Конец детства

— А я, может, хотел бы сходить в ресторан? Сатору взглянул на Сёко из-под тёмных очков. — В рестораны ходи сам. Или с другими девками. Сёко затянулась и демонстративно выдохнула дым ему в лицо. — И всё из-за курева… — хмыкнул он. Решение совершить пикник приняла Сёко. В силах, но не желая противиться тяжёлому характеру подруги, Сатору был вынужден согласиться. В конце концов, что он теряет? Возможно, ему равнодушно. Тем более им теперь не с кем ходить на прогулки. Сатору закинул руку на плечи Сёко. — Я куплю нам сладкого. В вон том ларьке. Хоть кто-то может его со мной разделить. Слово с делом не расходилось: пока Сатору добывал в парковом киоске то, что максимально могло походить на западные сладости, Сёко устелила на траву покрывало. — Хотела бы с тобой поговорить. — Сёко потянула лимонад, стуча кубиками льда. — До того, как ты начнёшь отнекиваться, услышь следующее. Я имею право быть осведомлённой. А ты не имеешь права замыкаться дальше. Только не со мной. Сатору молчал. Он так устал за этот год, что не увидел смысла противиться. — Я знаю, — продолжала Сёко, — что каждый из нас в тяжёлое время может уйти в себя. Может быть, скорбеть. И вижу, как ты бодришься. Но нельзя скорбеть вечно. — Всё будет нормально… — Я же попросила, твою мать, — оборвала она. — Я знаю, что это разное и я не могу нас сравнивать, но я тоже по нему скучаю. — Я по нему не… — Годзё!! — Да послушай же. — Сатору подавил желание зажать крошечной Сёко рот. — Я по нему не скучаю. Мне без него пусто. Сёко опустила глаза. Он повалился на спину. Крона дерева пропускала клочки позднего утреннего солнца, и Сатору позволил им слепить себе глаза. — Вот я и хотела сказать. Что если не прекратишь, то будет ещё хуже. Может, я звучу жёстко или бессердечно, но когда-то пора набраться мужества и вспомнить о себе. Тем более, Годзё, — Сёко упёрлась локтем в землю, — что в тебе мужества больше, чем в ком угодно ещё. Они некоторое время сверлили друг друга взглядом. Сатору вдруг стало тепло в тёмно-карих глазах Сёко, и он спросил: — Поцелуешь меня? — Не притворяйся, будто чувствуешь ко мне что-то такое. — Не прибедняйся. — Он щёлкнул её по кончику носа. — И не обижай меня так. Мне незачем притворяться. Ты теперь… — он споткнулся об это слово. Должно быть, оно может сделать больно. — Ты мой самый близкий человек. — Дурак ты белобрысый. Тебе вообще известно, что целоваться принято, когда двое… э-э… — Да? — он картинно удивился. — Ладно тебе, это предрассудок. — Ну да, я забыла, что ты у нас вечное дитя. — Она вдохнула запах его волос, а затем поцеловала в бровь. — Так? — Не-а. — Я никогда не целовалась. — Ты знаешь, что я тоже. — Ну-у… — Это же хороший повод? Сёко поводила желваками. — А, хрен с тобой. Она припала к нему, загородив его лицо от солнца, и они долго целовались, запоминая друг друга. Наконец-то Сатору удалось несколько минут ни о чём не думать. — Знаешь, — она оторвалась от его рта и положила голову ему на плечо, — мне было бы пусто без тебя. — Прости. *** Сегодня днём Сёко не сказала ничего сверхъестественного, но Сатору стало легче. Как будто с плеч упал груз — он лежал на них больше года. Тупая боль ушла, а тоска осталась. И, наверное, останется с ним надолго. Сёко и вправду прирождённый доктор. Иногда стоит обращаться к простому. Он лёг на застеленную кровать. За стеной, у которой он лежал, наверняка уже не было футона, на котором упрямо спал Сугуру. Как и ничего другого, связанного с ним. Осталась только эта стена. К чему ему быть сильнейшим, если он не счастлив? Бесконечное одиночество — теперь это его стезя. “Что это вообще такое — одиночество? — думал Сатору. — Далеко не уединение. Одиночество — это когда тебе плохо, а рядом нет никого, кто мог бы разделить с тобой эту ношу. Где ты, Сугуру? Ты ещё есть или тебя уже нет?..” Небесные глаза Сатору покраснели. Такие горячие слёзы лились из его глаз только в далёком детстве. Это был первый и последний раз, когда Сатору заплакал о Сугуру.

14 мая 2026