Ксено
24 мая 2026 г., 10:52
У Стэнли неестественно горячие руки. Ксено успевает подумать, что тому, наверное, не стоило сегодня выходить в такой холод без перчаток — а потом эта и другие мысли смазываются, начиная растворяться в постепенно заволакивающем сознание тумане.
Фразы в голове путаются, перемешиваются в такт толчкам, пока Стэн ритмично двигает рукой, сжимая их члены вместе, стараясь не тереть о ткань белья, обхватывая крепко и одновременно нежно — так, как умеет только он. Вообще-то Ксено не знает, может ли так кто-то ещё, потому что не пробовал этого ни с кем другим, но здесь он готов позволить себе такую, наверное, довольно наглую экстраполяцию и сказать:
Стэн — особенный. Стэн — удивительный.
Потому что тот определённо этого заслуживает.
Стэн — верный. Ксено не нравится это слово, потому что оно слишком приторно-романтичное, но если бы Стэн не был таким — то не было бы и всего этого пиздеца, из-за которого они уже несколько месяцев торчат тут. На глубине в семьдесят футов под землёй, на расстоянии в сотни миль от хоть каких-то населённых пунктов, без шансов вернуться. У Стэнли была возможность уйти от Ксено давным-давно — но он выбрал оставаться с ним. И мало того что остался — так ещё и в один прекрасный день превратил обычную перепалку, в которых Ксено часто участвовал на работе, в перестрелку.
Ладно, это была не обычная перепалка. В обычных перепалках не угрожают сломать тебе жизнь, уничтожить карьеру и так далее. Ксено, впрочем, справился бы и с этим — вопрос в том, какой ценой.
Ладно, это была не перестрелка, а просто массовое убийство, посмотрим правде в глаза. Ксено, кстати, ещё удивило, что в НАСА всё это время была настолько беспомощная охрана. Стоит задуматься, если от рук случайного гостя, пусть даже и человека с опытом, разом отлетают так много ваших людей, а вы даже не можете ничего сделать. Позорище.
Ксено стоило бы заранее озаботиться тем, что они будут делать потом.
Но Стэн всегда сначала делает, а потом думает, и Ксено нравится, как это коррелирует с его собственным стремлением взвешивать всё по сто раз, прежде чем принять решение.
Стэн — красивый. Ксено знал это с самого детства и до сих пор не изменил своего мнения. Стэн был красивым даже среди внешнего великолепия, в самые разные дни и годы и с самыми разными людьми вокруг. Теперь, в четырёх серых стенах, он и вовсе кажется ярче солнца, которое Ксено не видел уже тысячу лет.
Стэн — послушный. Даже когда это идёт вразрез с его желаниями. Ксено иногда кажется, что правильнее сказать не «даже», а «особенно»: Стэнли такое как будто бы нравится даже больше.
В общем, Стэн — лучше всех.
Ксено в очередной раз убеждается в этом, когда его укладывают спиной на стол, не оставляя пространства для манёвра — хотя какие тут манёвры, когда ты можешь просто наслаждаться открывающимся видом, а Стэнли, наклоняясь сверху, опираясь на руки и примериваясь получше, только рад показать себя во всей красе.
Стэнли знает, что Ксено нравится.
Стэнли знает, что Ксено нравится.
Например, Ксено нравится, когда Стэнли медленно раздевается полностью, давая посмотреть на себя, потому что от такого вида он ещё ни разу не смог остаться равнодушным. Даже когда пытался показывать обратное, а он ещё как пытался — но физиологию не скроешь. Возбуждение, по крайней мере мужское, легко визуализируется, и иногда это раздражает, а иногда играет на руку.
Сейчас Стэнли не может снять с себя всё: слишком холодно, да и комплектов одежды у них не так много, чтобы разбрасываться ими в буквальном смысле. Поэтому базовый минимум, необходимый для того, чтобы Ксено настроился на нужный лад, выполняется теперь по-другому: поцелуями; касаниями ладоней, скользящими по спине, животу и ниже. Ксено кажется, что он даже слишком готов, когда Стэнли стягивает с него бельё совсем — нагибаясь ещё больше, почти вставая на колени, потираясь щекой о ногу. Твёрдость и холод металла неудобно давят Ксено на лопатки, и он старается найти положение поудобнее, удивляясь между делом, как он вообще на это согласился. Видимо, он уже и правда настолько привык ко всему этому, что, когда Стэн полез к нему почти с порога, позволил сразу утянуть себя в череду глубоких поцелуев и даже не попытался сопротивляться. Ксено считает себя приверженцем классики: и в локациях, и в позах, — но иногда идёт на поводу у Стэна, причём сугубо по собственному желанию. Вот как сейчас.
Стэнли выпрямляется, замирает, нависая над ним, глядя на него немного снизу вверх, будто ожидая команды. Хотя почему «будто» — тот и так сделает всё по первой просьбе. Ксено не всегда это нравится, но сейчас он просто в восторге.
— Заставь меня кончить за минуту, — бросает он, слыша свой голос будто со стороны и тут же подмечая, что такими темпами сам не протянет и половины от назначенного срока. Ксено и сам не планировал, что будет так срываться и задыхаться, что будет мечтать только о том, чтобы Стэнли уже поскорее начал, что они…
Когда головка почти сразу упирается в мягкое, тёплое и влажное — это сбивает с мыслей ещё больше, чем взаимная мастурбация, или поцелуи с языком, или вообще всё на свете.
Это даже как-то слишком. Ксено такого не ожидал.
Довести до оргазма языком или пальцами — дело нехитрое, тем более для Стэнли, который давно понял, как пользоваться всем этим ради удовольствия Ксено. Он учился довольно быстро и с энтузиазмом, присущим только о-о-очень увлечённому любимым делом человеку, и Ксено, видя это, не стеснялся этим пользоваться — знал, что и сам Стэн наслаждается процессом ничуть не меньше его самого. Вот как сейчас: Ксено не знает, дышит ли тот вообще, но чувствует, как с каждой секундой Стэна вокруг него становится всё больше, а внизу живота — всё жарче. Он давно перестал считать секунды, остановившись после преодоления первого десятка, просто потому, что думать об этом было бы слишком даже для него. Мозг и так скоро взорвётся от того, как филигранно Стэн ласкает его языком, как глубоко берёт в рот, как тихо вибрирующе стонет, совсем бесцеремонно насаживаясь ртом на его член — так, что Ксено мог бы сказать, что Стэнли просто трахает себя им. Использует его, получается, даже не спросив разрешения. Дурак, зато свой.
Ксено проигрывает, слишком поздно осознав, что оргазм подобрался совсем близко. Уже нельзя ни отсрочить, ни увильнуть — и он насаживает Стэнли сам, сжимая золотые пряди в руках, заставляя принять полностью. Кончать Стэну в рот — это невероятно сексуально. Настолько, что Ксено каждый раз почти сходит с ума, когда слышит, как тот громко сглатывает его сперму. Всю до последней капли, да ещё и никогда не отворачивается и не пытается отказаться.
И сам твёрдый настолько, что это выглядит немного больно — даже для Ксено, который пока сам еле-еле понимает, что только что произошло. Оральная стимуляция, конечно, объективно проигрывает большинству других видов, но Ксено всё равно всегда теряется, как бы часто они теперь это ни делали.
Они трахаются каждый день. Или почти каждый — кроме тех, в которые Стэн не успевает вернуться, пока Ксено не уснул. Часов здесь, само собой, нет, но внутреннее понимание времени всё равно остаётся с Ксено навсегда, и по ночам его по-прежнему стабильно тянет в сон. Когда он спит — Стэнли не лезет к нему, в остальное время от него не отвязаться. Иногда это раздражает, но Ксено настолько пропитался Стэном, его привычками и повадками, настолько слился с ним до степени смешения, что от старой злости уже почти ничего не остаётся. В конце концов, у Стэнли на его вылазках наружу постоянно происходят выбросы адреналина — логично, что после этого ему хочется разрядки.
И Ксено тоже не против. Днём, пока Стэна нет, он старается занимать себя чем-то относительно интеллектуальным, чтобы не отупеть окончательно — а по вечерам можно и расслабиться. Во всём этом его смущают только два вещи: возможный в будущем дефицит воды, которую они тратят в огромных количествах по гигиеническим соображениям, и отсутствие презервативов. Это Стэну хорошо, с его фетишом на незащищённый секс и окончание внутрь, а Ксено потом приходится страдать.
Ладно уж, страдать. Был бы против — не подпускал бы к себе, и Стэнли тоже это знает.
И сейчас уже тянется к нему, давит на плечи, пытаясь перевернуть на живот — Ксено послушно меняет позу сам, не заставляя применять силу. Опирается локтями на стол, наклоняет голову, чувствуя, как Стэнли, руками сжимая его бёдра почти до боли, протискивается между ними влажным от естественной смазки членом. Ксено знает, что долго это не продлится — молча ждёт последних грубых толчков, которые буквально увлекают его за собой вперёд-назад, и выдыхает вместе со Стэном, когда тот почти ложится на него сверху, грудью к спине, обнимая и целуя плечи.
Если бы они оба были без одежды — ощущения были бы полнее и ярче. Как минимум Ксено смог бы почувствовать тепло кожи Стэна. Но, к сожалению, снаружи, над землёй, бушует метель, а внутри, на этих жалких квадратных футах из камня, железа и ещё бог знает чего, сейчас ненамного теплее.
Ксено по привычке чувствует, что нужно выдать хотя бы слово: например, сказать «круто» или спросить о том, как сегодня всё прошло. Поначалу, когда они только попали сюда, он и правда искренне задавал эти вопросы, по-настоящему интересуясь ответами.
А потом понял, что ответ всегда один и тот же, и перестал.
Если у Стэна случится что-то, по его мнению, интересное и запоминающееся — он обязательно про это расскажет. Чем больше времени проходило с того самого дня, тем чаще они обсуждали какие-то повседневные мелочи. В первые дни, даже недели, Стэн не разговаривал вообще — и Ксено не наседал на него, держась в стороне и давая собраться с мыслями.
Подумать тогда было о чём: Ксено часто кажется, что Стэнли сам не понял, как решился в тот день прийти к нему на работу и почему сорвался и сделал то, что сделал. Да, Ксено регулярно трахал ему мозги своими жалобами; да, сам Стэн тогда только-только приехал с очередного задания и был не слишком вменяемым из-за недосыпа и лекарств; да, в совокупности все эти факторы дали гремучую смесь, которая взорвалась в неподходящий (или наоборот) момент.
Если честно, Ксено мечтал о чём-то подобном. Только в этих фантазиях роль вершителя правосудия никогда не была на Стэне. На случайных преступниках, которым зачем-то понадобится что-то украсть или взорвать — да, но не на человеке, с которым он существовал рядом столько лет.
Ксено не знает, почему называет это «существованием» — это-то как раз была полноценная жизнь. Не то же самое, что сейчас.
Потом был долгий бег по городу, пока они оба пытались придумать, что и делать и куда валить. Потом — Ксено вспомнил про найденный давным-давно справочник, в котором была информация про старые бункеры, многие из которых были построены ещё во времена холодной войны. От ядерных ударов им со Стэнли защищаться не требовалось, но вот перекантоваться где-то нужно было.
Информация об этом месте была наскоро стёрта из баз данных — да и Ксено, по правде говоря, сомневается, что кто-то подумает искать их здесь, а не в какой-нибудь Мексике. Будь его воля — он бы с удовольствием отправился куда-то за границу, но ни денег, ни связей, необходимых для такого рода побегов у него не было, как и у Стэнли.
И вот теперь они здесь: в заплесневелой небольшой комнатке с, кажется, автономным энергообеспечением, минимумом мебели и, хоть за это спасибо, подведёнными коммуникациями. Ксено, правда, уверен, что вода не подаётся извне, а берётся из внутренних запасов, поэтому сейчас, пока позволяет погода, они обычно топят снег и используют его. На то, чтобы постирать вещи и помыться, хватает.
Ксено думает о проблемах настоящего и будущего почти непрерывно: если на Стэна из-за отсутствия здесь хоть какой-то еды легла физическая работа, то ему самому остаётся только делать чертежи на тех запасах бумаги, что он успел прихватить из дома впопыхах, решать придуманные им же примеры, в которых, как назло, никогда не получаются рациональные ответы, и строить планы о том, что они будут делать, когда местная вода кончится.
В том числе поэтому Ксено никогда не отказывает Стэну: когда они трахаются, про всё это дерьмо получается забыть и даже сделать вид, что всё в порядке. Как раньше.
***
Стэн всегда возвращается сюда примерно в это время, с добычей или без, но сегодня он как-то необычно взбудоражен. Ксено, видя его каждый день, легко замечает эту перемену. — Что-то случилось? Стэн смотрит мимо него; отрешенно, будто отчитывается перед командиром, отвечает: — Ничего особенного. Но Ксено всё равно видит, как у Стэнли напрягаются плечи, когда он выдаёт эту очевидную ложь. — А конкретнее? — Я встретил человека. Стэн резко выпрямляется, и Ксено замирает вместе с ним. Человека? В этом глухом лесу? Если Стэну не показалось — то им пиздец. — Он тебя заметил? — Не думаю. Стэнли откидывает прядь с лица назад — за несколько месяцев здесь волосы уже прилично отросли, и если под бритьё им удалось приспособить одно из имеющихся лезвий, то с причёсками было куда хуже. Ксено, правда, теперь абсолютно всё равно на то, что у него на голове, несмотря на то что раньше перспектива зарасти, как животное, его пугала. Ко всему, как оказалось, можно привыкнуть и приспособиться. — То есть, — медленно произносит Ксено, сам не веря в свои слова, стараясь не верить, — в чёртовой чаще, где мы точно одни, тебе вдруг встретился… случайный прохожий? И ты позволил ему уйти? Стэн коротко смеётся: то ли удивлённо, то ли разочарованно. — Конечно, нет. Ксено вскидывает голову. — Он лежит там же, где и шёл. Значит, Стэну не показалось. — Он точно мёртв? Стэнли, наверное, задевают эти вопросы. Если так, то в целом Ксено даже понимает его. Он тоже никогда не любил, когда его спрашивали что-то очевидное и поэтому глупое. «Не любил» и «спрашивали» — потому что больше не спрашивают, и любить или не любить тоже больше нечего. — Отличить мёртвого от живого не очень-то сложно, если есть опыт. — Ну вот теперь Стэнли точно над ним насмехается. — Да и выстрел в голову с нескольких ярдов обычно не переживают. Ну, так, на практике знаю. — Пойдём, — бросает Ксено, поднимаясь с табуретки, — хочу проверить.***
Сугробы по колено не располагают к тому, чтобы получать хоть какое-то удовольствие от прогулки. Ксено понял это почти с самого начала — не сейчас, а ещё когда снег выпал впервые. С учётом только одного набора зимней одежды, который каким-то чудом оказался в бункере, и отсутствия нормального отопления — и вовсе прочувствовал, как же тяжело будет дальше. Стэнли шагает перед ним по своим же протоптанным следам, и Ксено старается наступать ровно в них, чтобы не увязнуть. Фонарики режут тьму леса вокруг яркими лучами, но потаённый страх неизвестности, который, как известно, и скрывается за боязнью темноты, не торопится отступать. Вообще вся жизнь здесь теперь кажется испытанием страхами. Страх одиночества — каждый день. Страх темноты — каждая ночь. — Ты так далеко ушёл? — спрашивает Ксено просто чтобы не молчать. Стэн не отвечает. Ксено предпочитает думать, что тот просто не слышит его за скрипом снега под ногами. Вообще Стэнли рассказывал, что в поисках еды ему постоянно приходится уходить дальше и дальше от бункера, так что это само по себе не удивляло. Странным было скорее встретить здесь, где в радиусе в многие мили точно никто не живёт, ещё одного человека. Вот что было по-настоящему пугающе. Точнее, было бы, если бы Ксено ещё, конечно, не были чужды переживания за их со Стэном безопасность. Но если определять безопасность как отсутствие угроз, то о ней не может быть и речи. Никакой безопасности нет, когда каждый день они рискуют замёрзнуть насмерть, умереть от голода и оказаться под завалами из-за оседающей под тяжестью снега крыши. И Стэнли здесь, каким бы он ни был сильным, верным и далее по списку, не поможет. Да-а-а, крови здесь много. И при одном взгляде на бесформенную чёрную груду Ксено понимает, что её и правда тяжело спутать с живым человеком. Присаживаясь на корточки около пробитой головы, Ксено снова вслушивается в тишину. В бункере всегда много звуков: капли воды, стекающие по стенам, еле слышный скрежет железа где-то высоко, — а здесь мозг настолько старается выцепить хоть что-то, что улавливает даже дыхание Стэнли и лёгкий ветерок в ветвях где-то неподалёку. — Он мог искать нас, — говорит Ксено, чтобы снова нарушить вязкую тишину, — ты не смотрел… — При нём не было оружия, — перебивает Стэн, глядя в сторону, — и вокруг тоже никого. Я бы услышал. Интересно, Стэн всегда отвечал на его вопросы так сжато и тезисно? Может, раньше Ксено и правда просто этого не замечал? Ещё один пунктик в список того, что он узнал про Стэнли за время их совместного проживания в клетке под землёй. Ещё интереснее: что Стэнли за это время узнал о нём? — Предлагаешь его закопать? Ксено об этом пока не думал, но идея вообще-то хорошая. Если этот человек и правда пошёл за ними, то позже кто-то придёт и на его поиски, когда обнаружит пропажу и забьёт тревогу. — Как думаешь, — спрашивает Ксено, поднимаясь на ноги снова, — оставим его тут или оттащим подальше? — Чёрт знает. Ксено, я умею стрелять, а не заметать следы. Ты в этом плане будешь полезнее… Ксено задевает последнее слово. «Полезнее» — как будто он для Стэнли точно такая же безликая фигура, как и остальные. Он знает, что это не так, но маленькая искра сомнения всё равно исправно загорается на какие-то секунды. Привык во всём сомневаться и перепроверять — профдеформация, считайте. Когда Стэнли стаскивает с чужих рук перчатки и натягивает их на себя — Ксено даже становится немного противно, но он борется с этим ощущением. Не в их ситуации и не с их антисанитарией жаловаться на подобные малозначительные вещи. Стэнли эта находка точно пригодится: будет носить вместо своих старых. А ещё в перчатках, тем более таких плотных, объективно проще закапывать тело. Ксено самому не верится, что они это делают. А ещё он не знает, что удивляет и пугает его больше: то, что они вообще дошли до захоронения тела в лесу, или то, с каким спокойствием и безразличием Стэнли стаскивает с трупа куртку, бросает в сторону и присыпает новым слоем снега. Стэн даже не сосредоточен. Он просто выглядит так, как будто занимается подобным каждый день. Ксено знает, что Стэнли много раз убивал до этого, однажды — даже у него на глазах. Но почему-то тогда это не казалось таким абсурдным и пугающим. Несколько месяцев Стэнли не видит ни одного человека, кроме Ксено. Ни с кем не общается, не здоровается за руку, никого не хлопает по плечу. Для Ксено эти суждения справедливы ровно так же, но он, в отличие от Стэна, даже до попадания в эту полную изоляцию не мог похвастаться обилием социальных контактов, поэтому теперь, наверное, переживает происходящее куда проще. Стэну должно быть намного тяжелее. Но по Стэнли не видно, что ему тяжело. Наоборот, теперь, когда тело полностью скрыто под снегом, он как будто рад, что рядом снова никого нет. Это можно интерпретировать как «Стэнли доволен, что нам больше ничего не угрожает», но тогда и Ксено должен быть доволен тоже, а он думает совсем о другом. Ксено пытается представить Стэнли в два раза младше. В целом ему даже не приходится пытаться — он отчётливо помнит то, что теперь хочет вообразить. Он помнит их обоих в те годы — и теперь старается создать в голове картинку с шестнадцатилетним Стэном, который так же безэмоционально смотрит на мёртвого, убитого им же человека, засыпает его кровь снегом… Возможно, он совсем не знает Стэнли, несмотря на два десятилетия вместе. И того себя, который грезил о совершенно нереалистичных вещах в свои шестнадцать, Ксено точно так же не может представить стоящим здесь. Значит, себя он тоже не знает? Вполне возможно.***
Сидя под землёй круглые сутки, Ксено почти забывает, каково это — когда морозный воздух обжигает ноздри, пар от дыхания на секунду повисает перед тобой густым облаком, прежде чем растаять, а звёзды сверкают неприлично ярко. Так, что всё происходящее кажется уж слишком киношным и наигранным, как будто контраст, яркость и другие настройки кадра выкрутили на максимум. А теперь он сидит не под землёй, а на ней, и Стэнли дышит рядом, и этот звук почему-то кажется слишком резким. Ксено невольно ловит себя на том, что вслушивается: будет очень плохо, если у Стэна начнётся бронхит или, не дай Бог, пневмония. Им еле-еле хватает ресурсов на то, чтобы выживать при нормальном здоровье и относительно обычной для этого сезона погоде, а если ещё и добавятся болезни… Хорошо хоть, что Стэнли бросил курить. Вынужденно, когда все сигареты из его собственных запасов и запасов убежища кончились. Ксено видел, как сильно его ломало первое время, но потом и это прошло, хотя не чувствовать привкус табака на чужих губах и знакомый запах до сих пор порой странно. — Ты, наверное, знаешь, — неожиданно подаёт голос Стэнли, наклоняясь к нему ближе, почти положив голову ему на плечо, — почему тут такие яркие звёзды? Ксено кивает, с какой-то неожиданной радостью подставляясь под движение Стэна, давая найти в себе опору. Да, он знает. Жаль, что его знания, в том числе о чёртовых звёздах, уже никогда никому не пригодятся, кроме них двоих. — Правильнее будет сказать не «тут», а «сейчас». Наше восприятие звёздного неба зависит не от места, а от времени. Летом мы смотрим на Млечный Путь немного иначе, можно сказать, целиком, а зимой ничего не мешает разглядеть подлинную красоту. Ну и состояние атмосферы, конечно, играет свою роль. Говоря об этом, Ксено будто бы переносится во что-то далёкое и давнее, щемяще-приятное, и ему кажется, что он видит себя со стороны, хотя теперь и это для него не редкость. Через пару недель в бункере он заметил, что восприятие собственного тела без зеркал и записывающих устройств тоже изменилось: например, иногда он, глядя на свою ладонь, теперь видит в ней что-то чужое — как будто в эксперименте с резиновой рукой, только наоборот. Говоря вслух сам с собой, он будто слышит голос кого-то другого, и иногда даже вступает в диалог, и это ощущается как настоящая беседа, а не просто мысленная жвачка. Ксено списывает всё происходящее на игры разума из-за полного отсутствия рядом хоть кого-то целыми днями: эффект Ганцфельда, когда мозг додумывает слуховые и зрительные образы в пустоте, никто не отменял. С другой стороны, иногда, когда он сидит, погрузившись в свои мысли, по несколько часов, а потом вскакивает от резкого звука, а то и от голоса Стэна, которого в этот момент точно нет рядом, Ксено и правда думает, что сходит с ума. Люди обычно этого не замечают. Это происходит постепенно, и Стэнли точно скажет ему, если Ксено начнёт вести себя странно. А закапывать в лесу труп — не странно? Ксено закрывает глаза, чтобы на какие-то мгновения уйти в свои мысли окончательно, и, давая себя пару секунд на передышку, спрашивает: — Ты помнишь, что это за звезда? Он уводит руку куда-то в неопределённом направлении, даже сам не задумываясь о том, куда указывает. Карта всё равно лежит в его голове так чётко, что он вряд ли когда-то потеряет хоть одну воображаемую линию между сверкающими точками на чёрном матовом фоне. — Ригель?.. Ксено чувствует лёгкое раздражение, но вовсе не от неправильного ответа. — Почти. Процион. Не ожидал, что ты попадёшь так близко. Стэнли тихо смеётся, и Ксено оглядывается на него, едва повернув голову — так близко их лица друг к другу. — Я сказал наугад. Раздражение усиливается. Для Стэна всё это — ничего не значащие слова. Так было всегда, даже когда Ксено горел этим и пытался зажечь его тоже. Честно старался, рассказывал и показывал — и Стэнли, как оказалось только что, слушал его, но не так, как хотелось бы. Ксено редко вспоминает себя до того, как он увлёкся космическими аппаратами и конструированием. Круг его интересов тогда выстраивался вокруг той же темы, но всё равно выглядел иначе. Это был даже не круг, а эллипс — с перекосом в простое любование звёздами, смешанное с заучиванием их характеристик. Ксено было всё равно, что на повестке дня сегодня: лучевая скорость Менкара или параллакс Денеболы, — он просто читал, рисовал, смотрел в небо и мечтал. А потом мечта из абстрактного восхищения переросла в цель, и Ксено начал заниматься ракетами и двигателями, потеряв то, к чему стремился больше всего. Он никогда не верил в сказки — но именно звёздное небо напоминало ему про таинственность мира и про то, сколько всего ещё не изведанного лежит перед людьми. Это, наверное, можно было назвать верой в чудо. А потом все чудеса, параллаксы и спектральные характеристики оказались вытеснены системами автоматизированного проектирования, вакуумными испытаниями и настройкой антенн радиосистем, и оказалось, что жизнь гораздо проще и понятнее, чем Ксено представлял в детстве. Мог ли тот Ксено, который когда-то говорил своему, чёрт возьми, лучшему другу «смотри, это Зимний шестиугольник!» подумать, что спустя двадцать с лишним лет он с этим самым другом будет сидеть в чёртовой глуши, смотреть на грёбаный шестиугольник и вспоминать навсегда потерянное прошлое как что-то хорошее, а как не сплошной мрак? — Стэн, — тихо окликает Ксено, — это ведь полный пиздец. Думает ли Стэнли о том же? — Что именно? Нет, это бесполезно. Стэнли, наверное, вообще ни о чём не думает. А ещё Ксено иногда бывает стыдно. Конечно, всегда проще сказать: «Я не при чём, это всё он», — но поступать так со Стэном совсем жестоко. Да, они здесь из-за него, но Ксено сам хотел того, что произошло. Бойтесь своих желаний, как говорится. — Перестань уже об этом думать, — бросает Стэнли в темноту. Его голос звучит глухо, хотя и громко прокатывается по снегу рядом, исчезая где-то между деревьев. Ксено не отвечает: ждёт, пока тот продолжит. — Ты же первый начал лезть: «А он точно умер?», «а ты что, его отпустил?» — Стэнли поворачивается к Ксено, почти лицом к лицу. — Что, лучше было бы, если бы ты оказался прав? Ксено, даже немного оторопевший от этого внезапного выпада, почти не дышит. — Я бы отпустил его — и после этого ты был бы рад? Или всё-таки лучше, что сейчас он валяется под снегом? — Стэн, — Ксено старается говорить твёрже и увереннее, хотя от уверенности почти ничего не осталось, — дело вообще не в этом. — А в чём? Последние слова звучат совсем тихо, будто растворяются в морозе, хотя Стэнли снова смотрит прямо на него и говорит точно так же — упираясь носом ему в щёку и оставляя влажный след от дыхания чуть ниже. Ксено обожает его глаза. Возможно, потому, что теперь он не может увидеть себя нигде, кроме них. Стэнли не торопит его с ответом, и Ксено молчит, говоря себе, что просто хочет подольше полюбоваться на звёзды. Небо — точно такое же, каким он помнил его в детстве. Если он доживёт до старости — если они со Стэном доживут, — то оно и останется точно таким же, пусть даже пройдёт много лет. И потом, когда их со Стэном кости истлеют, какие-то новые любители космоса будут наблюдать, выискивать взаимосвязи и рассчитывать параметры, глядя на эти же самые звёзды. И так много-много раз. Ксено отчаянно хочется жить, и он осознаёт это внезапно, когда сердце будто на секунду замирает после резкого, отрывистого удара. Сколько раз с первого дня здесь он вздрагивал с мыслью: «Да это не жизнь, блять!» — а сейчас оказывается, что ещё как жизнь. Судя по тому, как он боится её потерять. Хотя, казалось бы, за что тут можно цепляться… Стэнли ёрзает рядом, прижимаясь ещё ближе и обнимая за плечи, и Ксено понимает, за что. И Стэн, должно быть, цепляется за то же самое. — Я не хочу умирать, — тихо говорит Ксено так, как будто это может что-то изменить. Когда тебе совсем мало лет и ты только-только узнал, что бывает смерть — это, оказывается, убивает всё внутри так же, как и много-много лет спустя. Стоит только увидеть, как легко обрывается чужая жизнь по велению человека, который дорог тебе больше всего на свете. А после того, как ты это видишь — ты ещё и чувствуешь, что не жалеешь об этом, пока вы вместе. О чём Ксено точно жалеет — так это о том, что почти дал воплотиться своему самому большому страху, который сейчас, при мысли о новых поколениях, которые и не вспомнят о нём, снова уколол не больно, но ощутимо. Так, что даже под несколькими слоями ткани стало холодно. Ксено всегда боялся быть забытым — и сейчас тоже боится. И говоря, что не хочет смерти, подразумевает то же самое. Сейчас их ищут, инициируют поиски и новые этапы расследования, но пройдёт время — и дело закроют, признав Ксено погибшим, даже если он ещё будет жив. И если его назовут мёртвым другие — то это будет страшнее, чем если его сердце и правда остановится. Потому что это значит, что что бы ты ни сделал — это больше не имеет значения, если никто об этом не узнает и этого не увидит. Этого как будто нет. Тебя как будто нет. — Ты не умрёшь, — срывается с губ Стэнли рядом почти шёпотом, — пока я рядом — точно. И Ксено знает, что это правда. Когда сидишь под звёздами морозной ночью — эта правдивость кажется даже романтичной. — Если бы я вообще не вспомнил ни одной звезды — ты бы расстроился? Это, наверное, самое длинное предложение, которое Стэнли говорил за последнее время. — Я верю в твои способности, Стэн. И в своё умение рассказывать так, чтобы это запоминалось, тоже. Ксено нравится то, как Стэнли переводит тему куда-то в сторону, где нет места мыслям о смерти и прекращении своего существования. Делает вид, что они оба — нормальные люди, которые сейчас встанут, соберут вещи и поедут домой после ночной вылазки в лес. От мысли о том, что этого у них больше не будет никогда, Ксено хочется биться головой о дерево, но он сдерживается. Точнее сказать, Стэн его сдерживает, хотя и вряд ли догадывается, что именно у него в голове — обнимает крепче, сжимая так, что не вырваться. Наверное, после всего, что произошло и продолжает происходить, Ксено стоит бояться, но пока получается ровно наоборот. Пока жив Стэнли — жив и он сам, и наоборот. Только Стэнли, и больше никто. Если поначалу это кажется страшным наказанием — то потом, когда привыкнешь, это перестаёт пугать.
