K.L.A.B

      Раннее августовское утро выдалось на удивление жарким. Воздух был плотным от духоты, будто осязаемым. В нем витал приятный аромат цветущих магнолий — сладковатый, почти приторный, смешанный с таким освежающим запахом свежескошенной травы и чего-то еще. Едва уловимого, горьковатого, теплого как отходы садоводства, которые жгут на заднем дворе.        Герхард открыл глаза и несколько минут лежал, уставившись в потолок — белый, с красивой лепниной, которую так любила его жена. Настроение было приподнятое. Мысли не мучали. Сон был крепким и спокойным. С работы не гнали. О таком можно было только мечтать. Он пошевелился, сладко потягиваясь до хруста костей, и прислушался.       С нижнего этаже их двухэтажного домика — куда они переехали год назад после повышения Герхарда — доносились приглушенные голоса. Звуки посуды, шаги, детский лепет.       — «Это, должно быть, Ингрид готовит завтрак, — подумал он. — Или одна из служанок» — Имен он не запоминал. Не видел смысла утруждать себя необходимостью помнить слуг, которые все равно исчезнут через месяц и их заменят новыми.       Ингрид была женой Герхарда. Они были вместе уже более восьми лет и недавно у них родился второй сын — маленький Август. Первенца звали Клаус. Ему было семь лет и он рос — что называется — гордостью отца. Сильный, любознательный, спортивный, умный. Настоящий мужчина. 

***

      Когда Герхард спустился в просторную столовую мягкое солнце уже заливало стеклянные дверцы серванта, отражаясь в начищенном фарфоре. Картина, раскинувшаяся перед его взором, была поистине прекрасна в своей правильности: Ингрид стояла у стола в легком платице, которое Герхард подарил ей месяц назад. Ее светлые локоны струились по плечам и отливали золотом, а на лице была та самая мягкая улыбка, которую он так любил.       Рядом со столом, в детском стульчике сидел, размахивая ручками, маленький Август. Он издавал причудливые детские звуки, никак не связанные между собой. Его беленькие волосики еще только начинали покрывать голову подобно белому пушку у птенчиков. Он был красив, как и подобает ребенку его семьи.        Клаус уже сидел за столом — в вычищенной черной форме, с аккуратно уложенными волосами. Прямой, сосредоточенный.        — «Настоящая гордость семьи» — с удовольствием подумал Герхард. Август, завидев отца, закричал громче, захлопав в ладошки.       — Смотрите, кто этот тут у нас, — мужчина подошел к столу и, чуть присев, посмотрел на сына. — Маленький Август. Любимый мой мальчик. Ну что ты, не кричи.        Герхард осторожно поднял сына на руки — он пах детским мылом и молоком — прижал к груди, покачивая. Малыш мгновенно затих, уткнувшись носом в отцовскую шею.       — Доброе утро, дорогой, — Ингрид подошла к мужу, поцеловала в щеку. — Как спалось? Тебя не беспокоил шум?        — Нет, нет, — ответил Герхард, продолжая любоваться сыном. — Сегодня ночью было тихо. Никто не кричал, не шумел. Наверное, наконец-то выдохлись. 

***

      Клаус ел молча, аккуратно орудуя ножом и вилкой над яичницей. Герхард заметил, что на скатерти не было ни крошки. Похвально.       — Отец, — произнес Клаус, не поднимая глаз. — Вчера на уроке в школе нас спрашивали, считаем ли мы, что наши родители делают полезную работу для нашей страны.        — И что же ты ответил, Клаус? — с умеренным интересом спросил Герхард, ненадолго отложив приборы, чтобы сделать глоток крепкого черного кофе.        Клаус выпрямился, с важным видом расправив плечи, и ответил:       — Я ответил, что мой отец служит на благо нашей страны.        На лице Герхарда промелькнула улыбка и он кивнул.        — Молодец. Так держать. Наша страна должна гордиться трудом каждого немца.               После сытного завтрака Герхард поднялся в свой кабинет. Комната была хорошо обставлена, по-немецки функциональна: письменный стол из дорогого темного дуба, кожаное кресло, стеллажи с книгами и документами. Много фотографий. Вот Ингрид, Клаус верхом на пони, Август на руках отца сразу после выписки из больницы. Ничего лишнего или напоминающего о работе. Герхард предпочитал оставлять работу вне дома.        В кабинете его уже ждала подготовленная со вчера рабочая одежда.       Сапоги — черные, с высоким голенищем, начищенные до зеркального блеска. На подошве грязь, которую Герхард не видел смысла счищать. Какой смысл? Сегодня будет такая же грязная работа, как и вчера.       Рубашка — белая, с накрахмаленным воротником, который туго облегает шею. Ингрид всегда гладила так, чтобы не оставалось ни одной складочки.       Брюки-галифе привычно облегают голени.       Китель — серый, с погонами, на левом рукаве — свастика, лежащая в лапах орла. Герхард одним простым привычным движением разгладил ее перед зеркалом.       И наконец последний элемент — фуражка. С высокой тульей, кожаный козырек блестит. Орел гордо расправил крылья, а череп поблескивает в свете солнца       Ингрид ждала его, как всегда, на пороге, держа Августа на руках. Клаус стоял рядом, вытянувшись по струнке. Когда отец появился в дверях, он резко вскинул руку в приветствии. Герхард усмехнулся, потрепав сына по волосам.       — Молодец, Клаус. Быстро учишься.        Затем он быстро поцеловал жену, как делал всегда. Потрепал Августа по белой макушке, а сам надвинул фуражку на глаза.        — Я буду вечером.       — Принеси что-нибудь детям, — напоминает ему Ингрид как обычно — спокойно, буднично. — Сейчас туго с вещами, сам знаешь, — Герхард лишь кивнул на это, прикидывая, где можно будет раздобыть одежды. 

***

      Машина остановилась у контрольно-пропускного пункта. Часовой проверил документы, которые Герхард протянул — как делал уже сотню раз — даже не глядя на парня. Тот козырнул и дал разрешение ехать.        Как только машина пересекла ворота первое, что встретило Герхарда был запах. Плотный, сладковато-приторный, как от гниения или большого скопления народу. Такой, от которого накатывает тошнота. Герхард уже не замечал его. Но сегодня, после выходных среди цветов, этот запах ударил в нос с особой силой. Поэтому он спустил окно, закурил. Табак всегда перебивал эту вонь. Ровно настолько, чтобы можно было дышать и продолжать работать как ни в чем не бывало.        По мере движения к общей массе впечатлений прибавлялся еще и звук. Лай собак, отрывистые немецкие голоса, далекие крики — нечто, что гудело на периферии, но уже не докучало.  Пространство, раскинувшееся перед взором, было настолько огромным, что приходилось вглядываться, чтобы увидеть противоположный край. Но Герхарда не волновали ряды однотипных построек, уходящих далеко за горизонт, или трубы, высившиеся над этой выжженной землей. Герхард любовался раскинувшимся вдалеке лесом.

***

      В сортировочной территории, его встретила гора — да нет, целый холм — сваленного в кучу тряпья. Пальто, платья, детские маечки и туфельки. Все это пахло липким потом, грязью и антисанитарией.       Герхард — кажется, задержав дыхание — наклонился и выудил из кучи несколько приличных вещей, которые сразу попались ему на глаза — синее платье, чистые качественные брюки, парочку детских рубашек и ботиночки. А еще нашлись маленькие носочки с кружевной оторочкой.       — «Августу будет в самый раз» — подумал он с удовлетворением.        Рядом, согнувшись в три погибели, стоял заключенный. Кожа да кости — ребра выпирали сквозь полосатую мешковатую робу, руки тряслись, глаза впали. Герхард, не глядя на это создание, вручил сверток.       — Отстирай это от вони и упакуй. К вечеру.        Заключенный молча кивнул, прижимая вещи к груди, как самое ценное сокровище в его жизни. Но Герхард уже отвернулся, обращаясь к подошедшим солдатам:        — Остальное отправьте в «Канаду».        Склад, где собирались вещи убитых, называли «Канадой» — страной богатства. Ирония успешно перекрывала собой страшную правду. 

***

      Герхард стоял у бетонного бассейна, закуривая уже неизвестно какую по счету сигарету. Вода была зеленой, стоячей и отливала на солнце маслянистой пленкой. Мужчина смотрел на нее, выдыхая дым, и думал, что ее было бы хорошо слить. Но времени все не хватало.        Солнце слепило глаза, и он из-под козырька фуражки наблюдал, как по небу плывут серые облака.       Худощавые Тени — заключенные, согнутые от слабости — притащили ведра. Герхард небрежно кивнул на воду. Ведра опрокинулись. Пепел высыпался на дно, и мутное облаком растеклось по поверхности, поднимаясь в воздух удушливой, горькой пылью. Герхард отвернулся, закашлявшись — натужно, с хрипом. Легкие жгло. Он сплюнул мерзкую, темную слюну и вытер рот тыльной стороной перчатки.       Когда приступ прошел, он выпрямился, расправил плечи. Осмотрел китель — черный налет въелся в идеальное сукно. Герхард поспешил смахнуть его, торопливо, почти брезгливо. И в этот момент почувствовал на губах что-то инородное — мелкую, липкую сухую частичку. Механически облизал губы. Поморщился.       — «Мерзость» — подумал он, морщась от неприятного вкуса — пепел, земля, что-то еще.       Где-то за постройками выстрелили — раз, другой. Птицы, отдыхающие на крыше склада, взмыли вверх — черные, крупные, шумные. А в воздухе закружились мелкие, серые хлопья. Герхард посмотрел на них, на мгновение задержав взгляд.       — «Тут часто бывает снег», — подумал он. Усмехнулся и пошел прочь, к центру, где уже гудел прибывающий состав. 

***

      В конторе было прохладно. Герхард сидел за столом и изучал папку с суточными отчётами. Цифры. Только цифры. «Поступило: 2 400. Отобрано для работ: 680. Утилизировано: 1 720». Он подписал несколько бумаг, не вчитываясь. Поставил дату, размашистую подпись. Отодвинул папку, потянулся за следующей.       За окном снова выстрелили, но Герхард даже не поднял головы. Адъютант принёс кофе — жидкий, горький, с цикорием. Герхард выпил его залпом, не чувствуя вкуса. Откинулся на спинку кресла и спокойно спросил:       — Что с восьмым блоком?       — Сортировка закончена. Завтра утром — отправка. Освободится тысяча двести мест.       — Хорошо. Доложите, когда будет готов список.       Он посмотрел в окно. Дым из труб поднимался ровно, как положено. Задумался, вспомнил сад.       — Надо будет запросить для Ингрид золу, — сказал он адъютанту. — Для ее сада.       Тот кивнул, записывая. 

***

      Вечером Герхард вернулся домой, когда солнце уже садилось, окрашива небо в розовые тона. В руках он нес свёрток с детской одеждой — аккуратно упакованный, перевязанный ленточкой. Ингрид встретила его, как всегда, на пороге, приняла сверток и развернула:        — Какая прелесть! — ее лицо озарилось искренней радостью. — Августу будет в самый раз. А это Клаусу, — она достала брюки, темно-синие, в отличном состоянии. — Он как раз совсем недавно испортил прошлые.       Герхард сидел в кресле, курил. Смотрел на детей. Клаус рисовал за столом — танки, солдатиков. Август ползал по ковру, играя в кубики. Ингрид подала ужин — гуляш с клецками. Его любимое.        Герхард откинулся на спинку стула, довольно выдохнув.       — Сегодня состав пришел вовремя, — сказал он, намазывая хлеб маслом. — Почти две с половиной тысячи. Хорошая партия.       Ингрид кивнула, подливая ему подливки.       — Много хороших?       — Около шестисот, — Герхард отправил кусок в рот, прожевал, продолжил: — Остальное — в переработку. К завтрашнему утру освободится больше тысячи мест.       — Это хорошо, — спокойно ответила Ингрид. — В прошлом месяце, кажется, было меньше. Ты говорил, что эффективность упала.       — Да, но теперь все налажено. Новые вентиляционные решетки дали отличный результат. Равномерная тяга.       Она понимающе кивнула, отодвигая тарелку. В ее глаза не было ни страха, ни отвращения. Только тихая, рутинная заинтересованность — как при обсуждении цен на рынке или урожай в саду. Клаус, не поднимая головы, читал книгу. Август спал, уронив голову на грудь.       — Надо бы тебе новую форму заказать, — сказала Ингрид, разглядывая пятна на рукаве его кителя. — Эта грязь уже не отстирывается.       — Да, пепел въелся, — Герхард пожал плечами. — Купим новое.       К концу ужина он снова зашелся в приступе кашля. Ингрид посмотрела на мужа.        — Тебе нужно показаться врачу, — сказала она спокойно, беря его за руку.        — Пустяки, — Герхард вытер губы, свернул салфетку, убрал в карман. — Пройдет.

***

      Герхард стоял перед зеркалом, расстегивая воротник рубашки. В раковину стекала грязная вода — серая, маслянистая, с мелкими черными хлопьями. Он тер кожу, сильно, почти до красноты, до боли. Но каждый раз ему казалось, что отмыться до конца не получается. Что грязь въелась в кожу.        Кашель настиг его с новой силой. Герхард наклонился, сплюнул. И замер. По белоснежной керамической раковине медленно расползалась ярко алая струйка. Слишком пугающая среди этой серости. Слишком живая. Герхард смотрел на нее несколько секунд. После чего включил воду. Кровь смешалась с грязью и утекла в трубу.       Он вытер губы, надел пижаму и пошел в спальню. Ингрид спросила его, уже будучи в постели:        — Ты в порядке?        — Да, — ответил он. — Устал просто. Тяжелый день, ты и сама знаешь.        Позже, лёжа в постели, Герхард слышал, как за стеной плачет Август. Ингрид встала, запахнулась в халат и вышла в детскую. Послышался ее нежный голос, напевающий колыбельную. Плач стих.        Герхард позволил себе закрыть глаза. В голове всплыли воспоминания о серых хлопьях в воздухе, криках, выстрелах.        Неважно.       Это все неважно.       Завтра будет новый день.       Завтра Ингрид выйдет в свой прекрасный сад и будет поливать цветы. Вода из лейки будет мутноватой, серой. Но зато это удобрение давало отличный рост.        Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. И через минуту уже спал, пока где-то вдалеке горели трубы крематория концентрационного лагеря Аушвиц-Биркенау.