В такие моменты внутри него начался настоящий конфликт, потому что внутренний образ и реальный человек расходились всё дальше, как две прямые, которые должны были пересечься, но упрямо уходили в разные стороны. И всё же чем меньше Кевин совпадал с тем призраком из памяти, тем сильнее Эндрю тянуло к нему. Это было похоже на стояние между двумя магнитными полями, каждое из которых тянет тело в свою сторону. Одно тянуло назад, к тому незнакомцу, которого Эндрю будто когда-то потерял. Другое тянуло вперёд, к человеку, который сидел напротив него сейчас, хмурился из-за неудобного воротника, раздражённо дёргал ткань на плече и требовал сделать её мягче. Самое страшное заключалось в том, что Эндрю скучал по первому — по тому, кого никогда не существовало, — и одновременно всё сильнее привязывался ко второму: к реальному, настоящему, несовершенному, упрямому человеку с дурным характером и привычкой засыпать от изнеможения в самых неподходящих местах. Впервые это произошло совершенно случайно. Они обсуждали детали программы, сидя в студии уже далеко за полночь. Кевин сидел на диване, слушал объяснения Эндрю про крой его будущего костюма, иногда кивал или морщился, задавал короткие вопросы, но в какой-то момент просто замолчал. Эндрю сначала подумал, что тот снова упрямо игнорирует его замечания, но потом заметил ровное дыхание и слегка опущенную голову. Кевин уснул. Это было настолько нелепо и одновременно так по-человечески, что Эндрю несколько секунд неподвижно стоял. Во сне лицо Кевина становилось совсем другим: исчезало постоянное внутреннее напряжение и собранность. Он выглядел моложе, мягче, беззащитно. Эндрю поймал себя на том, что засмотрелся на него. Внутри поднялось что-то опасное. Он молча взял лежащий рядом плед и накрыл его, а потом сел напротив и ещё полчаса делал вид, что работает, хотя за это время не сделал ни одного штриха. С этого момента всё стало хуже. Утро без Кевина ощущалось длиннее, студия без него становилась пустее. Даже раздражающий топот его шагов, его ворчание и вечные споры вдруг начали занимать внутри слишком много места, заполняя его внутреннюю пустоту. Эндрю ловил себя на том, что ждёт сообщений, считает дни и скучает. Как же он ненавидел его. Ненавидел человека, который закатывает глаза, пьёт ужасный кофе и считает, что весь мир обязан сделать его жизнь комфортнее. Но странное ощущение никуда не исчезало. Иногда Эндрю снова видел поверх него тот чужой силуэт. В такие мгновения реальный Кевин словно растворялся, а на его месте возникал кто-то другой, до боли знакомый и бесконечно далёкий. В такие моменты Эндрю чувствовал физическую утрату, словно тосковал по тому, кого никогда не встречал. Это было безумием: любить настоящее и одновременно тосковать по невозможному. Однажды Кевин заметил это. Они сидели после очередной примерки, уставшие, разделенные только чашками с остывшим кофе. Эндрю смотрел на него дольше, чем следовало. Кевин вдруг поднял взгляд и спокойно сказал: — Ты иногда странно смотришь на меня. Я похож на на кого-то из твоего окружения? Эндрю почувствовал, как внутри всё натянулось. Он отвёл взгляд и бросил первое, что пришло в голову, сославшись на профессиональную привычку. Кевин молчал несколько секунд, а потом тихо сказал: — Врёшь ты плохо. И улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Своей короткой, кривой улыбкой, полной спокойного знания. В тот момент Эндрю понял с пугающей ясностью: он влюбляется. Не в безобразный образ мучающий его ночами, а в этого капризного, упрямого, живого человека, который смотрел на него так же внимательно, как Эндрю всё это время разбирал его самого. Эндрю хотел утонуть в этом. Позволить себе перестать анализировать и просто чувствовать. Но каждый раз, когда он почти отпускал контроль, странное ощущение возвращалось. Его чувства превращались в разрушительный шторм. Он влюблялся в того, кто не совпадал с призраком из памяти, и чем сильнее он любил настоящего Кевина, тем болезненнее становилась тоска по невозможному. Иногда казалось, что его сердце разделилось на две комнаты: в одной жил Кевин — тёплый и настоящий, а в другой жил безымянный призрак и между этими комнатами гулял сильный, тревожный ветер, способный однажды снести стены и смешать всё в одну неразличимую бурю.

...

Сначала Эндрю решил, что это просто усталость. Накопившееся напряжение, недосып, постоянная работа, бесконечные примерки, тренировки, обсуждения, эскизы, правки… Его жизнь в последние недели превратилась в плотный цикл, внутри которого всё вращалось вокруг Кевина. Было бы логично предположить, что мозг просто перегрелся от слишком долгой фиксации на одном объекте. Так бывает: перегруженное сознание начинает давать сбои. Но проблема заключалась в другом, ибо это не ощущалось как усталость. Первый эпизод случился во время примерки. Кевин стоял перед зеркалом, поправляя рукав, раздражённо дёргал ткань на предплечье и что-то ворчал о том, что шов снова чувствуется при сгибе руки. Эндрю слушал вполуха, сосредоточенно отмечая, где ткань даёт лишнее натяжение, когда вдруг услышал чужой смех. Звонкий, тёплый, до безобразия насмешливый — будто кто-то смеялся прямо у него за спиной. Настолько отчётливо, что Эндрю обернулся. За спиной никого не было. Только пустая студия, манекены, рулоны ткани и отражение Кевина в зеркале. Сердце на секунду ёкнуло. Он ничего не сказал. Списал на усталость. Но потом это повторилось. На следующий день, когда Кевин разминался перед тренировкой, Эндрю поймал странное движение на периферии зрения: рыжие волосы мелькнули так быстро, словно кто-то пробежал мимо открытой двери. Настолько яркие, что он даже на секунду замер, уверенный, что в студию кто-то вошёл. Но никого не было — только Кевин, завязывающий шнурки, и пустой коридор за его спиной. Эндрю нахмурился, медленно выдохнул и попытался вернуть себя в реальность. Рыжие волосы? Откуда вообще это взялось? Он не знал никого рыжего. Во всяком случае, никого, кто имел бы значение. Потом его голову морочили светлые глаза. Он видел их на границе сознания, в коротких провалах между реальностью, когда Кевин резко поворачивал голову или когда смеялся, но каждый раз это были не его глаза. Не Кевина, а совершенно чужие льдинки. Вместе с этими обрывками приходило чувство утраты, как будто Эндрю смотрел на остатки чего-то, что когда-то было целым, и не мог вспомнить, что именно. Он начал анализировать это. Вечерами лежал без сна, уставившись в потолок, и перебирал варианты, как человек, пытающийся собрать монохромный пазл луны. Воспоминание? Но откуда? Он не помнил никого, кто подходил бы под эти фрагменты. Рыжие волосы, светлые, голубые глаза и длинные пальцы. Именно пальцы всплывали чаще всего: тонкие, с острыми суставами, будто созданные для музыки. Мечта пианиста. Эндрю видел их во вспышках памяти так ясно, что иногда сам смотрел на собственные руки, пытаясь понять, не перепутал ли что-то мозг. Но лица не было. Никогда. Это сводило с ума. Эндрю начал задаваться вопросом: не придумал ли он всё это? Может, это фантазия? Побочный эффект его одержимости? Может, он так долго пытался понять Кевина, что сознание начало создавать дополнительные слои и ложные нейронные связи? Отвратительным было то, что рядом с Кевином эти приступы только усиливались. Иногда Эндрю смотрел на него и чувствовал, как две реальности накладываются друг на друга. Настоящий Кевин сидел перед ним, пил кофе, жаловался на боль в мышцах и ворчал на расписание. А поверх него проступал кто-то другой. Это выматывало. Потому что Эндрю начинал чувствовать вину перед Кевином, перед собой и перед тем непонятным призраком, маячившим в уголках его памяти. Он влюблялся в реального человека, но какая-то часть его сознания упрямо пыталась дотянуться до кого-то ещё. Это казалось предательством, хотя он даже не знал, кого именно предаёт. Кевин начал замечать. Сначала это были мелочи: Эндрю слишком часто зависал посреди разговора, смотрел куда-то мимо. Иногда невольно вздрагивал, когда Кевин смеялся. Бывало, он терял нить беседы, хотя раньше запоминал каждую деталь. Один раз во время примерки его пальцы замерли на ткани, потому что на мгновение ему почудилось, будто под ладонями не холодный шёлк, а чужие руки, переплетающиеся с его собственными. Ощущение было настолько абсурдным, интимным и резким, что Эндрю почти испуганно отдёрнул руку. Внутри всё вспыхнуло от нелепого, жаркого стыда — той самой паники, которую он так старательно топил в работе. Кевин, конечно, заметил. Однажды после тренировки, когда студия почти опустела, Кевин сел напротив него и долго молчал, разглядывая его тем внимательным, болезненным взглядом, который Эндрю уже успел возненавидеть. — С тобой всё в порядке? — прямо спросил он. Вопрос был слишком простым, а потому особенно опасным. Обычная фраза, сказанная спокойным голосом, без особого давления. Если бы Кевин спросил жёстко или потребовал ответа, Эндрю смог бы закрыться, спрятаться за привычную холодность, но забота была оружием, против которого у него не было защиты. Честный ответ означал бы впустить Кевина в душу, которую Эндрю сам перестал понимать. Признать, что его преследуют обрывки чужой памяти, что он слышит несуществующий смех, отзывающийся внутри болезненной нежностью. Признать, что он видит вспышки рыжих волос и ловит светлые глаза на границе зрения. И хуже всего — признать, что вместе с этим приходит живая тоска по кому-то, кого он никогда не встречал. Даже внутри собственной головы это звучало безумно. Поэтому он соврал. Сказал, что просто устал и мало спит. Кевин не поверил — это было видно по тому, как его взгляд задержался на лице Эндрю, как напряглась линия плеч, но спорить он не стал. Только уже тише и осторожнее, спросил: — Это не из-за меня? Он не знал ответа. Какая-то часть него хотела сказать «да», потому что всё действительно началось с Кевина, с этого странного узнавания, но ведь он был лишь катализатором, а источник лежал глубже. Эндрю почувствовал необходимость захлопнуться. Если он продолжит, Кевин узнает слишком много, а Эндрю не мог этого допустить. После того вечера он стал холоднее: сократил разговоры до рабочих моментов и перестал задерживаться после примерок. Но дистанция не помогла, ибо, пока Кевин был рядом, его присутствие удерживало Эндрю в настоящем, как якорь. Стоило же остаться одному — и всё возвращалось с удвоенной силой. Он пытался быть рациональным, но логика не могла объяснить, почему чужой смех вызывает такую острую боль утраты. Эндрю начал бояться сна. Он не видел лиц, но чувствовал удушающее присутствие и просыпался с тяжёлой пустотой в груди. В этой же пустоте жил Кевин. Настоящий, до ужаса упрямый и тёплый Кевин, который тянул его к себе с пугающей силой. Эндрю чувствовал себя разделённым надвое. Одна часть цеплялась за голос и взгляды Кевина, другая была обращена назад, к безымянному призраку. Привязываться к Кевину становилось всё легче, но внутренняя тень не давала ему окончательно забыться, утонув в океане чувств.

...

Когда олимпийский комитет окончательно утвердил состав сопровождающей команды, Эндрю почувствовал странное облегчение. Его имени в списках не было, а работа закончилась в тот момент, когда костюм покинул студию и оказался в руках команды Кевина. Дальше начиналась территория тренеров, врачей, хореографов, менеджеров и техников. Эндрю сказал себе, что так даже лучше: дистанция, пространство, возможность наконец выдохнуть и не находиться рядом с Кевином двадцать четыре часа в сутки. Не чувствовать его присутствие как постоянное давление на грудную клетку, не слышать этот голос и не ловить взгляд, который с каждым днём становился всё внимательнее. Всё должно было закончиться правильно: он выполнил заказ, Кевин уедет, выступит, вернётся, и всё встанет на свои места. Но Кевин, как оказалось, не собирался принимать это решение так легко. Эндрю узнал об этом от Марго, которая позвонила ему поздно вечером и откровенно ошарашенным голосом сообщила: Кевин устроил скандал, когда понял, что Эндрю не едет с ними. Он настаивал, что костюм слишком сложный, что на месте может понадобиться срочная коррекция посадки, а декоративные элементы нужно проверить уже на олимпийском льду. Всё это было технически обоснованно — достаточно, чтобы продавить исключение, но Марго, зная обоих слишком хорошо, сразу поняла правду. Эндрю тоже понял это. Кевин позвонил ему сам, голос у него звучал раздражённо, с той характерной сухостью, которая всегда появлялась в моменты нервозности. Он не просил и не уговаривал, не подбирал мягких аргументов, а с вызовом сообщил: если Эндрю не поедет, то в случае любой проблемы с костюмом виноват будет именно он. Это было настолько по-детски манипулятивно, что Эндрю едва не рассмеялся. Он сдался. Потому что за всей этой упрямой, колючей настойчивостью скрывалось слишком простое желание: «будь рядом». Эндрю не смог отказать. Он хотел стоять рядом до самого выхода. Это абсурд: великий дизайнер, привыкший командовать процессом, ехал на Олимпиаду в роли личного оруженосца с чемоданом запасных застёжек и игл — как рыцарь при своей упрямой принцессе, способной устроить драму из-за слишком тугого воротника. На Олимпиаде Кевин стал заметно нервнее. Чем ближе был день выступления, тем сильнее его все раздражало. Он цеплялся ко всему, жаловался на ткань, хотя неделю назад утверждал, что посадка идеальна. Ворчал на воротник, на натяжение по спине. Сначала Эндрю думал, что это предсоревновательный стресс, но после понял, что это был способ удержать последние крупицы контроля. Если сосредоточиться на этом, можно не думать о льде, о тысячах глаз и о том, что одно неверное движение превращает месяцы подготовки в ничто. Эндрю позволил ему это. Позволил ворчать и срывать напряжение на застёжках, лишь бы тот вышел на «бал» в сверкающей короне. Последняя примерка проходила за несколько часов до выступления в тесной раздевалке, которая казалась Эндрю камерой пыток. Кевин стоял перед ним, пока его преданный рыцарь привычно поправлял костюм, и в тот момент, когда его ладонь скользнула по ткани для проверки, ужас ударил его под дых с ужасающей силой. В глазах на мгновение потемнело. Что-то в корне не так с самой логикой существования этого костюма, который сидел безупречно, облегая мышцы Кевина, но одновременно ощущался чудовищно, святотатственно неправильным, будто Эндрю пытался вложить легендарный клинок в ножны, предназначенные для совершенно другого оружия. В голове пульсировала единственная мысль о том, что он окончательно сошел с ума и ему нужно немедленно оказаться в кабинете у Би, в том самом мягком кресле с чашкой невыносимо сладкого какао, чтобы она своими спокойными вопросами помогла ему собрать рассыпающуюся реальность, пока стены его сознания не рухнули окончательно. Когда Кевин вышел на лёд, арена превратилась в отдельную вселенную. Эндрю стоял у борта, вцепившись в него, чувствуя, как пульс в висках отбивает похоронный марш его здравомыслию. С первых же секунд начался настоящий кошмар, потому что каждое движение Кевина совпадало с ожиданиями Эндрю, будто он вспоминал программу, словно она была вытатуирована на обратной стороне его век задолго до их встречи. Холодное понимание поднималось из самой глубины души — он сшил костюм не под Кевина, он всё это время, стежок за стежком, создавал их для того другого, для человека без лица, который преследовал его вспышками рыжих волос в кошмарах. Кульминация наступила на последней дорожке шагов, когда скорость стала запредельной и Кевин перестал быть собой: в какой-то невозможный миг реальность треснула окончательно, и перед глазами Эндрю вспыхнул другой силуэт. Светлые, льдистые глаза полоснули по нему резким отблеском. Внутренности Эндрю закричали от невыносимой тоски, когда лицо почти проявилось, но в последний момент снова ускользнуло, оставив после себя лишь тошноту. У Эндрю перехватило дыхание, мир под ногами опасно качнулся. Кевин завершал программу, застыв в финальной позе под оглушительный взрыв аплодисментов неистовствующих трибун, но для Эндрю наступила абсолютная, вакуумная тишина, в которой он осознал одну вещь с ледяной ясностью: человек, которого он отчаянно искал в задворках своей памяти, и всё то, что он видел до этого — узнавание в чертах Кевина, — не было правдой. Ужас от того, что Аарон был прав и он действительно не в порядке, затопил его с головой. Он осознал, что все эти образы были не более чем галлюцинациями — иллюзией, придуманной его нездоровым мозгом. Не дожидаясь оценок и не глядя на торжествующего фигуриста, Эндрю развернулся и пошел прочь от льда, чувствуя острую необходимость немедленно закурить и записаться на прием к Би, пока этот безумный шторм окончательно не снес стены его разума.