«живой»

Ань покрасил свои белоснежные волосы в красный, не покупая краски — её заменила кровь. Привычка "руки в волосах" никуда не делась, даже когда от неё фактически не осталось целого — кровь начинает образовывать лужу на кафеле в ванной. К ней добавляются слёзы. Телефон трещит от сообщений человека, который для Аня значил больше, чем «просто друг» — друзья не снятся в эротических снах. Прибить бы Бао дробовиком. Отсчёт пошёл — на теле тридцать три пореза. Новый рекорд. Ань перестаёт чувствовать правую руку, но не перестаёт смотреть на криво выцарапанное «данюша» — совсем разум потерял. Плачет. Предсмертную записку кладёт на видное место — чтобы искать долго не пришлось. Как будто кто-то захочет тратить на него столько времени — ни в жизни. «данюша, прости. я не умею говорить, как надо. всегда боялся, что ты отодвинешься, если узнаешь. а теперь уже поздно. я люблю тебя. не по-дружески. знаю, что ты не такой. и не прошу ответа. просто чтоб ты знал: это всегда был ты. самые тёплые моменты — с тобой. но когда ты рядом, мне больно. потому что ты никогда не посмотришь так, как мне хочется. я устал врать всем, а себе — больше всех. ты не виноват. никогда. просто бывает слишком тяжело. держи футболку, которую я брал у тебя. и, может, иногда вспоминай. не злись. это не из-за тебя. это из-за того, что я слишком слаб, чтобы быть просто рядом. ань». Лучше не вспоминать написанное — нахлынет второй волной. Просто продолжай колечить себя, тебе же это нужно, тебе же не страшно, тебе же не больно. Лезвия одно за другим стучат о замызганный кровью пол, в пачке осталось последнее — и оно нанесёт самый сильный урон. Ань проводит острым металлом вдоль грудной клетки, не глубоко, ради «забавы». Смешно. Телефон вибрирует вновь — парень успевает прочитать «я еду», прежде чем бывалая сила умоет руки. ____________________________________________ Даня обеспокоен сильнее обычного — в сердце никогда так не стучало, как сейчас. Не спокойно на душе. Руль не повинуется под вспотевшими руками, пропади он проподом. Быстрее. В чужой квартире темно. Это напрягает сильнее всего — Ань никогда не ляжет спать раньше полуночи. Тереби быстрее ногами. Даня ломится в дверь плечом, понимая, что получил минимум вывих — с третьего раза она поддаётся. Свет включает не сразу. Боится того, что увидит. Ань лежит на полу в ванной, красные волосы прилипли к щеке, к кафелю. Рука вытянута в сторону коридора — туда, где на тумбочке сложена записка. Он показывал. Он ждал. Даня читает с третьей строчки, потому что первые расплываются. Читает и не верит. Сердце пропускает еле слышимый удар. Пожалуйста, быстрее. Скорая приехала за шесть минут — парень сбил таймер в голове, чтобы не сойти с ума. Ань не дышит — или дышит так, что это не считается. Он не помнит, как его отодвинули. Помнит только, что до последнего не отпускал холодную руку, пока медбрат с усталыми глазами не сказал — «Пусти, парень, поможем». Реанимация в чужой ванной выглядит страшно — грязно, громко, много проводов и один монотонный писк. «Я всё отдам, лишь бы... ». Даня стоит в коридоре больницы, прислонившись спиной к стене, и смотрит на пятна — они начинают сочится в собственное сердце. Врач выходит через час — самое мучительно время, прожитое Даней за все его грёбаные 19 лет жизни. Мужчина говорит что-то про «стабильно тяжелое», и Лазареву хочется употребить кое-что с этим же описанием, дабы не чувствовать колкости в сердце. Невыносимо это. Он помнит только одну фразу: — Живой, откачали. Медсестра смотрит на него странно — парень с ног до головы в чужой крови, трясётся и мается около двери, но не плачет. Удивительно. ____________________________________________ Парня впускают в палату только через два дня — Даня за это время чуть сам не вскрылся от истерии. Слава богам, опомнился. Ань моргает глазами с трудом, красные волосы спутаны и начинают бледнеть у корней. Прошедшее время Бао хочется навсегда вычеркнуть из воспоминаний — период «прихода в себя» парень помнит с язвительной точностью, как его кидало по углам палаты, как его держали и пичкали успокоительными, как не давали помереть вновь. Он благодарен каждой секунде. На пороге стоит Даня — живой, злой и испуганный одновременно. — Ты долбанутый, — говорит тихо в тишину палаты, садясь на край койки, — Я прочитал, я… бля Ань. Лазарев наклоняется ближе — скоро дойдёт до «катастрофически». Кладёт ладонь поверх бинтов на чужой руке — та дёргается. — Если бы с тобой что-то случилось лишь из-за того, что я не успел признаться первый.., — Даня хватает воздух, — Я бы себе не простил. Ань моргает — медленно. Один раз. Второй. На третий начинает осознавать сказанное. И плакать. Слёзы текут не красиво — из припухших глаз по грязным щекам в подушку. Он придурок. Даня не говорит «всё будет хорошо» — это окажется ложью. Теперь даже в самые счастливые дни это «хорошо» не достигнет пиковой отметки, попросту не сможет. Помнить будут постоянно. Он просто сжимает чужую руку чуть сильнее, так чтобы больно. Чтобы понял, как для Лазарева он важен — что-то на уровне «воздуха». Монитор тикает ровно. За окном кто-то курит, кто-то плачет, кто-то выходит из реанимации впервые за три дня — а кто-то держит за руку «лучшего друга». Даня гладит спутанные волосы и думает, что могло быть иначе. Всё могло быть иначе — если бы оба бошку вовремя включили. Парень всегда отрицал «время не вернуть назад», но сейчас лишь об этом и думает. Он мог приехать раньше, он мог поговорить, он мог сделать хоть что-нибудь. Он мог, но не сделал. Ань смотрит на него — «испуганно» мягко скажешь. Боится, что умер и теперь мерещится непоколебимое. Боится, что Даня исчезнет. Лазарев пытается побороть собственный страх при виде такого Аня — первый и последний раз похожее состояние он наблюдал, когда впервые узнал о пристрастии друга к селфхарму. Было страшно до усрачки. Сейчас тем более. Даня повиновением наклоняется ближе — медленно, чтобы Ань успел отвернуться, если захочет. Целует. Аккуратно — просто не посмеет по-другому. В краешек губ, где легче всего промахнуться. Не промахивается. Ань не дышит — под успокоительными это ощущается как вторая смерть. А потом выдыхает — и это похоже на всхлип. До сих пор корябит не по-детски. — Не смей больше, — и оба понимают контекст, — ты мне нужен. Бао облегченно выдыхает, мысленно расчищая полочки в голове, на которые складировал «невзаимно», «одиночество» и «смерть». Замена приходит быстро — «любовь». Даня целует снова — в губы. Снова — в лоб. Снова — в шею. Снова, снова, снова. «Если бы Аня не стало, Даня молча разбил бы себя об асфальт с его же крыши — просто потому что лететь следом легче, чем оставаться одному в тишине, где больше никто не назовёт его Данюша».