Ягода-беда

Подходя к Кураторию Тайн, Иллуги уже понимал, что именно госпоже Нефер скажет. И в то же время не знал, с какого конца начать. Что именно привлечет ее внимание? Что будет самым действенным доводом? Может, начать с того, как он встретил Ягоду? Или с того, почему Светоносцы терпеть не могут наемников? Или с того, почему ее очень надо вернуть, хотя она, тут даже не гадай, будет упираться всеми силами, кричать во все горло и чем-нибудь швыряться? Или, может, с того, почему весь свет против, но ему на это совершенно плевать? Или, что надежнее, начать с того, почему Ягода хорошая, а другие люди — дураки, которых и слушать не надо? Он замер перед дверью, собранной из приваренных друг к другу жестяных листов, и принялся обдумывать каждую деталь, отсекая лишнее. Он понимал, почему другие светоносцы Ягодой брезгуют, всячески ей подличают и ее из Пирамиды гонят. Такие, как она, тощие и вечно голодные сироты Нод-Края, постоянно выискивали их склады и стоянки, пытаясь там чем-нибудь поживиться или хотя бы их местонахождение кому-нибудь выгодно продать. Сначала появлялись такие оборванки, клянчили еду или хотя бы пустого чаю, просили пустить погреться к костру, а потом через день-другой на них, складское братство или временный пункт, шли стеной бугаи с лопатами, палицами или ржавыми ружьями, чтобы, воспользовавшись малочисленностью Светоносцев, всех поубивать, а потом кинуться, как саранча, на эти скудные богатства и нажраться от пуза хотя бы раз за свою ничтожную жизнь. Иллуги, прежде чем попасть в разведку, долгое время командовал охраной одного такого склада, и по его указу и стратегии они отбили никак не меньше тринадцати нападений, благодаря чему его заслуги и таланты были признаны Никитой, и так он стал заниматься не складами, а Дикой Охотой. И хотя он был очень юн, и восемнадцать ему исполнилось только что, он уже много лет знал, как обстоят дела с этими девицами-наемницами. Некоторые из его братьев-светоносцев имели глупость допустить таких до тела, воспользоваться их жалким положением, чтобы без каких-либо последствий натешиться. И, что закономерно, многие из этих глупцов платили за свою оплошность морой и жизнью. Но бывало и так, что этих лживых девиц убивали уже сами светоносцы. Впрочем, ни с кого за эти смерти не спрашивали. Иллуги знал поименно всех тех, кто натешился и убил, а после ходил между братьями и даже глаза не отводил. Самому ему эти несчастные судьбы были глубоко безразличны. Он заботился только о братстве, о благополучии Светоносцев, день и ночь думал лишь о Дикой Охоте, и жизнь каких-то там наемников, в особенности наемниц, не представляла для него никакой ценности. Иллуги понимал, что сам сплел себе защитный кокон, заточил свое сердце в камень, но в этой темнице было так тепло и уютно, что он не спешил оттуда и носа казать. Умирающая Ягода с раздробленной механической ругой вторглась в его неполноценно-взрослый мир так внезапно, что он не успел ее прогнать. И дело было не в обнаженной девичьей груди, которую и грудью-то не назвать — так, крошечный холмик; и не в том, что одной руки у нее уже не было, а металл так впился в культю, что ее всю залило кровью до самого подбородка; и не в том, что она заливалась слезами совсем как маленькая девочка, а материлась как сапожник. Он просто вдруг почувствовал всю ее как себя. Вся ее хрупкая тонкая фигура напомнила ему самого себя. И это он умирал в грязи, весь в слезах, без руки и в страшных ранах. Это он умирал, а не она, и он инстинктивно себя спас. А потом, когда он узнал ее лучше, обнаружилось, что она вся расколота, разодрана, искусана и примята. Как недозревшая морошка, у которой только один бок был сладкий, и вот ее сорвали раньше времени, вырвали этот бок, а остальное бросили на дорогу, чтобы топтал каждый встречный-поперечный. И, что самое страшное, она со своей судьбой давно смирилась. От ее изначальной природы, кажется, ничего не осталось, но и подлости ее скотская жизнь толком не научила. Не будучи невинной телом, она оказалась обжигающе невинной душой, которая умела искренне плакать и смеяться, радоваться любому лакомому куску и самой ничтожной ласке. Притом Ягода никогда при нем не конючила, ему не надоедала и ничего у него не просила. А когда думала, что ей слишком много дают, так переживала, что не могла заснуть. Все ей казалось, что платит она мало, отвечает скупо, и что за полученное добро сдерут с нее, жалкой, три шкуры, хотя там и драть-то нечего. Еще когда Иллуги поселил ее, раненую, у себя, она все норовила куда-нибудь деться с его кровати, потому что она показалась ей слишком мягкой, и ей было мучительно стыдно, что она, такая оборванка, такая мутная и презренная наемница, пачкает кровью постель аж целого светоносца! И не просто, а целого командира, отмеченного многими старшинами! А когда он ее поцеловал, она вырывалась и пиналась, но не потому, что он ей был противен, а потому что она умирала от ужаса, осознав, что собою, его такого правильного и героического, пачкает. Что позарилась чуть ли не на святое, что только у Пирамиды есть, что влезла куда не просят, украла и теперь сидит — не отпустит. Что хоть бей ее смертным боем, ничего она не понимает, и проще, кажется, ее прибить с концами. От этого ее стыда и ужаса Иллуги разбирала несказанная досада. Он не чувствовал себя ни героем, ни особенным, ни «господином». Ни уж тем более наследником старика или ценностью всея Пирамиды. Он не чувствовал за собой ничего, а Ягоду пригрел как самого себя. Он отчаянно видел в ней себя, но неудачливого, всеми брошенного, и этот жалкий вид был ему невыносим. С того дня, как он подобрал ее на поле боя, ему покоя не было, как она, что с ней, ест ли досыта, спит ли в тепле. Безумие, не иначе. И чтобы ни говорил ему господин Флинс, все разумные доводы не могли переломить мрачную решимость Иллуги. Какой бы «жалкой» и «подлой» ни сочли Ягоду братья, он понял, что даст ей все, чтобы она ни в чем не нуждалась. Он переиначит ее судьбу и тем спасет другого «себя». И так кошмары прошлого его наконец-то оставят. Однако сколько бы он ни пытался свое мрачное намерение Ягоде донести, та ничего не понимала, хоть ты тресни. Нет, она кивала на его слова, вроде бы выражала свое согласие, а потом на стены лезла от ужаса. Когда он брал ее впервые, и она так верещала, отбивалась и пряталась у него в подушках, что можно было подумать, что он ее насилует. Благо что снаружи все так бражничали, что Пирамида ходила ходуном, и вопли Ягоды никто не слышал. До самого конца ему приходилось затыкать Ягоду поцелуями — сначала жесткими, грубыми, а после бережными и нежными: когда ее сопротивление ослабевало, он всегда размягчался и становился нежнее. Ни принуждений, ни грубости он сам не выносил, но с Ягодой иначе не получалось. Надо было пережить, преодолеть первые волны ее сопротивления, ее истерики, если не паники, насильно успокоить, и только потом себя предлагать. Но и тогда она не поддавалась: Ягода молчаливо и глухо рыдала, и слезы бежали по ее свежим щекам ручьем. За двумя волнами ожесточения, когда она вся выгибалась, кусалась и орала дурниной, наступали две волны горя, когда она заламывала руки, выплакивала все глаза и ругала себя на чем свет стоит, и надо было их тоже мужественно переждать. И он, Иллуги, искупавшись в ее слезах, весь в новых укусах и царапинах, преимущественно выходил из этого боя победителем. Только всласть надравшись и наплакавшись, она размягчалась достаточно, чтобы начать на его поцелуи отвечать, и между ними устанавливалось сердечное согласие. Как и положено юноше и девушке, только познавшим первую любовь, они отчаянно краснели, много нежничали, и у них все получалось само собой. В эту тихую четверть часа они с трепетом слушали дыхание друг друга, и других забот у них не было, кроме как прижаться крепче, поцеловать слаще и приласкать друг друга так, чтобы совсем пропасть. Так что Иллуги ни к чему ее не принуждал, ничего не требовал и ни к чему не склонял. Она сама ему с готовностью отдалась, сама его взяла, когда почувствовала, что ничем его не хуже. Но чтобы приблизить ее к себе, требовалось пройти все круги ада. И никому о своих испытаниях Иллуги поведать не мог. Кроме досады за этот ад, его брала тоска оттого, что все приложенные усилия едва ли накапливались. Каждый раз надо было начинать заново, заставлять Ягоду привыкнуть к нему и себе, смириться с его заботой и любовью, а она, упрямица, все пыталась податься в бега. А потом сама же возвращалась с каким-нибудь подарком, хоть с крошкой полезных сведений. Она и бежала от него, и недоверчиво подбиралась поближе, не зная, как заслужить хоть толику его любви. Иллуги понимал, что надо бы обращаться с ней одними приказами и угрозами, как это делает госпожа Нефер, но не мог на этой пойти. Легко приказывая другим, он не умел приказать Ягоде даже подойти к нему. Это она, схватив за душу, тянула его за собой, и он шел за ней, не замечая, как горит земля под ногами. Удивительно было и то, что, сколь бы сильно они ни бодались характерами, во всем остальном они сходились совершенно. Хотя Ягода была его старше, но оставалась примерно его роста и комплекции, только изящнее и тоньше. Груди у нее совсем не было, а то, что он мог нащупать, легко укладывалось в его еще детскую руку. При пухловатых и ясно очерченных бедрах она обладала длинными стройными ногами, которые несли ее, что ветер. И даже смотреть, как она просто куда-то торопится, было несказанно приятно. В ее облике было еще одно скрытое сокровище, которое так сразу и не бросится в глаза, — ее густые пшеничные волосы, что она вечно заплетала в косы-баранки. С одной стороны, они раздражающе маячили, дергались и подпрыгивали от каждого ее движения, с другой, оставались невидимыми для глаза, и почему так, Иллуги сказать не мог. То, что в эти баранки заплетены роскошные волосы, Иллуги узнал, только когда принялся отмывать Ягоду от крови. Он прекрасно помнил, как его впечатлила эта золотая копна, как он не мог наглядеться и натрогаться, а Ягода возмущалась, мол, далось ему это уродство. «Что ты там, вшей ищешь? Нет их у меня!» — отчаянно оправдывалась она, не веря, что ее волосы могут перебирать, чтобы просто полюбоваться. Больше волос он любил разве что ее глаза, в которых он видел свет Аедона. И больше всего именно глазами Ягода напоминала его самого. Но не цветом, не выражением, не ресницами или разрезом, а именно светом, который и свел его, Иллуги, с Аедоном. Как может быть Ягода отдельно от него, если их ведет один и тот же свет? Вот почему Иллуги своеобразно видел и ощущал их необъяснимую связь: он понимал себя как часть Аедона, Аедона — как часть Ягоды, а Ягоду — как часть себя. И только под одной кровлей, под светом Аедона, плавно наворачивающего над ними круги, Иллуги чувствовал, что они наконец-то собрались в нечто цельное, в монолит, который не расколоть никакому молоту... Глубоко вздохнув, он решительно взялся за ручку двери. Если госпожа Нефер не будет препятствовать его счастью, Ягоду он уж как-нибудь уговорит…

***

— Я ни бездны не понимаю, мальчик, кроме того, что ты все сам за вас двоих решил. И, как вижу, пытаешься увести у меня ценного сотрудника. Либо выметайся вон, либо расскажи все по порядку. И, прошу, убедительно. Мое время дорого стоит. Если через полчаса я сочту, что все сказанное — чистейшие бредни, не стоящие ни единой моры, я потребую с тебя двухмесячное жалованье в качестве компенсации за мои упущенные возможности. Иллуги снова глубоко, всей грудью вздохнул, отчего дымок, поднимающийся от сумерских курений, так и взвился, гонимый его дыханием. Что ж, надо рассказывать все с самого начала, стараясь не упустить ни одной детали. Хотя… ему это не сложно. Все их знакомство с Ягодой так и стоит перед глазами. И он, как одурманенный, совершенно отрешенно повел свой рассказ, не утаивая ни малейшей подробности. Что-то подсказывало ему: если убедит Нефер в своих чувствах, он убедит весь мир. И тот перестанет ломать его об колено, навязывая ему не тех девиц, не те цели и не ту будущность.