Куда дует ветер

I.

      Флинс помнит его ещё с тех далёких времён, когда Заполярный дворец в Снежнограде ещё сиял роскошью и вполне радушно принимал в себя высокопоставленных гостей. Балы при Белом Царе — всë сияет, искрится, шампанское льётся рекой, музыканты играют без устали. Он, ещё маленький и неловкий, спотыкается, неловко вцепляется в полу длинного бархатного тёмно-синего сюртука и смотрит на Флинса своими большими невинными глазами.       Совсем ещё дитя по меркам альвов. Ему в том воспоминании было не меньше тридцати лет.       Его мать подбегает, извиняется торопливо и уводит своё чадо подальше, но Флинс все равно его запоминает.       На его голове — смешные торчащие вихры светлых волос, оттенком напоминающих слоновую кость, кой Флинс видел немало.       Чуть позже, лет через пятьдесят, Флинс видит уже не неуклюжего малыша, а приятного юношу, лицо которого ещё не до конца утеряло детскую округлость, но начинает приобретать взрослые острые черты. Забавные вихры оперелись и превратились в небольшие и очень экспрессивные крылышки.       Наблюдать за ними Флинсу интересно. При испуге они полностью расправляются, при злости — крепко прижимаются к голове, при грусти — поникают, при радости — начинают совершать махательные движения, как будто юноша хочет взлететь.       Довольно мило.       Юноша пьёт мало. Он в этом кругу ещё не освоился и всë под налётом нежного детского любопытства кажется такими манящим и привлекательным, все присутствующие предстают такими умными и зрелыми… Он слушает сплетни, болтовню о моде, беспокойство о войне, и Флинс, несколько беспокоящийся о разрушении милой наивности, увлекает его к себе от греха подальше.       В конце концов, у Флинса много историй, пусть ему всего-то около двухсот лет.       — Чудомир Арнивалькеивич, расскажите что-нибудь ещё! — просит юноша, и крылышки подрагивают, то расправляются, то складываются, и сейчас он похож на перевозбужденного щенка.       Флинс прячет усмешку в бокале шипучей розовой пены игристого вина.       — Вас так увлекает моё красноречие, молодой господин? — полушутливо спрашивает он, и юноша заливается румянцем. О, небесный порядок, как же легко и весело его смущать!       — Вы очень интересно рассказываете… — бормочет он, крутя ножкой и закладывая ручки за худую узкую спину. Вскидывает голову. — Почему вы назвали меня «молодым господином»…?       — Ваше воспитание и умение деликатно задавать вопросы говорят сами за себя. Это качества присущи только выходцу знатного семейства.       — Мой род не очень богат и знатен… — смущённо бормочет юноша. — Я Гридарфостр.       — Ни за какие богатства и влияние нельзя купить воспитание.       — Ох…       Юноша задумывается и хмурится, сосредоточенно прикусив губу.       — Кажется, я понимаю…       Музыка в зале меняется — плавная, текучая, с той особенной струящейся торжественностью, которая бывает только у вальсов, переложенных на струнные. Пары начинают кружиться, и пространство Заполярного дворца вдруг становится тесным, живым, наполненным движением.       Флинс лениво наблюдает за кружащимися парами. Юноша теребит край своей перчатки. Крылышки слегка прижаты — то ли от робости, то ли оттого, что никто не приглашает его танцевать.       Флинс допивает вино одним глотком.       — Молодой господин, — он оказывается рядом прежде, чем юноша успел моргнуть. — Вы позволите?       — Ч-что? — глаза расширяются, крылья дёргаются вверх. — Я… я не очень умею…       — Это поправимо.       Флинс протягивает руку. Ладонь вверх, пальцы чуть согнуты — классическое приглашение, без лишней фамильярности.       И юноша вкладывает в неё свои тонкие, дрожащие пальцы. Флинс сжимает их чуть крепче, чем требует этикет.       — Не бойтесь. Я веду.       Он кладёт другую руку юноше под лопатки.       — Вторую руку мне на плечо, — тихо командует Флинс. — Не сжимайте, просто держитесь.       — Я знаю, как танцевать! — обиженно бурчит юноша, но послушно встаёт в позицию. Он ниже на голову, и Флинсу приходится чуть наклониться, чтобы видеть его лицо.       — Тогда — раз, два, три.       Они делают первый шаг. Юноша сбивается, конечно — слишком резко подаётся вперёд, почти врезаясь в грудь Флинсу, и крылья панически расправляются, задевая щеки и подбородок Флинса. Пёрышки такие мягкие.       — Тише, тише, — Флинс усмехается и чуть сильнее прижимает ладонь к его пояснице, корректируя движение. — Не убегайте от меня. Следуйте за корпусом. Чувствуете ритм?       — Д-да…       Они делают второй круг. Уже лучше. Юноша смотрит себе под ноги.       — В глаза мне смотрите, а не в пол. Пол никуда не денется.       Тот вскидывает голову. Ресницы длинные, щёки раскраснелись, губы приоткрыты, чуть шевелятся — он явно считает про себя «раз-два-три», и это так смешно и трогательно, что Флинс позволяет себе маленькую слабость: чуть ускоряет шаг.       — Вы специально! — выдыхает юноша, когда они входят в поворот, и он вынужден крепче вцепиться в плечо Флинса, чтобы не потерять равновесие.       — Проверяю вашу реакцию, молодой господин, — невозмутимо отвечает тот. — Вы отлично держитесь.       Это неправда. Юноша иногда наступает ему на ноги, его плечо напряжено, а шаг слишком торопливый. Но его крылья больше не прижаты в страхе — они покачиваются в такт музыке, мягко, почти неосознанно. И смотрит он уже не на пол, а на Флинса.       По-настоящему смотрит. С тем самым детским любопытством, которое никуда не делось за пятьдесят лет.       Красивые глаза, необычные — в глубокой синеве тонет круг карего цвета, нежно обнимающий зрачок. Центральная гетерохромия.       Очаровательное существо.

II.

      Юноша бодро и резво вспрыгивает на белокаменные перила балкона, садится, болтая ногами. Флинс несколько переживает, что он упадёт, потому становится рядом, чтоб поймать в случае чего.       В конце концов, у Флинса неплохая реакция.       — Чудомир Арнивалькеивич, вы же тоже альв, да? да, да? — лепечет юноша.       Это очевидно. Длинные заострённые уши Флинса торчат из-за свободно свисающих, выбившихся из высокого хвоста прядей. Верный признак альвийской породы налицо.       — Да.       — Какой? Я сначала, честно говоря, подумал, что вы — ледовик, но тогда бы вы избегали горячего…       — Нет, — Флинс качает головой, усмехаясь, — моя природа поинтереснее.       — М-м?       Крылышки трепещут в предвкушении и любопытстве.       — Но для начала ответьте мне, молодой господин. Вы вещая птица, верно?       — Ага! — юноша смущённо улыбается. — Но-о, предупреждаю: ваше будущее я предсказать не могу. Я знаю только о тех событиях, которые произойдут именно со мной.       — И как вам оно? ваше будущее.       Юноша замолкает, опускает глаза, опушённые длинными светлыми ресницами. Крылышки трепещут.       — …Я встречу замечательного человека, с которым пойду дальше до конца своей жизни.       …       — Но это случится не раньше следующего тысячелетия. Лет через шестьсот…?       …       — Что ж, — говорит Флинс с той самой лёгкой улыбкой, за которой прячет всё, что не положено показывать. — Тогда я желаю вам, чтобы эти шестьсот лет пролетели незаметно, как вольный ветер в полях.       — Вы очень добры, Чудомир Арнивалькеивич, — юноша улыбается ему и ошибается.       Сейчас это не доброта, а простой этикет.

III.

      — Вы не сказали, какой вы альв…       — Тогда давайте сыграем, молодой господин. Если вы догадаетесь, с меня награда.       — Какая?       — М-м, придумайте сами? Не думаю, что вы заинтересуют деньги или старые байки, коих вы уже наслушались от меня.       — Вы исполните одно моё желание!              — Договорились.

IV.

      Белый Царь мёртв, и золотой век дворянства подходит к концу. Альвы, не согласные с новым режимом, покидают Снежную.       Флинс в их числе.       В часовне хоронят пустой гроб, набитый цветами: белые лилии, ландыши, фиалки, пышные пионы, синие гортензии и лиловые тюльпаны. Сам Флинс садится на поезд с небольшим чемоданом и отправляется в длинное печальное путешествие, обрывающееся на юге земель ледяной скорби. Небольшой островной регион, Нод-Край, манит его. В вагоне шумно и оживлённо: многие стремятся туда, где царит беззаконие.       Ещё он слышит о Гридарфострах. Кажется, эта семья тоже покинула Снежную. Флинс вспоминает ребёнка со смешными вихрами на голове. Флинс вспоминает молодого альва, вещую птицу, с любопытным взглядом.       Жаль, он не мог предсказать Флинсу его судьбу. Жаль, Флинс не знает, что ждёт его через сто лет, двести, шестьсот. Нет, это ложь. Он знает, что с ним будет через несколько дней, ведь он сотворит это сам, своими нежными, бездельными руками.       Вещая птица, куда ты полетишь, когда ветра сменят направления? Флинс смотрит на проносящиеся за окном однотипные пейзажи: заснеженные поля, заснеженные леса. Снег, снег, снег — неизменный снег, дитя края вечной мерзлоты, милого сердцу Флинса. Как бы ему хотелось ещё раз приглубить вина из хрустального бокала, прокружиться вокруг мраморных колонн в вальсе, сходить в театр и посмотреть какой-нибудь спектакль.       Бархатный классический красный занавес падает тяжёлой кучей на сцену, сорвавшись с петель.       Будущее. Оно такое неопределённое, и у Флинса его больше нет.       Своё последнее пристанище он находит на уединённом островке, где он строит небольшой алтарь, ставит обелиск со своим именем и гасит себя, не оставляя даже пепла, ведь, по своей сути, Флинс — это просто сгусток огня.

V.

      Он погружается в глубокий сон без боли и чувств, в туман забытья, где нет завывания ледяного ветра с моря, доносящего крики людей. Люди… Ах, эти несчастные существа, связанные по рукам и ногам своей смертностью. Они так хрупки — как весенние цветы.       Ласковая рука смахивает грязную пыль с алтаря. Ласковый голос шепчет, что ему надо ещё чуть-чуть подождать, ещё три столетия. Ласковый взгляд оглядывает холодный брег, ласкаемый волнами.       Багряная человеческая кровь окропляет каменные плиты. Молитва возносится к небу, пусть и не произнесëн этот зов на альвийском. Этот безымянный человек приносит себя в жертву, веря в невозможное чудо.       Его молят о защите, о сохранении. О, Лазурное пламя…       Синий огонь сжигает всë на своём пути, озаряет темноту, жжёт рычащих чудовищ. Он облюбовывает старый фонарь, заменяя своей сущностью мягкий жёлтый свет, разгорающийся на керосине.       Он хоронит героя, пытаясь блюсти человеческие традиции. Товарищи погибшего думают, что он — их благословение, их спаситель, они ведут его к своему Старшине, они умоляют его им помочь.       Они зовут себя Светоносцами, они несут свет, они прогоняют тьму прочь. Он вспоминает изуродованное, пульсирующее, лилово-розовое нутро чудовища, которое он протыкал подобранным копьём, как это уродливое существо выло в агонии, обливаясь слюной и гнилой кровью, и соглашается вступить в их ряды.       В конце концов, в этом нет ничего плохого, чтобы помочь этим людям, верно?

VI.

      — Как вас зовут?       — К чему вам моё имя?       — Вас нужно внести в списки.       Он задумывается.       Он оставит свою благородную фамилию при себе, ведь это имя его позабытого рода, единственная нить, связующая его с прошлым.       — Флинс, — говорит он, — Кирилл Чудомирович Флинс.       Кирилл — это имя, означающее «владыка», это имя благородного мужа. Его отчество — это имя его отца, это имя его старого «я», которое породило новую сущность.       Старшина кивает.       — Вы из Снежной, я полагаю?       — Да.       Его сердце тоскует по родине, его манит бескрайний простор. Флинс хочет вернуться, но дороги назад уже нет. Никто не ждёт его в заснеженной стране, никому он там не нужен.       Флинс прячет свою альвийскую сущность поглубже. Он учится быть как человек, вести себя как человек, выглядеть как человек. Длинные заострённые уши сменяются более привычной для простых людей формой ушной раковины. Крылья прячутся под рубашкой, под пальто. Флинс не изменяет своим привычкам, продолжая со вкусом одеваться в то, что было модно во времена его молодости, хотя сейчас подобная одежда считается чем-то вроде антиквариата.       В отряде, служащем под его началом, замечательные люди: в меру любопытные, в меру навязчивые, послушные, верные, преданные, честные. Они обладают всеми теми качествами, которыми восхищается Флинс.       Его отряд погибает от костистых рук Дикой Охоты, и Флинс, несколько привязавшийся к этим людям, вложивший столько сил, чтобы узнать их получше, чтобы они были способны бороться с чудовищами, чувствует опустошение сотен тысяч пустынь.       Он собственноручно хоронит их на одиноком небольшом острове смутно узнавая пейзаж, не изменившийся за сотни лет ни в какой степени, облюбовывает старый маяк и думает, что больше никогда не возьмёт командование.       Потеря — это слишком тяжёлая ноша. Флинс потерял немало людей за свою долгую печальную жизнь, и ему думается, что больше он не выдержит.

VII.

      Он вспоминает юношу с милой улыбкой из рода Гридарфостров, вещую птицу. Флинс в перерывах между патрулями искал любую информацию об альвах, бежавших в Нод-Край из Снежной, но ничего о Гридарфострах не нашёл.       Они словно исчезли.       Он так давно не слышал о вещих птицах.

VIII.

      Получить разрешение на въезд было очень сложно, и Флинсу приходится раскрыть, что он альв, но всë же заветную бумажку он получает.       Новокитежград, обитель бежавших альвов на юге Снежной, встречает его вьюгой, как старого друга. Флинс вдыхает и выдыхает. Холод щекочет нос и горло, снежинки цепляются за меховую окантовку его шубы, за волосы и ресницы.       Это не Снежноград, но Флинсу кажется, что он вернулся домой, что к нему придёт удача, что он встретит его.       Увы.       Он находит всего одну семью вещих птиц, но они нисколько не связаны с Гридарфострами и не знают никого из них.       Маленькая девочка с тёмными волосами смотрит на него серьёзными глазами, цепляясь за ногу матери. Она так мала. Флинс улыбается ей, но не получает улыбки в ответ.       — Келено боится незнакомцев, — объясняет её мать, улыбаясь, но крылья на её голове трепещут. Волнуется и тревожится.       На её руках — шевелящийся комочек плоти с розоватым пушком на голове. Судя по тому, что на пеленке ущор из цветочков, это девочка. Младшая дочь.       Флинс спешит покинуть их.       Где же ты, вещая птица? Куда унесли тебя вольные ветра?       Флинс выкраивает небольшие крохи отпуска раз в год, два, три, он много путешествует, ищет хоть какой-то след, какой-то знак, но — его нигде нет.       Он старается не вмешиваться в историю других государств, будучи чужестранцем, но временами протягивает руку помощи людям, и многие благодарят его любопытными историями или интересными безделушками. Флинсу нравятся блестящие камешки и монетки, и он начинает покупать эти крошечные сокровища. Кажется, у него новое увлечение.       …Будет, что показать и о чем рассказать, когда они встретятся вновь. Если они ещё встретятся.       Он так давно не слышал о вещих птицах.

IX.

      Ему кажется, что он видит его в толпе, что это он, это он, и Флинс бежит, гонится за иллюзией, за фантомом, и, когда он касается его руки, он оказывается незнакомой девушкой. Она пугается и кричит. Флинс сконфуженно извиняется за беспокойство и спешит уйти.

X.

      — Не хотите выпить с нами, Кирилл Чудомирович?       — Почту за честь.       Вообще Флинс не ест в общепринятом смысле, но жидкости употреблять не против. Люди придумали довольно много интересных напитков, и Флинс, несмотря на свою закостенелость, не очень противится пробовать новое.       Огненная вода льётся в стаканы и опаляет горло. Юнцы пытаются выпить одним глотком и сразу же запивают водой. Кто постарше, те просто морщатся. Флинс глотает водку, как если бы это была пресловутая вода или воздух.       — Не хотите в карты сыграть, Кирилл Чудомирович?       — Не отказался бы.       Они играют на деньги, и Флинс всех обыгрывает, учитывая его опыт. Однако вместо того, чтобы забрать выигрыш себе, он возвращает всю мору. Ему не нужна эта куча золота.

XI.

      Сырая земля ударяет о крышку гробов. Кладбище становится всë больше и больше, и люди зовут его поэтичным названием «Кладбище Вечной Ночи».       Флинс зарывает ещё семь человек. С моря дует ледяной ветер, треплет его волосы, треплет его пальто. Позади болтается стекляшка — лунное колесо. Боги обратили на него взор и подарили ему силу электро. Флинсу не нужно лунное колесо, но так он может замаскировать свою силу, а ещё эта штучка сочетается с его пальто. Удобно и красиво.       В конце концов, Флинс не лишён чувства прекрасного.       Маяк стоит, скрючившись, угрюмой громадиной.       Начинается дождь.

XII.

      Вещая птица, вещая птица, где же ты?

XIII.

      Флинс знает: он жив, он жив. Он говорил: через шестьсот лет он встретит свою судьбу. Время почти истекло. Он не погиб, он где-то скрывается, где-то прячется, и Флинс обязательно найдёт его.

XIV.

      В рядах Светоносцев появляется юноша с очаровательной родинкой под левым глазом. Нынешний Старшина, Никита, берёт его под своё крыло.       По человеческим меркам он довольно юн, не больше пятнадцати, но ростом он не вышел.       — Ну же, поздоровайся, Иллуги. Это невежливо, — говорит Никита. Иллуги прячется за его широкой спиной. — Кирилл Чудомирович выглядит жутко, но он тебя не обидит.       — Простите? — Флинс смотрит на него с некоторой долей возмущения. Никита смеётся.       — Прости старика, но ты действительно жуткий, Флинс.       Флинс качает головой.       — Давай, Иллуги…       — Здравствуйте… — бормочет Иллуги. Никита ласково хлопает его по плечу.       — Он немного стесняется.       Стесняется Иллуги далеко не немного, но Флинс не требует, чтобы с ним здоровались.       Иллуги смутно напоминает ему того юношу, хотя милые черты начали покидать его память. Флинс ясно помнит крылышки, маленькие ладошки и ласковый изгиб мягких губ.

XV.

      Иллуги работает почти как взрослый. Хотя нет, он взрослый. Прошлой зимой он справил двадцать первый день рождения.       Его назначают командиром небольшого отряда, о котором он заботится изо всех сил. Он занимается припасами, следит, чтобы всего хватало, выписывает поставки и проведывает Флинса по поручению Никиты.       Он приносит ему пайки. Он приносит ему масло. Он приносит ему формы для заполнения отчётов и требует, чтобы Флинс вовремя выполнял свою работу.       В ответ Флинс позволяет ему оставаться на маяке и хозяйничать в нём как вздумается. Иллуги возмущает скудный, аскетичный вид жилища Флинса, и пытается сделать его хоть немного уютнее. А ещё он много готовит, очень много, как будто их человек двенадцать. Еда кажется Флинсу довольно пресной в силу его биологии, но супы Иллуги ему нравятся.       В конце концов, Флинс употребляет жидкости. Это своего рода компромисс.       А ещё Иллуги очень болтлив! Как только смущение и стеснение отпускают его, он начинает безостановочно трещать обо всем подряд, и на маяке редко становится тихо. Флинсу эта перемена кажется необычной и даже странной, но он привыкает к звуковому фону: Иллуги гремит посудой, Иллуги что-то моет, Иллуги напевает, Иллуги смеётся.       — Господин Флинс, — Иллуги очаровательно хлопает ресницами, и Флинс вспоминает его, — расскажите ещё разок про то, как Белый Царь балы давал? пожалуйста?       Он так мил и что хуже, он знает это и пользуется этим. Флинс почти тает. Иллуги снимает котелок с прутьев, всовывает ему в руки тарелку горячего супа и шурудит угли в костре. Искры взметаются в небо.       Флинс медленно моргает. Ох. Похоже, пора ужинать. Иллуги следит за тем, чтобы он ел три раза в день, потому что ему кажется, что Флинс слишком худой. Что ж. Иллуги так пытается о нём позаботиться.       — Хорошо; но вы, молодой господин, не должны засыпать на середине моего рассказа. Меня это очень обижает.       — Ваш голос меня убаюкивает, — смущённо признаётся Иллуги. — Почему вы назвали меня «молодым господином»?       В Ли Юэ порой используют такое понятие, как дежавю. Насколько Флинс понял, это когда кажется, что какие-то события повторяются.       — Ваше умение деликатно задавать вопросы — качество ценное, обычно присущее выходцам из знатных семей.       Иллуги как-то странно смотрит на него, сдергивает со своей головы довольно высокую, чёрную шапку и говорит:       — Вы совсем не меняетесь, Чудомир Арнивалькеивич.       Небольшие, бежевые, с нежными бордовыми перышками по краем, крылья на его голове трепещут, расправляются, как будто потягиваются. Флинс молча смотрит на него, застыв.       Иллуги смущённо улыбается.       — Я предвидел этот разговор, ха-ха… Как и всë, впрочем.       Флинс хочет сказать много, очень много, рассказать, как он беспокоился, как он искал, как он бродил по заснеженным пустошам Снежной, по лугам Мондштадта, по каньонам Натлана, по лесам Сумеру, по горам Ли Юэ, как он переплывал Великое земное озеро в Фонтейне и пересекал океан, чтобы добраться до далёкой Инадзумы, как он расспрашивал, собирал любую информацию, но — не может вымолить ни слова.       Иллуги чешет шею, и из-под волос вылезают длинные уши. В левом качается дешёвая красная серьга.       — Что ж… э-э… Я не знаю, что сказать вам, ха-ха… Я знаю только о том обрывке, когда вы меня расспрашиваете, где я был.       — …Где ты был? — спрашивает, хрипит Флинс.       Иллуги опускает глаза. Крылья на его голове больше не трепещут — они тихо складываются, прижимаются к светлым волосам.       — Нигде, — наконец говорит он тихо. — Я был… нигде. И везде одновременно. — Он делает паузу, крутит в пальцах край рукава. — Вы знаете, Чудомир Арнивалькеивич, дар вещей птицы — это не только знать, что случится через шестьсот лет. Это ещё и видеть все возможные дороги, по которым ты мог бы пойти. Я видел их сотни. Тысячи. — Он поднимает взгляд — гетерохромные глаза блестят в свете костра. Флинс смотрит в них. — На некоторых я приходил к вам сразу. На некоторых вы меня не ждали. На некоторых… вы меня не узнавали даже тогда, когда я снимал шапку.       Флинс молчит. Его пальцы, сжимающие тарелку с давно остывшим супом, едва заметно дрожат.       — Я выбрал эту, — Иллуги обводит рукой маяк, костёр, разбросанные бумаги с отчётами. — Ту, где вы сначала не узнаёте меня. Где я могу побыть чем-то вроде человека, ха-ха… А потом… — он улыбается, и улыбка выходит кривоватой, — потом вы спрашиваете меня, где я был, и я могу ответить честно.       — И где же ты был? — голос Флинса звучит глухо, как из-под воды.       — Ждал, — говорит Иллуги просто. — Ровно столько, сколько нужно, чтобы шестьсот лет превратились в шестьсот мгновений. Я был здесь, Чудомир Арнивалькеивич. Я всегда был где-то рядом — просто вы смотрели не туда.       Он замолкает. Только трещит костёр да где-то внизу плещется море.       …       — Кстати, я догадался, какой вы альв.       — …Хм?       — Можно ваш фонарь? — Иллуги протягивает руку.       Флинс колеблется всего секунду.       Фонарь — предмет, в котором он заключил сущность. Форма не утратила своего изящества с ходом времени, но сейчас такие фонари не используются. Экипировку меняют каждые несколько лет, и такие фонари вышли из использования десятки, если уже не сотни лет назад.       Флинс колеблется всего секунду, отцепляет фонарь с пояса — и подаёт его Иллуги. Иллуги берёт его бережно, и Флинс слегка ëжится. Есть ощущение, что его гладят.       — Мне всегда было любопытно, — бормочет Иллуги, внимательно рассматривая фонарь. За стенками матового стекла видно только голубое мерцание, — на каком масле разгорается лазурное пламя. Я даже думал, что вы применили куувяки, но потом отбросил эту мысль; вы же не Богиня Луны, в конце концов, Чудомир Арнивалькеивич… И он вспыхивает красным при опасности. Очень любопытный механизм.       …       — Я отказался от этого имени, — в конце концов решается поправить его Флинс.       Иллуги кивает.       — Я знаю. Вам не нравится, когда я вас так называю?       — Есть ощущение, что ты цепляешься за прошлое.       За их знакомство, за их первый и последний вальс.       Иллуги смущённо опускает глаза.       — Не то что бы… Как мне вас тогда называть?       Одни зовут его по имени-отчеству. Другие зовут по фамилии. Третьи вообще боятся с ним заговаривать.       — Как тебе удобнее.       — Кирилл? Кирилл Чудомирович? М-м… — Иллуги, похоже, задумывается. — Кирилл. Вы не против?       — Нет.       — Хорошо… На чем я остановился?       Флинс усмехается.       — Ты говорил, что раскрыл мою природу.       — Ах, да. Вы — фонарщик, да?       Флинс кивает.       — Верно.       И лицо Иллуги озаряет улыбка, и ветер, кажется, дующий с моря, перестаёт быть таким яростным.       Крылышки на его голове трепещут.       — Хе-хе… Признаться, это было непросто. Вы довольно редкий альв, Кирилл. О вашем виде практически нет упоминаний, только в очень-очень старых материалах времён Гипербореи, которые находятся под государственной защитой Снежной.       Флинс не отрицает. Альвы-фонарщики — это уже почти легенда. Духи, которые во время древних войн превратились в пламя, которое никогда не гасло…       — Помнится, я задолжал тебе желание, — говорит Флинс, и Иллуги сияет, подсаживается поближе. — Что вы желаете, юный господин?       — Так… Вообще у меня много желаний, — Иллуги смущённо улыбается. — Я хочу отправиться с вами в путешествие, я хочу послушать ваши истории (уверен, за время нашей разлуки вы узнали много интересного), я хочу, чтобы вы больше никогда не гасили себя, никогда-никогда-никогда, даже если вам покажется, что меня нет рядом и что вы никому не нужны… Я хочу идти в вами и дальше, хочу быть рядом с вами, хочу, чтобы наши дороги не расходились…       Он снова протягивает фонарь — Флинс берёт его, и кончики пальцев на секунду задерживаются на его ладони.       — А ещё… — Иллуги смотрит куда-то в сторону, на море, на тёмную воду, на отражение луны, разбитое на сотню тысяч дрожащих осколков, — я хочу, чтобы вы меня целовали.       — Это всё? — наконец спрашивает Флинс.       — …Что?       — Твоё желание. Одно-единственное, а ты перечислил целых семь.       Иллуги хлопает ресницами, потом краснеет, потом его крылья взметаются в панике, потом замирают.       — Я… ну, можно считать это одним. Комплексным.       Флинс усмехается, качая головой.       — Принимается.       Костер догорает. Угли ещё дышат жаром.       Иллуги опускает взгляд, мнёт свои пальцы.       — М-м… Мне кажется, это было слишком дерзко с моей стороны.       — Я не против.       Иллуги чуть улыбается.       — Что ж… — Флинс наклоняется чуть ближе. — Мне кажется, мне стоит начать выполнять обещанное, иначе это может занять очень много времени.       Иллуги смеётся, и прохлада Флинса оседает на его губах.

XVI.

      Вещая птица после долгих полётов в объятиях ветра находит себе пристанище — на одиноком маяке на Кладбище Вечной Ночи.       Флинс, как ему кажется, достаточно быстро свыкается с постоянным присутствием Иллуги, который, похоже, перетащил из Пирамиды все свои небольшие пожитки на маяк.       Особенно Флинсу нравится выпадать из состояния дремоты перед рассветом, когда Иллуги, свернувшись, спит, лежит рядом с ним, уткнувшись в него, грея собой, ведь у Флинса довольно низкая температура тела… Крылышки на его голове спокойны, лежат естественно.       Флинс рассматривает их в сером предрассветном свете — бежевые, с бордовыми перышками по краям, такие мягкие на вид. Однажды он уже касался их, в том раз, когда они панически расправились и задели его щёки, когда они танцевали. Сейчас они беззащитны, сложены, и это доверие — самое удивительное, что Флинс получил за всю свою долгую жизнь.       Он медленно, очень медленно поднимает руку и кончиками пальцев проводит по краю крыла. Крылышко шевелятся во сне, и Иллуги что-то бормочет, прижимается плотнее.       Волны бьются о скалы ровно, успокаивающе. Где-то вдалеке кричит чайка.       Иллуги открывает глаза не сразу — сначала моргает, привыкая к свету, потом поднимает голову и сонно улыбается.       — Доброе утро, — шепчет он хрипловато. Крылья его расправляются, потягиваются, и одно из них задевает Флинса по подбородку.       — Осторожнее, — беззлобно говорит Флинс.       — Хм-м? Почему? — Иллуги плутовато улыбается. Чертёнок.       Он пытается залезть на Флинса, пытается доминировать, но — Флинс валит его вниз, подминает под себя. Иллуги обиженно ворчит, пытается пнуть его.       Флинс целует бьющуюся под собой птичку, бесцельно машущую крылышками.       — Крохотуля, — шепчет он в губы Иллуги. Иллуги недовольно дуется.       — Я не виноват, что ростом не вышел.       — Я разве говорю, что это плохо? — хищная большая рука ловит маленькую ладошку Иллуги, переплетает пальцы. — Это очень, м-м, мило.       — Ого, какие слова в ход пошли…       Флинс снова целует его, затыкает, потому что Иллуги много болтает.       Шорохи. Флинс привычно сбрасывает всë ненужное вниз, как кошка, и одежда валяется на полу бесхозной кучей. Кто-то говорил, что занятия любовью с утра повышают продуктивность. Может, благодаря этому Флинс сегодня закончит писать отчёты?       На шее и бёдрах Иллуги поблескивают кристаллы, голубовато-жëлтые, как сосновый янтарь. Альвийская особенность.       В какой-то мере Иллуги — самый ценный экспонат в его коллекции.       Флинс нежно кусает его за шею оглаживает худощавое тело, жадно припадает губами к лону. Иллуги жалобно хнычет, мечась по подушке.       — Тише, — выдыхает Флинс, не отрываясь. — Расслабься.       Тише, тише, вещая птица.       Иллуги всхлипывает, вцепляется пальцами в его волосы — но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Крылья его бьются о постель, сминают простыни, и каждое движение отдаётся в теле Флинса теплом. Лазурный огонь внутри фонаря, стоящего на тумбочке, пульсирует в такт, заливается пурпуром.       — Кирилл… — голос Иллуги ломается. — Пожалуйста…       Флинс поднимает голову, смотрит на него — растрёпанного, с влажными глазами. Кристаллы на бёдрах и шее светятся ярче — жёлто-голубое свечение разливается по коже, как янтарь на солнце.       — Что «пожалуйста»? — спрашивает Флинс тихо. — Скажи.       — Я хочу… — Иллуги сглатывает. — Я хочу тебя. Внутри.       Флинс усмехается — той самой тёплой, опасной усмешкой — и накрывает его собой. Иллуги выгибается, встречая его, и вскрикивает — коротко, звонко, и тут же закусывает губу.       — Не надо молчать, — шепчет Флинс, входя в него медленно, до предела, — и стыдиться своих стонов. Мне нравится тебя слышать.       Это весьма эротично.       Иллуги смеётся сквозь слёзы, притягивая Флинса ближе, и Флинс чувствует, как часто бьётся маленькое сердце в этой узкой грудке.       Они движутся в такт — как тогда, в вальсе. Раз-два-три. Раз-два-три. Тяжеловато удерживать ритм в узкой плоти, пусть она и сочится желанием, но Флинс правда старается.              — Я люблю тебя, — выдыхает Иллуги, и кристаллы на его шее вспыхивают ослепительно. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люб…       Флинс целует его, запечатывая слова. Иллуги дрожит под ним, как натянутая струна, и кристаллы на его теле пульсируют белым светом. Флинс чувствует, как узкое тело выгибается ему навстречу, как ногти впиваются в плечи, и ускоряется, ловит ритм, и его жжёт, и на лопатках проступают две тонкие линии, и из них вырываются полупрозрачные лиловые сияющие ромбовидные осколки. Иллуги прерывисто выдыхает, вцепляется в его голову, скребет ногтями за ушами, вырывает стон, ведь уши — чувствительное место любого альва, и он получает такую же ласку, и жар, жар, кайф, пот…       В какой-то момент всё схлопывается. Иллуги вскрикивает — высоко, жалобно, и его крылья расправляются во всю ширь. Кристаллы вспыхивают последний раз и гаснут, оставляя на коже тёплые янтарные пятна.       Флинс не останавливается. Доводит их обоих до конца — медленно, глубоко.       Потом они лежат. Флинс сверху, придавливая своей прохладой, и Иллуги слабо трепыхается под ним, уже без сил.       — Ты тяжёлый, — шепчет он, но не отталкивает.       Флинс перекатывается набок, притягивая его к себе. Иллуги сворачивается калачиком, утыкается носом в его грудь, и его крылышки слабо трепещут.       Рассветное солнце, которое пробивается сквозь мутные стёкла маяка. Голубые сытые отсветы пляшут на стенках.       Ветер за окном стихает, и в тишине слышно только, как бьётся, трепещет сердце вещей птицы.       Вещая птица, вещая птица, не сюда ли всë время ты летела, гонимая лёгким ветром, поднятая воздушными крыльями?       Крылышки Иллуги слегка расправляются, и он, взмокший, уставший и довольный, целует Флинса куда-то в подбородок.       Флинс прикрывает глаза и сжимает его покрепче.

14.05.26 — 19.05.26