Mouth's Cradle

Он хочет, чтобы его съели. Поскольку между ними всё ещё сохраняется видимость цивилизованности, Данте сидит на островке из полотенец, расстеленных поверх пушистого одеяла. Всё остальное - это их обычное безумие. Полулёжа среди мягких подушек, Данте разводит ноги и, словно идол плодородия, открывает щель своей промежности; из неё течёт кровь. Впрочем, им всегда нравилось видеть кровь друг друга собственными глазами. Часто Вергилий не может удержаться и удовлетворяет это влечение даже тогда, когда они просто лежат рядом: царапает или кусает, разрывая бледную кожу хотя бы немного, потому что хочет увидеть, как темно-бордовый цвет стекает вниз и украшает тело Данте. Потому что они так и не научились существовать вне насилия — оно просто приняло новые формы и продолжает омрачать их близость. И как легко Данте истекает кровью. Сколько этой алой плоти его тело готово отдать из-за раны, нанесенной лезвием, или выходящей сейчас из него самого? Сколько его чрево каждый месяц разрушается и восстанавливается вновь, как и всё его тело всегда восстанавливается? Несколько долгих мгновений Вергилий просто смотрит на открывшееся перед ним зрелище. Возможно, он ещё не настолько привык к тому, с какой лёгкостью брат отдаёт себя ему. Менструация никогда не была помехой для секса. Но это совсем другое. Вергилий никогда всерьёз не думал попробовать это на вкус. Он был убеждён, что это будет лишь неудобством — прежде всего для самого Данте. Но нет. Сейчас, когда кровь течёт достаточно сильно, чтобы окрасить нежную плоть между ног и внутреннюю сторону бёдер, Данте, кажется, не хочет ничего, кроме его рта на себе. Это видно по тому, как поднимается и опускается его грудь с каждым глубоким вдохом, по глазам, почти выпирающим от нетерпения. «Вергилий, пожалуйста, ты слишком долго смотришь…» Опускаясь между его ног, Вергилий прижимается лицом к его телу, и кончик носа щекочет покрытую шрамами кожу посередине груди. Под его губами дрожит диафрагма Данте. Там — лёгкий поцелуй, потом ещё один, ниже, вдоль тонкой дорожки волос к лобковой кости. Обнимая его талию, он медленно продолжает путь поцелуями, задерживаясь возле пупка, затем ниже, на жёсткие поросли волос, покрывающей лобок. Он касается губами каждого участка кожи, наслаждаясь тем, как пальцы Данте перебирают его волосы. Уткнувшись носом между его ног, он уже чувствует сильный металлический запах крови — резкий, терпкий аромат витающий в воздухе. Он целует мягкую внутреннюю сторону бедра, затем половые губы. Потом то же внимание достаётся и самому входу, и Вергилий ощущает, как ноги Данте сжимаются вокруг его головы. — Съешь это, — слышит он выдох. — Съешь, съешь, пожалуйста, слизни всё, мне это нужно… — Тише. Не впервые кровь Данте пачкает его лицо, окрашивает губы и кожу вокруг рта. Но в этом запахе и вкусе есть что‑то ещё более гнилостное, что не отталкивает, а наоборот заставляет глубже зарываться в его складочки, сильнее сжимая руками его талию. Вергилий поднимает взгляд и видит, как Данте кусает губу, лениво закинув руки за голову, и всё же ухитряется кивнуть с бледной улыбкой, несмотря на затуманенный взгляд. И в конце концов поддаться этой жадной просьбе оказывается совсем не трудно. Кто-нибудь, напомните ему, почему он не оказался в таком положении раньше? Кто-нибудь, напомните ему, что мешало ему коснуться языком того, что отдаёт чрево его дорогого брата, который любит его так сильно и готов дать ему так много. Это почти было священным подношением: то, как Данте раскрылся перед ним, с наслаждением во взгляде, и кровью, медленно стекающей из него. Однажды он доберётся до источника. Эта мысль приходит ему, пока язык мягко скользит между влажных малых половых губ, а нога Данте рефлекторно дёргается вверх. Рука Вергилия поднимается от лобка к низу живота, туда, где мышцы уступают мягкости плоти, и массирует место, где скрывается ноющий орган. Как сегодня Данте просит его пить из этого источника, так однажды он будет умолять его пойти дальше этой стены плоти. Та самая плоть, которую Вергилий сейчас чувствует под пальцами, однажды раскроется. «Возьми. Возьми отсюда», — будет умолять Данте, когда кожа и мышцы разойдутся, обнажив маленький чудесный орган под ними. Но прежде Вергилию, возможно, придётся взять ее себе, наполнить семенем, заставить раскрыться, чтобы стенки матки радостно растянулись, перестав быть пустыми и ожидающими. Эйфоричное чрево сделает всё, чтобы взрастить ребёнка, и Вергилий знает: это сделает его брата бесконечно счастливым. Тогда, когда его имя будет глубоко запечатлено внутри Данте, он сможет забрать это себе. Запах крови, заполняющий сейчас его ноздри и язык, покажется ничем по сравнению с тем, что будет тогда. Он будет чувствовать металлический вкус днями напролёт; тот останется на языке и в горле. Он проведёт языком по скользкой поверхности мышцы, будет целовать её, пока под ним грудь Данте расширяется с каждым хриплым вдохом. И без помощи рук — только зубами — он сожмёт одну из труб, вытянет орган наружу и размозжит яичник коренными зубами, заставляя кровь выливаться изо рта. И Данте будет стонать от экстаза при виде этого, возможно, с потерянной слабой улыбкой, пока краска медленно сходит с его лица. Вергилий представляет, как разрывает и пережёвывает эту упругую мышцу, а Данте отвечает ему лишь лаской и сладкими словами. Есть нечто, в чём он ещё не готов признаться самому себе: насколько сильна власть Данте над ним всякий раз, когда ему удаётся смягчить взгляд брата и заставить его между стонами петь дифирамбы. Именно эта мелодия сейчас наполняет его слух. В этот момент вкус крови вспыхивает на языке ещё ярче. Поглощённый собственными фантазиями, Вергилий с жадностью утыкается лицом между ног брата, прекрасно понимая, что не может воплотить то, о чём думает, и именно этот запрет становится частью удовольствия. Он просто вкладывает обещание в каждое движение языка и рта, а Данте прикусывает указательный палец. — Подожди, — слышит Вергилий его сбивчивое дыхание сверху. — Подожди… перевернись. И вот Вергилий уже лежит на спине, а Данте забирается сверху. Прежде чем устроиться прямо над его лицом, Данте заворожённо смотрит на непристойное зрелище из собственной крови, размазанной по благородному лицу брата. И когда он опускается сверху, Вергилий чувствует, как в горле образуется тугой ком. Но он поощряет его. Обнимает крепче, впивается пальцами в ягодицы, и Данте устраивается удобнее. Когда острый металлический запах вновь почти душит его и затуманивает разум, проходит меньше мгновения, прежде чем Вергилий продолжает так, будто его никогда не прерывали. Теперь ему помогает то, как Данте жадно трётся бёдрами прямо о его язык. Язык почти не касается пульсирующего клитора — до него ещё дойдёт очередь, пока между влажных складок остаётся хоть капля крови, которой он наслаждается. Но Данте и так доволен. Вергилий чувствует, как дрожит его живот от предвкушения, когда из горла Данте вырываются приглушённые стоны, отдающиеся вибрацией по всему телу, выгибающемуся и вытягивающемуся, как ленивый угорь. Этого достаточно, чтобы Данте рыдал от наслаждения так, словно снова теряет девственность. Если бы он только знал, что происходит сейчас в голове брата. Вергилий бы склонился над ним до самого раскрытого живота, скользя губами и языком по пульсирующей матки. Он заставил бы каждый нерв кричать от боли, откусывая этот прекрасный кровавый орган, лишь затем, чтобы превратить всё это в торжество наслаждения, когда перед глазами Данте окажется молочно-белая кожа Вергилия, окрашенная его густым красным, и белизна зубов, выделяющихся во рту словно гранатовые зёрна. Он не спешил бы ни секунды: даже проглатывая каждый кусочек, который мечтал бы ощутить медленно скользящим в горле. В безопасности внутри его желудка. «Вот так, брат мой, только так можно поклоняться тебе по-настоящему». Когда-нибудь они наверстают все годы, что провели порознь. А пока у них есть это невыразимое единение — секс, который остаётся лишь временным лекарством от расстояния между ними и их желания слиться воедино. Тот, кто решил разделить их ещё в утробе матери, наверняка прекрасно знал, к чему всё приведёт: они всё равно будут тянуться друг к другу, искать те девять месяцев, когда существовали лишь в объятиях друг друга. И искать это будут именно из‑за всей порочности происходящего. Когда придёт время, всё станет так, словно они никогда и не были двумя разными существами. Над ним Данте напрягается в оргазме. Он не смеет оторваться от рта Вергилия, который продолжает задыхаться от вкуса его крови, целуя вздымающуюся плоть. Но когда Данте бессильно оседает рядом, Вергилий поддерживает его крепкими руками и укладывает возле себя, оставляя внизу на всё ещё дрожащем животе развратные красные отпечатки губ, он целует брата. Все в свое время.