Что ты со мной сделал, Леклер?

Шарль Леклер – звезда мирового масштаба. Он собирает целые стадионы. За ним бегает толпы фанатов. Макс Ферстаппен – фанат Шарля Леклера, активно следивший за его жизнью. Очередной концерт в Амстердаме. Снова весь стадион набит людьми. Макс стоит прямо перед сценой. Шарль выходит вальяжной походкой на каблуках, в юбке.. Внутри Макса всё переворачивается. – Привет, Амстердам!! Начинаем!! Шарль начинает концерт. Первая песня "Паранойя". "А может именно такой должна быть любовь И эти шрамы на ладонях писали судьбой Или я путаюсь во всём, теряю контроль Мне нужно остаться собой или быть с тобой У меня паранойя Очень сильно кроет.." Макс стоит и завороженно смотрит, но тут же приходит в чувства когда слышит..: – Привет). Не хочешь спать со мной?) Макс на секунду перестаёт дышать. Потом резко выдыхает, проводит ладонью по лицу – внутри всё клокочет от смеси стыда, восторга и какой-то злой решимости. Он никогда не был просто фанатом. Он годами собирал редкие записи, знал каждое интервью. И сейчас, глядя на эти губы у микрофона, на победную улыбку человека, который привык брать своё, Макс делает шаг вперёд, почти касаясь края сцены. – Шарль. – голос срывается, но он перекрывает музыку интонацией, пропитанной восхищением и дерзостью. – Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого приглашения. Но я не лягу с тобой сегодня. – кривая усмешка. – Потому что хочу смотреть, как ты поёшь дальше. А после – возможно, ты сам попросишь меня остаться. – Как скажешь. Попрошу. В любом случае), – встаёт и начинает вести концерт дальше. Макс чувствует, как земля уходит из-под ног – от этого "в любом случае", брошенного так, будто Шарль уже всё решил за них двоих. Сердце колотится где-то в горле, а на сцене между тем загораются слепящие софиты, и Леклер, поправив край юбки, уходит в следующую песню – более быструю, агрессивную, с привкусом запретного. Он остаётся стоять, вцепившись в ограждение. Он пытается смотреть на шоу, но взгляд всё время возвращается к изгибу талии, к тонким щиколоткам на этих безумных каблуках. В голове – белый шум. Он знает, что после концерта нужно будет прорваться за кулисы. Или не нужно? Нужно. Потому что Леклер не бросает слов на ветер. Концерт оканчивается на высокой ноте Шарля. – Спасибо, Амстердам, это было незабываемо!!!) Я могу остаться для принятия ваших подарков). Толпа взрывается овациями, кто-то бросает на сцену цветы, мягкие игрушки и светящиеся браслеты. Шарль собирает их с ленивой грацией, сверкая улыбкой и каблуками. А Макс уже не слышит ничего – ни музыки, ни криков. Он видит только, как Леклер скользит взглядом по рядам и на секунду задерживается на нём. Именно на нём. Макс резко разворачивается и начинает пробиваться через плотную толпу к боковому проходу – туда, где охрана пропускает за сцену. Внутри всё дрожит, но он заставляет себя двигаться. В руках – ничего. Ни цветка, ни подарка. Только собственная решительность и эта странная уверенность, что Шарль ждёт именно его, голыми руками. Шарль быстро даёт указание менеджеру собрать оставшееся, а сам уходит за кулисы. Входит в свою гримерку, там уже сидит Макс. – Так сильно хочешь меня?)) Макс сидит на краю дивана, сжимая подлокотники так, что кожаные вставки жалобно скрипят. Когда Шарль входит – всё ещё в этой юбке, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, – у Макса перехватывает горло. Он встаёт, делает один шаг, второй. Останавливается в полуметре, потому что дальше идти страшно. – Ты даже не представляешь... насколько. Голос хриплый, почти чужой. Макс сглатывает, пытаясь взять себя в руки, но руки не слушаются – тянутся к подолу чёрной юбки, замирают в воздухе. – Я следил за тобой три года. Все концерты. Все интервью. Каждое чёртовое фото в соцсетях. Думал, я просто фанат... пока не увидел тебя вживую. А теперь... Он замолкает, поднимает взгляд – в упор, с вызовом и мольбой одновременно. – Что ты со мной сделал, Леклер? – Я делаю такое со всеми, но ты... Ты особенный, столько сил, труда.., – берёт его руки в свои и ложит на свой зад под юбкой. Макс издаёт полувздох-полустон, когда его ладони оказываются там – под тканью, на горячей, напряжённой коже. Мир сужается до этого прикосновения. До Шарля, который смотрит на него из-под длинных ресниц с дьявольским спокойствием. – Не со всеми, – выдыхает Макс, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются. – Ты сам сказал... я особенный. Он делает резкое движение – притягивает Шарля к себе, так что их тела сталкиваются. Юбка сбивается, каблуки клацают по полу. Макс утыкается носом в шею певца, вдыхая запах пота, духов и сцены. – Ты даже не знаешь, сколько я работал. Сколько ночей не спал, чтобы быть здесь. Чтобы стоять в первом ряду. И ты... ты просто выходишь в юбке и поёшь про паранойю, а я... Голос срывается. Макс поднимает лицо и впивается взглядом в чужие глаза. – Скажи, что это не игра. Скажи, что ты действительно этого хочешь. – Хочу, очень хочу... Внутри Макса что-то рушится – все барьеры, все сомнения, все три года выстроенной дистанции между "просто фанат" и "человек, который сейчас держит в руках тело своего кумира". Он не помнит, как они оказываются на диване. Помнит только, как Шарль смеётся – тихо, довольно, по-кошачьи жмурится, когда Макс опрокидывает его на спину. – Ты... ты вообще понимаешь, на что подписываешься? – шепчет Макс, нависая сверху, дрожащими пальцами расстёгивая свою рубашку. – Я не умею просто "чуть-чуть". Я если фанатею, то до одержимости. Если хочу – то сожру. Он проводит ладонью по обнажённому бедру Шарля – от колена вверх, под задравшуюся юбку, до самой талии. Кожа под пальцами горит. – И ты сейчас сказал "очень хочу". Обратной дороги не будет. Макс наклоняется и впервые за три года – за всю жизнь – касается губами губ Шарля Леклера. Невесомо. Почтительно. Но в этом поцелуе обещание всего, что будет следом. Леклер отвечает на поцелуй, притягивая его ближе. Поцелуй углубляется – из невесомого становится жадным, почти болезненным. Шарль впивается пальцами в плечи Макса, тянет на себя.Юбка задирается до талии, рубашка Макса расстёгивается наполовину, обнажая грудь. – Чёрт... – выдыхает Шарль прямо в губы, откидывая голову на подушку. – Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы кто-то так смотрел на меня... Макс замирает на секунду, вглядываясь в лицо Леклера – размазанный макияж, припухшие от поцелуев губы, блестящие от эмоций глаза. Не сценический взгляд – настоящий. – Я всегда так на тебя смотрел. Просто ты видел стадион. А я был точкой в первом ряду. Он проводит губами по шее Шарля, опускаясь ниже – к ключицам, к груди. Руки скользят по пояснице, сжимают ягодицы через тонкую ткань белья. – Скажи ещё раз. Что хочешь. – Хочу, – шепчет Шарль, запрокидывая голову и вцепляясь в волосы Макса. – Хочу... делай что хочешь. Я твой. Где-то за дверью гримёрки слышны шаги охраны и голоса персонала, но им плевать. Здесь и сейчас существует только этот диван, только эта юбка, только этот поцелуй и только это – запретное, выстраданное, настоящее. – Только быстрее, Макс... Пожалуйста... Голос Шарля – срывающийся, умоляющий – бьёт Макса наотмашь. В этом "пожалуйста" нет места сцене и стадионам. Только правда. Пальцы Леклера вжимаются в его спину, оставляя красные полосы. – Быстрее так быстрее, – хрипит Макс, теряя остатки контроля. Он стягивает с Шарля бельё одним резким движением, даже не пытаясь быть нежным. Каблуки царапают обивку дивана, юбка сбивается валиком на талии. Макс нависает сверху, зажимая запястья певца над головой – жестко, требовательно. – Смотри на меня. Не закрывай глаза. Хочу видеть твоё лицо, когда... Он не договаривает. Входит резко, одним толчком, и Шарль выгибается дугой – беззвучно, потому что крик перехватывает где-то в горле. Только слёзы выступают на ресницах и хриплое: – Да... да, боже... Макс двигается так, как пел Шарль – отчаянно, исступлённо, с паранойей в каждом движении. В голове пульсируют строчки: "У меня паранойя, очень сильно кроет". Он целует солёные дорожки на чужих щеках, шепчет бессвязное: – Ты мой... слышишь... мой, Леклер... не для стадионов... только для меня... Ритм сбивается, становится быстрее, жестче. Шарль впивается ногтями в его плечи, кусает губу в кровь – и взрывается первым, глухо застонав в макушку Макса. А Макс сжимает его так, будто хочет сломать, спрятать внутри себя навсегда – и на секунду весь мир сходит на нет. – Да!!.. Да!!.. Я только твой!!... Слова Шарля – "я только твой" – становятся последним толчком. Макс вжимается в него, до хруста, до боли, и кончает с глухим рыком, уткнувшись лицом в шею певца. Вкус пота, соли и чего-то ещё – такого родного, такого невозможного. Несколько секунд они лежат плашмя, переплетённые, тяжело дышащие. Юбка превратилась в мятую тряпку, каблуки содрали обивку дивана. Шарль дрожит мелкой дрожью – то ли от эйфории, то ли от накрывающего. – Макс... – шепчет он охрипшим голосом, проводя ладонью по спине парня. – Ты с ума меня свёл... Макс поднимает голову. Глаза у него красные, бешеные, но в них уже проступает что-то другое – нежность, смешанная с благоговением. – Это ты свёл меня с ума. Три года. Три гребаных года я сходил с ума по человеку, который даже не знал моего имени. Он откидывается на спинку дивана, притягивая Шарля к себе – усаживает к себе на колени, прямо в этом бардаке. Поправляет сбившуюся юбку, проводит пальцами по мокрым волосам певца. – А теперь я испортил твой концертный образ. И замарал гримёрку. Что скажешь менеджеру? В голосе – усмешка, но руки всё ещё дрожат. Шарль смотрит на него – и вдруг смеётся. Тихо, устало, счастливо. – Скажу, что сегодня был лучший концерт в моей жизни.