Живой

            Она носилась по двору уже второй час. Десять лет — это возраст, когда время ещё растягивается резиной, а двор кажется бескрайним. Лена и ещё трое пацанов гоняли мяч между ржавых качелей и тополями, с которых уже облетела почти вся листва. Кто-то крикнул: «Да пас, пас, дура!» — она засмеялась и побежала наперерез, подставив лицо холодному октябрьскому ветру. Она не слышала шагов за спиной. Никто из пацанов не слышал сначала. А потом замолчал тот, кто стоял лицом к подъезду — Витька с ободранной коленкой. Он замер, открыв рот, и мяч, который он собирался принять, покатился мимо в жухлую траву. За Леной, метрах в пяти, стоял парень. Лет двадцать, в грязноватой военной форме без погон, с нашивкой, которую никто из детей не узнал бы. Рюкзак за спиной, лицо узкое, бледное, с тёмной щетиной, как будто он не спал несколько суток. Он не двигался. Просто смотрел на её затылок, на тугую русую косичку, которая ходила ходуном, когда она бежала. Витька дёрнул за рукав Саню. Саня обернулся и побледнел так же, как Витька. Третий мальчишка, самый младший, пятилетний Димка, уже открыл было рот для крика, но парень в форме медленно поднёс палец к губам. Жест получился не резким, не угрожающим. Спокойным. Как у человека, который не просит, а просто ставит перед фактом. Димка проглотил крик. Витька схватил его за плечо и отступил на шаг. Потом ещё на один. Парень опустил руку и пошёл вперёд. Шаг, второй, третий. Бесшумно, хотя под ногами хрустели прошлогодние ветки. Он присел на корточки прямо за Лениной спиной, положив локти на колени. И замер. Лена пнула мяч в сторону покосившейся стенки для стрельбы, запыхалась, упёрлась ладонями в колени. Потом, всё ещё улыбаясь от удачного паса, обернулась к Витьке, чтобы что-то сказать — и увидела его. Сначала она не поняла. Просто чужой человек в серой форме сидит на корточках в двух шагах. Лену бросило в жар, сердце ухнуло куда-то в низ живота, и пацаны сзади уже срывались с места — Витька тащил за собой ревущего Димку, Саня бежал в подъезд звать взрослых. А потом парень в форме чуть склонил голову набок и улыбнулся. Криво, только уголком рта, и эта улыбка была такой родной, такой вымученно-усталой, что Лена вдруг перестала дышать. Она узнала его не сразу. Год, почти полтора года разницы — для десятилетней девочки это вечность. Но глаза. Вот эти серые, с темным ободком глаза, которые смотрели на неё ночью, когда в комнате выключали свет и надо было бояться монстров под кроватью. Он тогда говорил: «Лен, ложись, я тут, я рядом». — Леш? — выдохнула она. Голос сел, как будто ей наступили на горло. — Леша? Он не ответил. Только чуть кивнул и развёл руки в стороны, по-прежнему сидя на корточках. Лена бросилась к нему так, как бросаются в пропасть — не думая, не рассчитывая уцепиться. Ударилась коленями о его голени, обхватила руками за шею и повисла, всхлипнув так остро, что у него самого перехватило горло. Она вцепилась ему в воротник жесткой военной куртки, пахнущей пылью, потом и чем-то чужим, взрослым, как отцовский ремень. — Ты живой, — прошептала она ему в ухо, и это прозвучало не как вопрос, а как молитва, которую она повторяла сама себе каждый вечер перед сном. — Ты живой, ты пришел, ты… Он обнял её в ответ. Одной рукой прижал к груди, другой положил на затылок, пряча её лицо у себя на плече, чтобы не видеть этих слёз. Потому что если бы увидел — разревелся бы сам, а он не имел на это права. Не здесь. Не при ней. — Пришел, — сказал он тихо, почти беззвучно, уткнувшись носом ей в макушку. — Живой я, Лен. Прости, что долго. Она всхлипывала всё сильнее, пальцы её побелели на воротнике. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и выскочила заплаканная мать — Санек, видимо, добежал. Она увидела эту картину: военный парень на корточках, девочка на нём калачиком, и застыла, закрывая рот ладонью. А Лена всё держала и держала его за шею. Боялась разжать пальцы. Боялась, что если отпустит — он исчезнет, как исчезает сон, когда наступает утро. — Я думала, ты умер, — выдохнула она в его плечо. — Мама плакала каждый день. Я тоже. Но я в окно смотрела. Всё время. Думала, увижу, как ты идешь. Он ничего не ответил. Только сильнее сжал её маленькое, всё ещё детское тело, чувствуя, как бьется её сердце сквозь тонкую кофту. Оно стучало часто, испуганно, но уже не от страха. Оттого, что всё наконец закончилось. Что он здесь, живой, пахнет потом и землей, и это самый родной запах на свете. Она обнимала его за шею, а ветер шевелил сухие листья у их ног, и никто не решался подойти ближе. Даже мать стояла в стороне, вытирая лицо фартуком. Лена подняла голову. Зареванная, с покрасневшими щеками и мокрыми дорожками от слёз. Посмотрела ему в глаза и вдруг улыбнулась. Так, как улыбаются только дети, которые только что вернули себе целый мир. — Не уходи больше, — сказала она. Он кивнул. — Обещаю.

И это было единственной правдой, которая имела значение в эту минуту.

***

Как хочу сейчас упасть

В детство, в мячик.

Чтобы двор тот не украсть

Не мог палач никто.

Но война срывает сны

Без пощады.

И на месте той весны —

Только снаряды.

Я вернулся, но внутри

Всё иначе.

Сердце медленно живёт

В паутине.

И внутри немая дрожь

Бьётся птицей.

Только правду не поймёшь

Под чужими лицами.

Как хочу во тьме завыть —

«Отпустите!»

Но пришлось убить, чтоб жить.

Не судите.

Обняв я сестру,

Знаю точно:

В этом мире я умру

Ночью. Очень.

Но сейчас её пальцы —

Словно свечи.

Я молюсь в её косицы

За этот вечер.