Metsogen и Grib gnomov

Одним вечером Метсоген, как обычно, писал новую музыку во FL Studio. Сохранил демо и откинулся на спинку стула. Щёлк, щёлк — это хрустнули пальцы. После них и спиной можно было похрустеть. И тут он почуял запах. Запах шёл от его собственных подмышек. Последний раз он мылся два месяца назад. Как он это понял? Конечно, по маслянистому полу, на который капало с его сальных волос. Не надо даже масло покупать, чтобы яичницу пожарить. — Придётся помыться… — прошептал он. — Но это же не трушно! А хотя… Когда я последний раз ходил в лес? Деревья, тьма мрачная, что ничего не видать, кусты, в которых срут. Там-то мне женского внимания точно не видать. С этими словами он взял полотенце, трусы, футболку и пошёл мыться. В ванной он открыл кран. Вода полилась тихо и спокойно, её ровный шум мягко бил в уши. Он глянул в зеркало: оттуда смотрел высокий и худощавый парень с волосами ниже лопаток, похожими на грязные сосульки из-за жира. Несколько волосков прилипло ко лбу. Он убрал их рукой. Под глазами залегли тёмные круги от недосыпа и бесконечного сидения за компьютером. Он посмотрел на ванную. Мыть её не было никакого смысла. Поднёс руку к крану — вода тёплая. Тогда он стянул с себя чёрную футболку. На ней было написано «Striborg» и изображён лес в размытом качестве: деревья обступали дорогу, уводящую куда-то вперёд, во тьму. Самым нелюбимым делом было снимать трусы. Он сдёрнул штаны вместе с ними и остался стоять, костлявый и бледный, под тусклым светом лампочки. Мысль о том, что сейчас вода коснётся кожи, вызвала смесь отвращения и облегчения. Он шумно выдохнул и полез в ванну. Тёплая вода коснулась низа живота и бёдер. Первое прикосновение было почти чуждым — кожа отвыкла от тепла, не считая нагретого сидения компьютерного кресла. Он постоял, привыкая. Потом взял с полки мыло для интимной гигиены — флакон с потёртой этикеткой, который мать однажды сунула ему с порога и бросила: «Ты заебал не мыться». Он тогда ничего не ответил, просто закрыл дверь, а флакон остался. Теперь он повертел его в руках и нажал на дозатор. Намылив руки средством, он неуверенно скользнул ладонью к тощей заднице и дальше, к члену. Дольше, чем следовало бы для простого мытья. Пена скользила по коже, оставляя ощущение прохлады. Вода обмыла пену, но ладонь задержалась. Посторонняя мысль сменилась другой — уже вязкой и тягучей, как сон на грани пробуждения. Он обхватил член, который медленно наливался кровью. У края головки выступила мутная капля предэякулята — почти бесцветная, тягучая. Он провёл рукой вверх и вниз — медленно, почти задумчиво, — но остановился. Секунду он просто смотрел, как член твердеет, как становится больше, как реагирует на прикосновение. Новая капля сорвалась вниз и смешалась с водой, исчезла без следа. Он заставил себя взять мыло и натереть тело: ноги — сначала голени, потом бёдра, — подмышки (там пена стала чуть сероватой), тощий живот, плечи. Кожа отзывалась покалыванием, будто просыпалась. Но рука снова вернулась к члену, словно её тянуло туда помимо воли. Теперь он двигал уже увереннее. Ладонь скользила легко, вода служила естественной смазкой. С губ сорвался тихий стон — хрипловатый, сдавленный. Член стоял крепко, почти вертикально, подрагивая в такт пульсу. Метсоген перекинул его пальцем — тот качнулся и снова замер, упругий и твёрдый. Он начал дрочить быстрее. В голове всё смешалось — никаких связных мыслей, только ощущения: тепло воды, скольжение ладони, нарастающее напряжение внутри. Он чувствовал, как внутри скручивается тугая пружина, готовая вот-вот разжаться. Ещё несколько резких, рваных движений — и он кончил. Сперма выплеснулась в воду, расплываясь белёсыми нитями. Стон вышел сдавленным, почти жалобным, он запрокинул голову и на пару секунд замер, тяжело дыша. В ушах всё ещё шумела вода. Не думая, почти механически, он подцепил пальцем с живота каплю спермы и поднёс к губам. Язык коснулся — горьковатый, чуть солоноватый вкус. Он проглотил. Стоял, глядя на стекающую в слив воду, и чувствовал только усталость — глубокую, тягучую, как и всё в его жизни. Метсоген потянулся за мочалкой, но передумал. Сначала — голова. С этими волосами возиться дольше всего, и откладывать не было смысла. Он нагнулся, убирая пряди под струю воды, и длинные сальные космы нехотя намокли, потемнели, прилипая к спине и плечам. Вода, стекавшая с них, была мутноватой, будто он смывал с себя не просто грязь, а несколько недель затворничества. Он взял с полки шампунь — самый дешёвый, с едким лавандовым запахом, который мать принесла вместе с тем интимным мылом. «Хоть голову мой, пугало», — сказала она тогда. Метсоген выдавил щедрую порцию на ладонь и принялся втирать в корни. Пена почти не появлялась — только жирная, скользкая взвесь, которая не желала мылиться. Сальные волосы впитывали шампунь, как сухая земля, почти не реагируя. Он тёр и тёр, запуская пальцы в спутанные пряди, пока наконец не пошла слабая белая пена, больше похожая на эмульсию. — Ну конечно, — пробормотал он себе под нос, смывая первый заход. Вода уносила сероватые хлопья. Пришлось мыть второй раз. Теперь шампунь лёг лучше, пены стало больше, волосы заскрипели под пальцами — тот самый звук, означавший, что грязь наконец-то уходит. Он тщательно промыл корни, пробрался к затылку, где обычно всё слипалось в один колтун, и даже кончики, которые раньше напоминали паклю, стали рассыпаться отдельными прядями. Смывал долго, наклонив голову и прикрыв глаза, чтобы мыльная вода не попала в них. В ушах шумело. Потом он вспомнил про кондиционер-бальзам. Тот стоял тут же, на краю ванны, — полупустой флакон с облупившейся наклейкой, ещё один подарок от матери, купленный, видимо, по акции «два по цене одного». Назывался он что-то цветочное, не то «Шёлк и орхидея», не то «Сияние лотоса» — Метсоген никогда не вчитывался. Открыл крышку, понюхал: запах приторный, сладкий, совершенно не вязавшийся ни с ним, ни с его футболкой «Striborg», ни с блэк-металом в целом. Но выбора не было. Он выдавил немного на ладонь, растёр и нанёс на волосы, стараясь не задеть корни — мама когда-то объясняла, что бальзам наносят только на длину, и он, сам того не желая, запомнил. Провёл ладонями от середины до кончиков, распутывая пальцами особенно упрямые узелки. Волосы под бальзамом стали мягкими, послушными, скользили друг по другу. Он постоял минуту, как положено, глядя в стену и чувствуя, как цветочный запах пропитывает воздух, смешиваясь с паром, и думал о том, что сейчас он пахнет не как тру-блэк-металлист, а как цветочная клумба. От этой мысли он криво усмехнулся. — Зато мама была бы довольна, — произнёс он вслух, и голос прозвучал глухо, без сарказма, почти серьёзно. Смыл бальзам, наблюдая, как вода в последний раз уносит остатки чего-то грязного, оставляя после себя только чистую кожу и волосы, которые теперь, мокрые и тяжёлые, спадали вниз ровной волной — без сосулек, без жирного блеска. Он провёл рукой по голове, убирая пряди назад, и в зеркале напротив мелькнуло что-то непривычное: лицо всё то же, уставшее и бледное, но волосы уже не выглядели так, будто он забыл о гигиене навсегда. Метсоген выключил воду и потянулся за полотенцем. Тишина после шума душа показалась оглушительной, только капли звонко ударялись о дно ванны. Полотенце было жёстким, пахло пылью и временем, но сейчас это было неважно. Он начал с лица — провёл тканью по лбу, щекам, подбородку, стирая остатки влаги. Затем перешёл к подмышкам: поднял одну руку, потом другую, тщательно вытер каждую впадину, чувствуя, как грубая ткань скребёт кожу. Странно: запаха больше не было. Только слабый, почти неуловимый шлейф цветочного бальзама и мыла. Он даже принюхался к полотенцу, проверяя, не осталось ли чего, но нет — чистый, пресный дух мокрой ткани. Дальше — тело. Провёл полотенцем по тощей груди, вытер рёбра, ключицы, прошёлся по спине, насколько хватало рук, потом — живот, бока. Кожа, распаренная после горячей воды, слегка покраснела, но ощущение было скорее приятным, чем раздражающим. Ноги: бёдра, колени, голени — он вытирался методично, без спешки, словно выполнял рутинный ритуал, которого давно себя лишал. Потом руки замерли. Он опустил взгляд ниже. Член, всё ещё чуть влажный, слегка саднил. Та тупая, ноющая боль после недавней дрочки — как напоминание о собственной слабости. Он осторожно, почти бережно, прижал полотенце к паху, промокнул кожу. Прикосновение отозвалось неприятным покалыванием. Член выглядел уставшим, сморщенным после горячей воды, а головка всё ещё была чуть чувствительной. Он на секунду задержал дыхание, прислушиваясь к ощущениям: боль была несильной, терпимой, но достаточно заметной, чтобы напомнить, что он перестарался. «Блять», — подумал он без особых эмоций. Метсоген отжал мокрые волосы прямо над ванной, скрутил их в жгут, выжимая остатки воды, потом обернул полотенце вокруг бёдер. Холодный воздух коснулся плеч, и он слегка поёжился. В зеркале напротив отражался всё тот же высокий худощавый парень, но теперь — с чистыми, мокрыми волосами, которые ровными прядями спадали вниз, почти до лопаток. Они блестели в тусклом свете лампочки, и в этом блеске было что-то непривычное, почти чужое. Он постоял так ещё с минуту, глядя на себя, но так и не смог сформулировать, что именно чувствует. Затем протянул руку к трусам и футболке, лежавшим на стиральной машине. Пора было одеваться. Он осторожно взял трусы — старые, чёрные, с выцветшей резинкой. Надел их медленно, стараясь не потревожить всё ещё саднящий член. Ткань легла мягко, почти неощутимо, и он выдохнул с облегчением. Боль понемногу утихала, превращаясь в глухое воспоминание. Футболка с Burzum ждала его на стиральной машине. На ней был тот самый культовый чёрно-белый принт: лицо Варга Викернеса, искажённое то ли болью, то ли экстазом, а внизу — название группы рубленым шрифтом. Ткань пахла сухостью и старой квартирой, но хотя бы не потом. Метсоген просунул голову, затем руки, расправил футболку на тощем теле. Она висела мешковато — он всегда брал на размер больше, чтобы скрыть худобу. Из ванной он вышел, оставляя за спиной запотевшее зеркало и капли воды на кафеле. В коридоре было темно, но он не включал свет — знал дорогу наизусть. Прошёл в комнату, где всё тот же монитор горел синеватым сторожем, и рухнул на кровать. Старые пружины жалобно скрипнули, принимая знакомый вес. Пульт нашёлся под подушкой. Метсоген нажал красную кнопку — телевизор ожил с тихим шипением. Какой-то старый фильм ужасов, не то восьмидесятых, не то девяностых: зернистая картинка, крик из динамиков, женщина бежит по лесу. Он смотрел без интереса, просто позволяя шуму заполнить пустоту. Влажные волосы рассыпались по подушке, от них всё ещё пахло цветочным бальзамом. Потолок был знаком до каждой трещинки. Чистое тело ощущалось почти чужим. Кожа дышала, прохладный воздух из приоткрытой форточки касался рук и шеи — он давно не чувствовал ничего подобного. В голове было пусто и спокойно, лишь изредка всплывали обрывки мыслей: «тру ли я после этого?», «может, ну его, этот лес?», «а когда я ел в последний раз?». Но мысли уходили так же быстро, как и появлялись, растворённые белым шумом телевизора. За окном постепенно смеркалось. Дневной свет, и без того скудный, уступал место сизым сумеркам. Метсоген покосился на окно и понял: пора. Лес не ждёт. Лес — это единственное, что оставалось настоящим. Он встал с кровати, чувствуя, как слегка кружится голова — то ли от голода, то ли от долгого лежания. Подошёл к шкафу, распахнул скрипучую дверцу. Камуфляжные джинсы висели на вешалке — плотные, с накладными карманами, пахнущие сыростью и прошлыми вылазками. Он натянул их на всё ещё влажные после душа ноги, застегнул ремень с тяжёлой пряжкой. Следом достал берцы — старые, разношенные, с затёртыми носами и следами засохшей грязи. Сел на кровать, зашнуровал крепко, не торопясь. Каждый узел — как часть ритуала. На плечи накинул лёгкую чёрную куртку, набросил капюшон. Проверил карманы: сигареты, зажигалка, складной нож. Ничего лишнего. Он подошёл к двери, обернулся на секунду, окинул взглядом комнату: монитор, кровать, горы мусора. Всё это подождёт. А сейчас — лес. Тот самый, где тьма мрачная, что ничего не видать, где кусты и сырой мох, где он чувствовал себя тру безо всяких оговорок. Хлопнула входная дверь. Шаги стихли в подъездной тишине, а за окном уже сгущалась ночь. --- Метсоген стоял у кромки леса. Опушка едва угадывалась в сгустившихся сумерках: впереди чернели стволы, за ними — настоящая тьма, какая бывает только вдали от города. Уже было под ночь, и воздух стал прохладным, почти колючим. Сырой запах прелых листьев смешивался с ароматом хвои, и где-то в глубине чащи ухала сова — размеренно, глухо, словно отсчитывая невидимый ритм. Он поёжился, но не от холода — от того странного предвкушения, которое всегда охватывало его на границе между миром людей и миром леса. Поднял воротник куртки, засунул руки в карманы и шагнул под деревья. Лес принял его не сразу. Первые шаги отдавались хрустом веток, потом стало мягче — мох пружинил под берцами. Вокруг высились сосны и ели, их кроны смыкались где-то наверху, оставляя лишь редкие проблески тёмно-синего неба. Где-то далеко снова ухнула сова — на этот раз ближе, и Метсоген невольно замер, прислушиваясь. В лесу звуки живут своей жизнью: шорох мыши в листве, скрип старого дерева, далёкий треск сучьев под чьими-то осторожными лапами. Он шёл медленно, без цели, просто позволяя ногам выбирать тропу. Мысли стали тише, голова опустела — так всегда бывало, когда вокруг не было ни стен, ни монитора, ни налёта сальности. Только он и лес. Трушность без усилий. Вдруг среди привычных лесных шорохов прорезалось что-то инородное. Сперва Метсоген не понял, что именно, и замер, вжавшись плечами в ствол ближайшей ели. Сердце ёкнуло и забилось чаще. Это были шаги — человеческие, с тяжёлым хрустом веток, и приглушённый голос. Кто-то шёл в его сторону и, кажется, разговаривал сам с собой. Или не с собой. Метсоген замер за стволом ели и смотрел, как незнакомец выключает запись на телефоне и убирает его в карман. Парень в ведьминой шляпе потянулся, хрустнул шеей и вдруг замер, принюхиваясь. — Цветочками пахнет, — пробормотал он себе под нос. — Или мне кажется? В лесу — цветочки… бальзам, что ли… Метсоген мысленно выругался. Чёртов кондиционер. Но прятаться дальше было глупо. Он неслышно выдохнул и шагнул из тени на тропу. Парень резко обернулся, вгляделся в темноту, и вдруг его лицо расплылось в широкой улыбке. — Метсоген? Ты, что ли? — он прищурился, разглядывая его при свете луны. — Ну точно ты. Я тебя в ТТ видел. А ты чего тут? Тоже решил ночью прогуляться? Метсоген моргнул, узнавая его. Гриб Гномов — тот самый парень из тиктока, снимавший видосы про блэк-метал и свою музыку. — Ага, — коротко ответил Метсоген, подходя ближе. — Задолбался дома. Решил проветриться. — О, понимаю, — Гриб кивнул и поправил шляпу. — Я вот контент снимал, но чёт не пошло. Мухомора нормального не нашёл, так что выпуск про Грибного Гнома откладывается. А тут ты. Слушай, а ты чего такой... мокрый? И пахнешь приятно. Цветочки какие-то. Ты мылся, что ли? — Пришлось, — буркнул Метсоген. — Два месяца не мылся. Мать достала с мылом. Гриб расхохотался, хлопнув себя по колену. — Два месяца! Вот это я понимаю — тру! Но чистый ты мне даже больше нравишься, — он вдруг замолчал, оглядывая Метсогена с ног до головы внимательным взглядом. — Слушай... а я тебя по-другому представлял. Ты выше, чем на фотках. И худой такой. Красивый. Метсоген пожал плечами, но внутри что-то дрогнуло. — Ты тоже ничего, — тихо сказал он, глядя на Гриба: русые волосы до плеч, дурацкая ведьмина шляпа, пояс с патронами, футболка с Grausamkeit. — Особенно шляпа. Тру. Гриб шагнул ближе, оказавшись почти вплотную. Его глаза блеснули из-под полей шляпы. — Метсоген, — сказал он, и голос стал тише, мягче, — а ты как вообще... ну, по парням? Или не очень? Метсоген посмотрел прямо на него. В горле на секунду пересохло. — По-разному, — ответил он хрипловато. — А что? — Да так, — Гриб улыбнулся уголком губ. — Просто ты мне давно симпатичен. Ещё с видео с тобой. А теперь живьём увидел — и вообще... Не хочешь тут, под луной, немного... поразвлечься? Метсоген молчал пару секунд. Потом уголок его собственных губ дёрнулся в подобии улыбки. — Я не против, — сказал он просто. Гриб шумно выдохнул, снял шляпу и аккуратно положил её на ближайший пень, словно откладывая важный ритуальный предмет. Ведь без шляпы заниматься такими делами было бы неуважительно. Затем он повернулся к Метсогену и протянул руку, касаясь его влажных волос. Пальцы скользнули по прядям, всё ещё пахнущим цветочным бальзамом. — Тогда давай, — прошептал он. — Снимай куртку. А остальное я сам. Метсоген послушно расстегнул молнию и бросил куртку на траву. Ночной лес обступил их со всех сторон, тёмный и безмолвный, и только сова продолжала ухать где-то вдалеке, словно одобряя происходящее. Гриб шагнул ближе, положил руку на плечо Метсогену и мягко потянул вниз молнию его куртки. — Давай-ка это снимем, — прошептал он, и Метсоген послушно стянул куртку, бросив её на мох. Следом полетела футболка с Burzum — Гриб сам стянул её через голову, проведя ладонями по выступающим рёбрам и острым ключицам. — Ну и худой же ты, — хмыкнул он, ощупывая торс, — настоящий скелет. А я, видишь, тоже не богатырь, но хотя бы рёбра наперечёт не торчат. Он скинул свою куртку, отстегнул пояс с патронами и стянул футболку с Grausamkeit. Под ней показалось тело худощавое, но не такое измождённое: плечи чуть шире, грудь ровная, без впадин, живот плоский, без выступающих костей. Русые волосы рассыпались по плечам, на левом предплечье темнела татуировка в виде перевёрнутого креста. Гриб поймал взгляд Метсогена и хмыкнул. — Чего разглядываешь? Обычный я. Не скелет, но и не качок. Погнали дальше. Он расстегнул ремень на камуфляжных джинсах Метсогена, потянул их вниз вместе с трусами. Метсоген переступил через одежду, оставшись совершенно голым — бледным, костлявым, с посиневшими от холода сосками. Гриб быстро скинул свои джинсы и берцы, и вот они уже стояли друг напротив друга: один — кожа да кости, второй — худой, но не настолько, с напряжённым членом, который уже заметно подрагивал. — Обопрись-ка о дерево, — сказал Гриб, подталкивая Метсогена к толстой сосне. — Так удобнее. Метсоген упёрся руками в шершавую кору, выгнул спину и слегка раздвинул ноги. Ночной воздух холодил ягодицы, но внутри разливалось странное тепло. Гриб встал сзади, провёл ладонями по выступающим позвонкам, спустился к пояснице. Затем поднёс пальцы ко рту, обильно смочил слюной и начал аккуратно разрабатывать анус Метсогена — сперва один палец, потом второй. Тот тихо зашипел, но не отстранился. — Сейчас, потерпи, — Гриб наклонился и поцеловал его в плечо, прикусив кожу. Затем, обмазав собственный член всё той же слюной, он пристроился к входу. Медленно, толчками начал входить. Метсоген вскрикнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как тугая плоть растягивается, наполняясь чужой твёрдостью. Было больно, но боль эта странным образом смешивалась с возбуждением, превращаясь в тягучий, почти приятный жар. Гриб навалился сзади, обхватив его за талию, и задвигался резче, вбиваясь до упора. Прошло всего несколько минут, как он замер, издав глухой рык, и с силой излился внутрь. Горячая волна растеклась по низу живота, Метсоген почувствовал, как сперма наполняет его изнутри, и невольно застонал. Они замерли на пару секунд, тяжело дыша. Потом Гриб осторожно вышел, и вместе с ним из припухшего ануса потекла густая белёсая струйка, заскользив по внутренней стороне бедра Метсогена — тёплая, вязкая. Тот вздрогнул от неожиданного ощущения, но не отстранился, лишь переступил с ноги на ногу, чувствуя, как сперма медленно стекает вниз, остывая на ночном воздухе. Гриб усмехнулся, развернул Метсогена к себе и вытер ему бедро своей футболкой — не без иронии, но бережно. — Теперь ты, — сказал он хрипло. — Давай, я лягу. Он опустился на мох, подстелив под спину свою куртку, и потянул Метсогена за руку, заставляя того нависнуть сверху. Метсоген встал на колени между разведённых ног Гриба. Его член, всё ещё полувставший, был чувствительным и слегка саднил, но возбуждение никуда не делось. Он неуверенно коснулся ануса Гриба пальцами — тот, в отличие от него, был более расслаблен, но всё равно требовал подготовки. Гриб опять смочил пальцы слюной, помог нанести на себя, а потом направлял головку члена Метсогена, пока тот осторожно, почти робко, начал входить. Было больно. Член, ещё не отошедший от недавней мастурбации, горел, каждое движение отдавалось резкой ноющей болью — Метсоген зажмурился и закусил губу, но продолжал, медленно проталкиваясь в тугое тепло. Гриб охнул, вцепившись в его плечи, и задвигался навстречу, стараясь облегчить проникновение. Несмотря на боль, ощущение сжимающей плоти сводило с ума, и Метсоген начал двигаться быстрее, почти не контролируя себя. Его стоны смешивались с хрипами Гриба, мох под коленями влажно чавкал, а луна равнодушно взирала на две сплетённые фигуры. Однако боль не утихала, становясь почти невыносимой. Поняв, что кончить внутрь не получится, Метсоген резко вышел, и, судорожно работая рукой, с громким, почти отчаянным стоном излился Грибу на живот — горячие белёсые капли растеклись по плоскому, чуть впалому животу, смешиваясь с потом и лесной влагой. Гриб вздрогнул, но не отстранился, а лишь притянул Метсогена к себе, позволяя тому рухнуть на грудь и тяжело дышать. Они лежали так несколько минут, опустошённые, голые, среди мха и папоротников. Где-то далеко всё так же ухала сова, и в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, было что-то почти умиротворяющее. Гриб погладил влажные волосы Метсогена, всё ещё пахнущие «Шёлком и орхидеей», и тихо рассмеялся. — Тру блэк метал по-настоящему, — прошептал он. Метсоген ничего не ответил, только уткнулся носом в его плечо и прикрыл глаза. Боль постепенно утихала, оставляя после себя лишь приятную усталость и странное чувство, что теперь у него, возможно, появился кто-то в этом бесконечно тёмном и холодном мире.