Гон змея

Тихий гул голосов в столовой Дома Скорби казался сегодня особенно беззаботным. Люцифер с невозмутимым видом разрезал стейк, Маммон с набитым ртом что-то горячо доказывал Асмодею, а Вельзевул с Бельфегором мирно соревновались, кто быстрее опустошит тарелку с десертом. И только Сатана, отодвинув в сторону книгу, время от времени бросал изучающий взгляд на пустующий стул. MC, с миловидным личиком и мягкими завитками каре, беспокойно теребила край салфетки. Что-то было не так. Она перевела взгляд с одной непринужденно беседующей фигуры на другую, пока не осознала. – А где Леви? Люцифер, даже не подняв глаз от тарелки, ответил: – В своей комнате. – Вероятно, устроил очередной марафон по какой-нибудь безвкусной игре или с головой погрузился в новое аниме, – добавил Маммон. – Не беспокойся, он не умрёт с голоду, у него полно запасных раменов. – Но… это же неправильно, пропускать семейный ужин, – настаивала MC, её добродушное выражение лица стало озабоченным. – Я могу отнести ему еду. Чтобы он хотя бы поел нормально. Асмодей томно взмахнул ресницами, оценивая её. – Какая заботливая овечка. Но, милая, Леви-чан иногда бывает таким нелюдимым. Не трать силы. – Я всё равно схожу, – заявила она, уже вставая. Её миниатюрная фигурка казалась ещё меньше на фоне огромного стола. – Это ненадолго. Не дожидаясь дальнейших возражений, она собрала на поднос порцию ужина, аккуратно накрыла её и направилась вглубь особняка. За её спиной Сатана прищурил зелёные глаза, словно догадываясь о чём-то, но промолчал.

***

Комната Левиафана, как всегда, была погружена в полумрак, подсвеченный лишь мерцающими экранами мониторов. Но сегодня здесь царила не игровая атмосфера, а тяжёлая, плотная духота. Воздух был насыщен странным, терпким запахом – смесью морской соли, озона и чего-то животно-сладкого, первобытного. Сам Левиафан лежал в своей ванной в качестве кровати. И он корчился на простынях, сбросив с себя одеяло. Его демоническая форма проявилась во всей полноте: тёмные, ветвистые, похожие на кораллы рога тяжко покоились на подушке, длинный змеевидный хвост в отчаянии бил по борту ванной. Чешуйчатые родимые пятна на шее и по всему телу пылали, будто изнутри. Он был обнажён, кожа покрыта липким потом, каждый мускул напряжён до дрожи. Сознание плавало в тумане жара. Простое самоудовлетворение, к которому он прибегал последние часы, принесло лишь секунды облегчения, а затем агония вернулась с удвоенной силой. Гон. Древний, неудержимый инстинкт демона, требующий пару, требовавший… её. Он даже не сразу осознал, что в его комнату случаться. Звук был далёким, как из другого измерения. Но затем её запах – нежный, чистый, как первый снег, и тёплый, как свежеиспечённое печенье – проник сквозь миазмы его собственного состояния. Его тело отреагировало раньше разума: живот сжался судорогой, кровь ударила в виски. Ноги сами понесли его к двери, хотя каждая клетка вопила об опасности. Дверь открылась. На пороге стояла она – его MC, его овечка. В своём розовом платице и маленьких лаковых туфельках, с подносом в руках и выражением искренней заботы на детском личике. Её каре аккуратно обрамляло щёки, большие глаза смотрели на него с беспокойством. – Леви? Ты как?.. Его взгляд оранжевых глаз был диким. Он резко схватил со спинки ближайшего стула одеяло с принтом какого-то редкого аниме-персонажа и накинул на себя, кое-как прикрывая наготу. – У… уходи, – прошипел он, голос был хриплым, сдавленным. Он выхватил у неё поднос, едва не уронив его. – Всё в порядке. Просто… игра... сложная. Она не уходила. Она шагнула ближе, её бровь дрогнула от волнения. – Леви, ты весь мокрый! И у тебя… рога и хвост… Ты из-за чего-то разозлился? Или заболел? У демонов бывает простуда? Близость её, этот невинный, сводящий с ума запах, обрушился на него лавиной. Её добродушие, её наивная забота в этой ситуации были самой опасной провокацией. Ему казалось, он вот-вот потеряет последние остатки контроля, сорвёт это жалкое одеяло и притянет её к себе, к своему пылающему телу, чтобы вдохнуть этот чистый аромат полной грудью, чтобы… – НЕТ! – его крик прозвучал резко и страшно даже для него самого. Он отшатнулся, стиснув зубы. – Просто… оставь меня. Пожалуйста. И он захлопнул дверь прямо перед её носом, прислонившись к ней горячим лбом. Дыхание срывалось. Он слышал, как её неуверенные шаги затихли вдали, но её запах, сладкий и манящий, ещё долго витал в воздухе, смешиваясь с его отчаянием.

***

MC вернулась в столовую расстроенная. Она тихо опустилась на свой стул. – Он… он выглядел ужасно. Весь красный, в поту, у него были рога и хвост… И он был не в себе, словно болен. Я никогда не видела Леви таким. Сатана медленно закрыл свою книгу. Изумрудные глаза встретились с её взглядом, и в них мелькнуло понимание. – Вот оно что, – произнёс он спокойно, почти академично. – Полагаю, пришло время для небольшого просвещения, раз уж ты так заботишься о нашем брате. Все взгляды устремились на него. – Просвещения? – переспросила MC. – Да, – Сатана откинулся на спинку стула, сложив руки. – То, что ты видела, скорее всего, не болезнь в человеческом понимании. У демонов случаются… циклические периоды повышенной потребности. Или, проще говоря, гон. Маммон фыркнул, отводя взгляд, а Асмодей загадочно улыбнулся, поправляя чёлку. – Это древний инстинкт продолжения рода, – продолжил Сатана, подбирая слова. – Но у демонов он связан не только с физиологией, но и с магией, с самой нашей сутью. В такие периоды… потребность в близости, в партнёре, становится невыносимой. Простое самоудовлетворение часто не помогает, а только усиливает фрустрацию. Демон становится чувствителен к определённым запахам, аурам… к тем, кто по какой-то причине кажется ему подходящим. Он посмотрел прямо на MC. – И судя по твоему описанию – его внешний вид, потеря контроля над формой, резкая реакция на твой запах и твоё присутствие… – Сатана сделал паузу, давая словам улечься. – Левиафан, похоже, находится в самом разгаре гона. И, что более важно… его инстинкты, судя по всему, определили тебя как желаемый объект. В столовой воцарилась гробовая тишина. Люцифер смотрел на Сатану с внезапной жёсткостью в глазах. Простодушное личико MC застыло в чистом, неподдельном ужасе. Слово «объект» прозвучало так чуждо и страшно. – Меня? – прошептала она. И в этот момент из глубины особняка донёсся глухой, протяжный стон, больше похожий на рычание загнанного зверя. Он прокатился по тишине, заставив вздрогнуть даже Люцифера. Её добродушная натура, та самая, что заставляла её беспокоиться о пропущенном ужине, теперь вела её по более опасному пути. Простодушная логика работала безошибочно: если Леви страдает, и она может помочь, значит, нужно помочь. Все сложные объяснения Сатаны о демонических инстинктах и опасностях отсеклись, оставив лишь чистое сострадание. – Я… я пойду к нему, – тихо, но чётко сказала она, вставая. Люцифер резко поднял голову. Его чёрно-красные глаза сверкнули. – Это не игра, MC. То, что там происходит, не для таких невинных созданий, как ты. Он может причинить тебе вред, даже не желая того. – Но он уже причиняет вред себе! – воскликнула она, и в её голосе впервые прозвучали нотки недетской твердости. – Он мучается. И… и если это я могу его остановить… я должна попробовать. Маммон присвистнул, а Асмодей восхищённо моргал. Вельзевул с Бельфегором переглянулись – в их взглядах читалось беспокойство. Только Сатана смотрел на неё с холодным, аналитическим интересом, словно наблюдая за рискованным экспериментом. – Твоё решение, – произнёс он наконец. – Но помни, что отступить можно только до определённой черты. После неё он уже не сможет тебя отпустить. MC кивнула, не до конца понимая смысл его слов, но чувствуя их тяжесть.

***

Она снова оказалась перед его дверью. За ней стояла тишина, но не мирная, а напряжённая, густая, как смола. Она вдохнула и постучала. – Леви? Это я. Можно войти? Из-за двери донёсся сдавленный стон, затем шорох, будто что-то тяжёлое волочилось по полу. – У… уходи… – его голос был на грани срыва, хриплый от напряжения. – Я не могу… контролировать это… сейчас… – Я хочу помочь, – сказала она просто, прижимая ладонь к холодной деревянной поверхности. – Пожалуйста, открой. – Ты не понимаешь! – почти взвыл он. – Ты пахнешь так… так хорошо, что я сойду с ума! Я боюсь, что сделаю тебе больно, что… что сорвусь! Она закрыла глаза, собираясь с мыслями. Что могло пробиться сквозь стену его инстинкта? Что-то простое, искреннее, из их общего мира. И она нашла это. – Леви, – произнесла она тихо, но так, чтобы он точно услышал. – Я не оставлю тебя одного. Как ты не оставил меня тогда, когда я застряла на сотом уровне Dungeon and Demons и плакала от бессилия. Помнишь? Ты просидел со мной всю ночь, пока мы не прошли. Теперь моя очередь. Наступила тишина. Глубокая, натянутая. Потом раздался резкий щелчок замка. Дверь распахнулась так быстро, что она вздрогнула. Из темноты вырвалась рука, обхватила её запястье с силой, в которой не было злобы, лишь отчаянная необходимость, и втянула её внутрь. Дверь захлопнулась, погрузив её в полумрак комнаты, нарушаемый только тусклым свечением экранов заставок. Её мгновенно окружил тот же терпкий, сладковато-морской запах, но теперь в тысячу раз концентрированнее, опьяняющий. И он стоял перед ней. Левиафан в своей демонической форме, без единого клочка одежды. Его коралловые рога казались темнее ночи, чешуйчатый хвост беспокойно извивался за его спиной. В полумраке горели его глаза, как оранжевые угли, в которых плясала демоническая жажда, голод, выжидающая, почти болезненная потребность. Его грудь тяжело вздымалась, на бледной коже блестел пот. И тогда её взгляд, скользнув вниз от охваченного страстью лица, застыл. У него их было два. Два пениса, как у настоящего змея, о которых она смутно читала в каких-то научно-популярных статьях, но никогда не думала увидеть воочию, и уж тем более в таком… напряжённом состоянии. Шок сковал её на мгновение, смешавшись с жгучим любопытством. Левиафан, заметив направление её взгляда, издал сдавленный звук, между стыдом и рычанием. Он шагнул вперёд, и его руки схватили её за плечи. Прикосновение было горячим, даже сквозь ткань её платья. – Последний шанс, – прошипел он, его голос вибрировал от невероятного усилия. – Ты… ты точно понимаешь, на что соглашаешься? Что будет дальше? Это не игра. Это не аниме. Это по-настоящему. И я… я не смогу быть нежным. Его глаза впивались в неё, умоляя сказать «нет», умоляя дать ему повод вытолкнуть её и снова остаться наедине со своей агонией. Она подняла на него свой невинный взгляд. Страх был, да. Но под ним – твёрдая, простая решимость. – Да, – выдохнула она. – Иначе бы я не пришла сюда. И затем, движением, настолько естественным для её добродушной натуры, что оно обескуражило его, она подняла руку и мягко, как бы успокаивая испуганного зверя, погладила его по голове, чуть коснувшись основания горячего, твёрдого рога. Это было последней каплей. Контроль, который он удерживал тончайшей нитью, порвался. С тихим, хриплым рыком он обрушил её на пол, на мягкий, разбросанный по всему полу пуф. В тот же миг его длинный чешуйчатый хвост, живой и сильный, стремительно обвился вокруг её талии, прижимая миниатюрную фигурку к нему, не давая ни отстраниться, ни вырваться. Хвост был горячим и шершавым, но его хватка – не грубой, а почти собственнической, словно Левиафан боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит кольцо хоть на секунду. Его движения были не грубыми, но стремительными, не оставляющими времени на раздумья. Его руки, ловкие даже в этом состоянии, потянули за молнию её платья, ткань с шуршанием разошлась. – Л-Леви… – успела прошептать она, но её голос был заглушен. Его лицо опустилось к её обнажённой ключице, а затем ниже. Его язык, длинный и удивительно гибкий, горячий и влажный, провёл по её коже. Он облизывал её шею, скользнул к трепещущей грудной клетке, оставил мокрый след на животе. Каждое прикосновение его языка заставляло её вздрагивать, смесь шока и зарождающегося, незнакомого ей удовольствия пронзала тело. Он дышал тяжело и прерывисто, его горячее дыхание обжигало кожу. Он спешил, движимый инстинктом, сбрасывая с неё остатки одежды, его собственное тело прижималось к её миниатюрной фигурке, и она всей кожей чувствовала двойную угрозу, двойное обещание той странной анатомии. Когда её платье с шелестом окончательно соскользнуло на пол, Левиафан на мгновение застыл. В полумраке, подсвеченная лишь призрачным синим светом с экранов, она лежала перед ним почти обнажённой. Его взгляд, пылавший демонической жаждой, вдруг затуманился вспышкой чисто человеческого, смущения отаку. Руки дрогнули, едва касаясь тонких бретелек её бюстгальтера. – Пр-прости, – прошептал он, голос сорвался. Это было нелепо – извиняться сейчас, когда он был на грани того, чтобы взять её полностью, но привычка прятаться от реального мира, боязнь быть непринятым, дала о себе знать даже в этой безумной ситуации. Он застеснялся собственных действий, своей наготы, её уязвимости. Но гон был сильнее. Дрожащими пальцами он расстегнул застёжку, и последний кусочек кружева отошёл, обнажив её небольшую, аккуратную грудь. Он замер, глядя на неё, словно на невероятно редкий артефакт из видеоигры – с благоговением, жадностью и паническим стеснением одновременно. Затем его взгляд опустился ниже. Когда он стянул с неё последнюю преграду – тонкие трусики, – его дыхание на миг остановилось. Он залюбовался. Детское лицо MC и миниатюрное тело контрастировали с совершенной, женственной формой её половых губ, нежно приоткрытых, будто бутон. И тогда до него донесся запах. Густой, сладковато-терпкий, манящий запах её возбуждения, её выделений, словно запах невинной овечки. Этот аромат ударил в мозг, как самый мощный афродизиак, заставив его демоническую сущность взвыть от нетерпения. Разум потонул в нём. С низким, сдавленным звуком, похожим на стон, он придвинулся ближе, опуская лицо к её промежности. Ему нужно было почувствовать это ближе, глубже, узнать этот вкус. Его длинный, не по-человечески гибкий язык, истинно змеиный, выскользнул изо рта. Он провёл им по всей длине её щели, от заднего прохода до клитора, медленно, с наслаждением дегустатора, впитывая каждую каплю, каждый оттенок вкуса. MC вздрогнула всем телом и издала тихий, перехваченный стон. Это было непохоже ни на что, что она могла представить. Горячее, влажное, целенаправленное… и невероятно интимное. Левиафан продолжил. Его язык работал с сосредоточенной интенсивностью, которой он обычно уделял прохождению сложнейшего босса. Он исследовал каждую складку, нашел маленький, уже набухший бугорок клитора и принялся ласкать его круговыми движениями, то мягко, то с нарастающим давлением. Затем он проник внутрь её, всё той же гибкой, сильной мышцей, имитируя проникновение, но в то же время разнося по её внутренностям её же собственный вкус. Звуки, доносящиеся от него, были душераздирающей смесью. Он скулил – тихо, прерывисто. От удовольствия: её вкус был лучше любого нектара, пьянящим и совершенным. От смущения: часть его всё еще горела от стыда за то, что он делает, за свою наготу, за свою потерю контроля. И, самое главное, от нарастающего, невыносимого сексуального возбуждения, которое гон лишь раздувал до белого каления. Два его члена напряглись ещё сильнее, болезненно пульсируя в такт биению его сердца. Каждое его скулежное всхлипывание, каждое приглушенное рычание, когда он погружался в неё глубже, говорили о внутренней битве. Он вкушал её, поклонялся её телу своим странным, демоническим способом, и это было одновременно и актом отчаянной потребности, и неловким, смущённым исследованием, от которого у него самого перехватывало дыхание. Он был одновременно и опытным, инстинктивно знающим, что делать, и растерянным отаку, который не мог поверить, что всё это происходит наяву. Её вкус, её стоны, её запах – всё это сводило Левиафана с ума, подливая масла в и без того пылающий огонь гона. Но язык, даже такой длинный и умелый, уже не мог удовлетворить ту глубинную, животную потребность, что выворачивала его наизнанку. С подавленным, хриплым рыком он оторвался от неё, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он встал на колени перед её распростёртым телом. В тусклом свете его демоническая форма казалась ещё более внушительной и чужеродной. И самым явным доказательством этого были два его члена, стоящие вертикально, плотные, будто выточенные из тёмного коралла, с лёгким изгибом, как у змеи. На их головках выступали капли прозрачной жидкости, блестящие, как роса. Левиафан смотрел на них, затем на её маленькое, покорное тело, и скулёж снова прорвался у него из груди. Он невольно, почти рефлекторно, обхватил обеими руками за основания, начав гладить их сверху вниз, медленно, с болезненным наслаждением. Его стоны дрожали, переходя в прерывистый вой. Он явно едва мог держаться, его тело сотрясала мелкая дрожь, а чешуйчатый хвост бился о пол в отчаянном, несогласованном ритме. – Ле… Леви… – тихо позвала его MC. Её голос, пробившийся сквозь туман её собственного зарождающегося возбуждения, заставил его вздрогнуть и встретить её взгляд. Её детское личико было окрашено румянцем, глаза широко раскрыты, но в них читалось не только смущение, но и какая-то наивная решимость. Она посмотрела на его руки, занятые делом, и на его напряжённые члены. – Ты… ты хочешь… засунуть оба? Вопрос, заданный таким простодушным, почти бытовым тоном, обжёг его сильнее любого прикосновения. Он закашлялся, смущение на миг пересилив животный инстинкт. –О-очень хочу, – прошипел он, голос сорвался на полуслове. – Это… это часть… гона. Но… – Он сжал веки, пытаясь собрать мысли. – Но я не хочу… не могу… разорвать тебя. Ты же… ты же такая маленькая. Его забота, прорвавшаяся сквозь манию, была трогательной и жуткой одновременно. MC приподнялась на локтях. Её инфантильное выражение сменилось чем-то более серьёзным, более взрослым в своей простоте. – Делай то, что ты хочешь. Пожалуйста. Не сдерживайся. Я… я не против. Я же пришла, чтобы помочь. Эти слова стали для него последним разрешением, сняв последние призрачные оковы страха причинить вред. Но желание заботиться о ней, эта странная, отакушная нежность, перемешанная с демонической одержимостью, никуда не делась. – Хорошо, – простонал он. – Но… сразу скажи, если будет больно. Обещай. Она кивнула. Опустившись между её ног, он приставил головку первого члена к её влажному, уже подготовленному его языком входу. Он был обжигающе горячим. Левиафан закрыл глаза, стиснув зубы, и начал входить. Медленно, с невероятным усилием сдерживая яростный порыв вогнать его одним резким движением. Он чувствовал, как её узкое, девственное внутреннее пространство с сопротивлением, но принимает его, обволакивая плотной, горячей влагой. Когда он, наконец, полностью погрузился внутрь, из его груди вырвался долгий, сдавленный вздох облегчения, смешанный со стоном блаженства. Часть невыносимого напряжения ушла, растворившись в её тепле. Его тело слегка обмякло, но второй член, прижатый к влажной коже её лобка, пульсировал с новой силой, требуя своего проникновения. И тогда MC, лежа под ним и чувствуя странное, растягивающее, но уже не болезненное, а наполняющее чувство, сделала нечто, от чего он замер. Она осторожно, почти с любопытством, протянула руку и коснулась его второго члена. Её пальчики мягко обхватили его, погладили по длине, от основания к головке, смачиваясь его выделениями. Это простое, исследовательское прикосновение было электрическим разрядом. Левиафан ахнул, его бедра дёрнулись, проталкивая первый член ещё чуть глубже внутрь неё. Его смущение, его возбуждение, его облегчение – всё смешалось в вихре, от которого темнело в глазах. Она не только позволяла, но и принимала эту странную, пугающую часть его существа с той же простодушной прямотой, с какой предлагала свою помощь. – М-МС… – простонал он, его голос был полон немого вопроса, благодарности и нарастающей, безумной потребности пойти дальше. Её прикосновение к его второму члену было и разрешением, и немой просьбой. Он знал, что должен быть осторожен. Но её пальцы на нём сводили с ума. Он медленно начал двигать бёдрами, выходя почти полностью и снова погружаясь в её тепло, приучая её тело к ритму, к размеру, а сам тем временем всей кожей чувствовал ласку её руки на своём втором, жаждущем члене. Грань между осторожностью и всепоглощающей страстью стала тоньше паутины. Прикосновение её пальцев к его второму члену было словно сигналом. Гон требовал завершения, а её тихое, доверчивое участие разжигало огонь ещё сильнее. Левиафан чувствовал, как её внутренние мышцы постепенно привыкают к первому, становясь податливее, горячее, ещё более маняще влажными. – Г-готова? – прохрипел он, заглядывая ей в лицо, ища подтверждения или запрета. В ответ она, всё с той же простодушной решимостью, которая привела её сюда, сама направила головку его второго члена к тому же переполненному, растянутому входу. Её движения были неумелыми, но твёрдыми. Это был окончательный, безоговорочный жест согласия. Для Левиафана это стало последней каплей. С тихим, сдавленным рычанием он схватился обеими руками за ткань пуфа по бокам от её тела, сжимая её так, что костяшки побелели. Он медленно, с титаническим усилием воли, проталкивал второй член внутрь, чувствуя невероятное, почти болезненное сопротивление её тела, которое должно было принять невозможное. Каждый миллиметр давался с борьбой – его с самим собой, её с физиологией. Пот катился с его лба, падая на её кожу. Он слышал её прерывистое дыхание, видел, как её брови сведены от концентрации и нового ощущения, но не видел в её глазах страха, только принятие. И когда, наконец, он погрузился полностью, оба члена оказались заключены в её невероятно тесные, обжигающие глубины, из его груди вырвался звук, средний между стоном облегчения и рыком триумфа. Напряжение, терзавшее его все эти часы, разом спало, сменившись новой, всепоглощающей волной ощущений. Чешуйчатый хвост, уже обвивавший её талию, медленно, почти ласково скользнул выше – по рёбрам, по изгибу тела, пока его кончик не достиг её груди. Там он замер на мгновение, словно спрашивая разрешения, а затем нежно, но настойчиво обвился вокруг неё, прижимая маленькую, твёрдую вершинку к своей шершавой, горячей чешуе. Одновременно с этим основание хвоста сильнее сжало её поясницу, приподнимая бёдра навстречу его толчкам, лишая её возможности отстраниться даже на миллиметр. Он рухнул на неё, обняв её миниатюрное тело так крепко, как будто боялся, что её унесёт ветром, и прижал лицо к её шее, вдыхая её смешанный теперь с его собственным запах. А потом начал двигаться. Сначала медленно, нерешительно, проверяя границы. Но с каждым толчком, с каждым сладким сжатием её внутренностей вокруг его двойного проникновения, контроль таял. Его движения становились увереннее, мощнее, всё более неумолимыми. Он толкался в ритме, навязанном ему самим его существом, инстинктивном и неостановимом. Стоны, вырывавшиеся из его груди, уже не были смущёнными всхлипами. Это были низкие, хриплые рыки одержимости, перемешанные с её именем, с бессвязными извинениями и признаниями в том, как хорошо, как невероятно, как он не может остановиться. Его мир сузился до тёмной комнаты, до тела под ним, до двух точек невыразимого трения и тепла внутри неё. В ответ её стоны были тихими, нежными, похожими на плач, но без боли. Они звучали как музыка для его обострённого демонического слуха, как поощрение, как доказательство того, что она с ним, что она принимает. Её маленькие руки обнимали его за шею, пальцы впивались в его влажные волосы цвета индиго у основания рогов, не отталкивая, а притягивая ближе. Темп нарастал. Левиафан уже не мог, да и не хотел сдерживаться. Он толкался быстрее, глубже, почти отрывая её тело от пуфа с каждым мощным движением бёдер. Хвост его больше не был нежным. Он сжимал её талию с такой силой, что на бледной коже наверняка останутся красные полосы – следы чешуи, похожие на странный, демонический узор. Кончик хвоста при этом судорожно бился по её бедру, выдавая ту внутреннюю битву, которую Левиафан уже проигрывал: между желанием быть осторожным и животной потребностью взять всё, что она согласилась ему дать.

***

В столовой Дома Скорби давно наступила тишина. Ужин был забыт. Люцифер сидел, откинувшись на спинку стула, с мрачным, непроницаемым лицом, но его пальцы нервно барабанили по столу. Маммон перестал крутить в руках монету. Асмодей прислушивался с полузакрытыми глазами и странной улыбкой. Вельзевул перестал жевать, обмениваясь тревожными взглядами с Бельфегором. Сатана не читал, а просто смотрел в сторону коридора, ведущего в комнаты. И тогда до них донеслись звуки. Сначала приглушённые, но неумолимо нарастающие. Глухие, ритмичные удары. Прерывистые, высокие всхлипы. И сквозь них – хриплый, громкий, почти отчаянный стон, переходящий в срывающийся рыдающий крик. Это был голос Левиафана, но искажённый до неузнаваемости страстью, болью облегчения и абсолютной потерей контроля. Звук был таким пронзительным, таким интимным и таким животным, что даже Люцифер слегка побледнел. Асмодей прикрыл рот рукой, его глаза блестели. Маммон отвёл взгляд, покраснев. Вельзевул глубоко вздохнул. Бельфегор прижал к себе свою подушку, как будто ища утешения. Сатана первым нарушил тишину, его голос был сухим и бесстрастным, но в нём читалось лёгкое напряжение. – Кажется, эксперимент вступил в самую интенсивную фазу. И, судя по акустике, наша маленькая овечка… выдерживает. Люцифер резко встал, его стул громко заскрипел. – Этого достаточно, – произнёс он ледяным тоном. – Мы не будем здесь сидеть и слушать это дальше. Все – по своим комнатам. Сейчас. Приказ Люцифера повис в воздухе, но расходиться пришлось под непрекращающийся, нарастающий звуковой фон. Пока они шли по коридору на второй этаж, голос Левиафана, доносившийся из его комнаты, стал слышен ещё отчётливее. Стены Дома Скверна, несмотря на всю свою готическую монументальность, в тот вечер оказались удивительно тонкими. Больше всего «повезло» Маммону, Сатане и Асмодею. Их комнаты располагались как раз рядом с комнатой Леви, в непосредственной близости от неё. Маммон, уже доходя до своей двери, вздрогнул, когда снизу донёсся особенно громкий, протяжный стон Левиафана – звук, в котором смешались высшее наслаждение, полное саморазрушение контроля и животная победа. Затем наступила резкая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием. Признак наступившего, мощного оргазма. Маммон закатил глаза к потолку, брезгливо поморщившись. Асмодей, чья комната была прямо по соседству с Левиафаном, слышал всё с пугающей чёткостью. После того первого оглушительного стона он элегантно вздохнул, достал из тумбочки у кровати пару розовых бархатных берушей и вставил их в уши. – Интенсивность, конечно, восхитительна, – прошептал он, ложась и натягивая на глаза шелковую маску для сна, – но громкость, милый Леви-чан, явно превышает допустимые нормы эстетического удовольствия. Спокойной ночи, голубки. Сатана же, чья комната располагалась чуть дальше по коридору, но с хорошей акустикой, не спешил закрывать дверь. Он стоял на пороге, прислушиваясь к наступившей тишине, и на его губах играла лёгкая, непонятная улыбка. Он словно наблюдал за подтверждением своей гипотезы. Потом он вошёл в комнату, но дверь оставил приоткрытой.

***

В полумраке комнаты, залитой теперь только светом из аквариума, Левиафан лежал, тяжело дыша, всё ещё крепко обнимая MC. Жар гона, казалось, отступил, сменившись приятной, тягучей усталостью, разливавшейся по конечностям. Он чувствовал, как её маленькое сердце бешено стучит у него под грудью, а её пальцы слабо перебирают его волосы. – С-спасибо, – выдавил он, голос был хриплым и разбитым. – Кажется... это прошло. Он попытался осторожно приподняться, чтобы освободить её, но едва он начал вытаскивать члены, волна жара нахлынула с новой, пусть и меньшей, силой. Спазм прошел по его животу, и он застонал, снова опускаясь на неё. – Н-нет… ещё не всё, – прошептал он, смущённый и удивлённый собственной ненасытностью. – Извини… Я… я ещё хочу. MC, чьё тело было приятно ноющим и наполненным, посмотрела на его помутневшие от возбуждения глаза и мягко улыбнулась. Её простодушие в этой ситуации было почти сверхъестественным. – Хорошо. Кончай в меня столько раз, сколько тебе нужно. Я приму всё. Эти слова снова сняли последние преграды. Его гон, получив новую подпитку, уже не был таким безумным и болезненным, но желание оставалось всепоглощающим. Он снова начал двигаться, и на этот раз это были не дикие, отчаянные толчки, а более глубокие, размеренные, но не менее настойчивые движения, направленные на то, чтобы снова достичь вершины.

***

Маммон, только начавший засыпать, снова услышал приглушённые, но узнаваемые стоны. Он натянул подушку на голову и простонал: «Да сколько можно-то?!». Асмодей, даже сквозь беруши, уловил вибрацию. Он повернулся на другой бок с театральным вздохом. А Сатана, сидя в кресле с книгой, которую он не читал, лишь прикрыл глаза, слушая. Его улыбка стала чуть шире.

***

Левиафан достиг второго оргазма быстрее, с тихим, сдавленным рыком, прижавшись лицом к её плечу. Третий наступил после более долгой, почти ленивой работы бёдрами, сопровождаясь долгим, дрожащим выдохом. К четвёртому и пятому разу его тело было уже истощено, спермы почти не было – это были «сухие», спазматические оргазмы, которые выжимали из него последние капли наслаждения и сил. Каждый раз он затихал, обмякший, думая, что это конец, но через несколько минут остаточные импульсы гона, смешанные с невероятной близостью с ней, заставляли его снова начать медленное, почти бессознательное движение, пока тело не сотрясала новая, менее интенсивная, но всё же сладостная волна. После пятого он окончательно рухнул на неё, полностью опустошённый физически и эмоционально. Жар окончательно спал, сменившись глубокой, беспробудной усталостью. Его дыхание выровнялось, превратившись в тихие, ровные всхлипывания. Демоническая форма медленно отступила: рога и хвост растворились, чешуйчатые пятна потускнели. Он снова был просто Леви, измождённым, смущённым и бесконечно благодарным, крепко обнимающим в своих объятиях ту, что спасла его от безумия, приняв всю бурю его сущности.

***

Наконец воцарилась тишина. Маммон уснул. Асмодей почивал в розовых берушах. А Сатана лёг в кровать с мыслью, что завтрашнее утро в Доме Скверна обещает быть невероятно интересным.

***

Первым ощущением было тепло. Глубокое, влажное, обволакивающее тепло в самом низу живота. Затем сознание Левиафана, затуманенное глубочайшим, истощённым сном, начало медленно всплывать. Он почувствовал тяжесть на своей руке, мягкость под щекой и… это странное, интимное соединение. Он открыл глаза. В сером свете утра, пробивавшемся сквозь занавески, он с трудом различил очертания спящей MC. И он понял. Понял, что его член (один, так как демоническая форма давно отступила) всё ещё находится внутри неё. Они проспали всю ночь, соединённые вот так. Воспоминания обрушились на него лавиной: её запах у двери, её наивные слова, жар гона, потеря контроля, её стоны, её принятие… и многочисленные, бесконечные оргазмы. Ужас, смешанный с невероятным стыдом, сжал его горло. – А-а-а! – он вскрикнул, коротко и резко, и инстинктивно попытался отстраниться, но его движение разбудило её. MC моргнула, её глаза, такие же ясные и простодушные, как всегда, встретились с его полными паники. Она не оттолкнула его. Вместо этого она мягко улыбнулась, словно просыпаясь рядом с ним было самым естественным делом на свете. – Доброе утро, Леви, – прошептала она, её голос был слегка хриплым от сна. – М-МС! Я… я… – он захлебнулся словами, его лицо пылало. Он не мог выдержать её взгляд. – Прости! Прости меня! Я… я урод, я отвратительный, никчёмный отаку, я… я воспользовался тобой! Я не должен был… Он готов был рыдать. Весь его комплекс неполноценности, всё его смущение перед реальным миром и людьми в нём вырвалось наружу, окрашивая вчерашнюю ночь в самые чёрные тона. Но MC лишь покачала головой. Она нежно положила свою ладонь ему на щёку, заставив его взглянуть на себя. – Ничего страшного. Ты не сделал мне ничего плохого. Я сама пришла. Я хотела помочь. И… – она слегка покраснела, но её взгляд не дрогнул, – мне было не больно. Чтобы подкрепить свои слова, она медленно, давая ему время отреагировать, взяла его дрожащую руку и мягко приложила её к своей обнажённой груди. Её кожа была тёплой и шелковистой под его ладонью, а маленький сосок твёрдым под его пальцами. Левиафан замер. Его мозг короткнул. С одной стороны – леденящий ужас и стыд. С другой – вспышка невероятного, щемящего умиления и благодарности. Она не боялась его и не отталкивала. Она прикасалась к нему, вкладывала его руку в такое интимное место, доверяла ему даже после всего. Его лицо стало пунцовым от смущения, но в глазах, помимо паники, появилась какая-то новая, робкая теплота. Он не отнял руку, лишь его пальцы слегка дрогнули. – Но… но все слышали… – пробормотал он, снова пряча лицо. – Пусть так, – просто сказала она, поглаживая его волосы. – Ты нуждался в помощи, и пришла на помощь.

***

Спустя час, на кухне Дома Скверна царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь звоном посуды. Завтрак был в самом разгаре. Люцифер сидел во главе стола с видом короля, созерцающего свои владения после неспокойной ночи. Его взгляд был тяжёл и оценивающ. Маммон уплетал яичницу, временами косясь на дверь. Асмодей с невозмутимым видом намазывал джем на тост, но его глаза лукаво блестели. Вельзевул сосредоточенно работал над стейком, а Бельфегор, обняв свою подушку-корову, клевал носом над тарелкой с блинами. Сатана читал газету, изредка отхлёбывая чай, с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Их взгляды, как по команде, устремились на дверь, когда та открылась. Вошла MC. Она была одета в своё обычное платье, волосы аккуратно прибраны. На её миловидном лице не было ни тени смущения или стыда, лишь обычное, добродушное спокойствие. Она тихо поздоровалась и села на своё место, принявшись за апельсиновый сок. А через несколько минут в дверном проёме возник Левиафан. Он выглядел так, будто прошёл через ад и обратно. [Каламбурчик 😆]. Тёмные круги под глазами контрастировали с болезненной бледностью кожи. Его обычно растрёпанные волосы цвета индиго были приглажены неестественным образом, словно он сто раз проводил по ним расчёской. Он не смотрел ни на кого, уставившись в пол. Его движения были скованными, робкими. Самым ярким контрастом был его наряд: он был одет с невероятной, почти парадной аккуратностью. Каждая пуговица на его длинном кардигане была застёгнута, рубашка под ним идеально отглажена. Он выглядел так, будто пытался надеть на себя доспехи из безупречной опрятности, чтобы защититься от чужих взглядов и собственных мыслей. Не сказав ни слова, он прошёл к своему месту, стараясь не задевать стулья, и сел. Он не поднял глаз, уставившись в свою пустую тарелку. Его уши и шея были ярко-алыми. Он был абсолютно тихим. Казалось, он старался дышать как можно тише, стать как можно незаметнее, раствориться в тишине, которая воцарилась за столом после его появления. Это была тишина, в которой витали десятки не заданных вопросов, ироничных замечаний, насмешливых взглядов и, возможно, где-то глубоко, у некоторых – крупица понимания. Но Левиафан не встречался ни с чьим взглядом. Его мир в это утро сузился до границ его тарелки и до обжигающего воспоминания о тепле её тела и её руке, доверчиво лежавшей на его. А всё остальное – оценочные взгляды братьев, стыд, смущение – он пытался отгородить этой хрупкой, но отчаянной стеной молчания.