почему-то

— Думаешь, эта стерва с красивыми глазками поможет тебе? — Да.       Джанет старается звучать уверенно, вскидывает подбородок и сжимает кулаки, пытаясь придать взгляду твёрдость. Пытаясь убедить скорее себя, чем существо напротив, что её спасут, что ещё не поздно, что есть шанс стать нормальной девочкой с нормальной семьёй, что жизнь вернётся в привычный ритм и всё будет как раньше. Эд и Лорейн классные, взрослые, умные, они много знают про всяких потусторонних тварей, и если не они, то кто поможет? — Вот именно, дурочка. Они тебя не спасут.       Игнорирует то, что она говорит, читая напрямую мысли, залезая в голову — или это нечто всегда в её голове и никогда не покидает пределов черепа?       Столько вопросов и ни одного ответа, и Джанет начинает казаться, что она сходит с ума, что она правда больная, что с ней что-то не так, что нет никакой жуткой монахини и ворчливого старика, что это лишь плод фантазии, как говорят некоторые, презрительно косясь и перешёптываясь. Быть может, она действительно сумасшедшая, быть может, она действительно всё подстроила, быть может —       Бледные длинные пальцы легонько стукают по макушке. — Прекращай думать о глупостях. Я прямо тут, и это чертовски невежливо. Мне швырнуть кровать в стену или поджечь миленькую ёлочку внизу, чтобы убедить тебя?       Так буднично и естественно, словно это в порядке вещей, словно поднятие тяжёлой кровати или создание огня из пустоты сущий пустяк, вроде хлопка в ладоши или переключения канала пультом.       Джанет отчаянно мотает головой, не желая доставлять семье ещё больше неприятностей и пугать их. Хотя, может, стоит согласиться? Ведь тогда будут доказательства, тогда ей поверят, тогда помогут и перестанут называть лгуньей.       Валак, словно прочитав её мысли, насмешливо хмыкает и закатывает глаза, явно давая понять, что думает об её надеждах. Обидно, если честно, и страшно — это просто обман, трюк, как и говорила Лорейн, чтобы ослабить волю и заставить плохо себя чувствовать, или же надежды нет? Джанет не готова поверить, что обречена, что всё по-настоящему и это никогда не кончится.       Что лучше, быть чокнутой или быть одержимой? — Разница не так уж велика, малышка. — Прекрати читать мои мысли.       Никакого личного пространства, ничего сокровенного, только её, проклятое существо проникает везде и всюду, захватывает каждый кусочек жизни, и Джанет не представляет, как с этим бороться, как отвоевать что-то назад. — А надо ли? Разве со мной так плохо? Ищи во всём плюсы — благодаря мне вы сможете съехать из этой плесневелой развалины в приличный дом. Тебе стоит сказать «спасибо».       Самодовольно ухмыляясь чёрными губами, Валак расслабленно откидывается на руки назад, щурясь на неё, и Джанет ощущает проблеск дерзкого желания ударить по-трупному белое лицо. Но тут же пугается этого порыва и отводит взгляд, комкая в пальцах одеяло — вдруг Валак поймает эту мысль и разозлится? Вряд ли такое существо, чем бы оно ни было, воспримет даже быстро промелькнувшее желание членовредительства положительно.       Но Валак смеётся, хрипло, низко, чуть электрически, как телевизор, плохо принимающий сигнал, и совсем не кажется злым. Почему-то — но с ним вообще всё «почему-то», Джанет не понимет абсолютно ничего из того, что он делает, и не рискует спросить. Слишком боится получить ответ, слишком боится, что озвученное вслух станет необратимым, чудовищным, нависнет наточенным лезвием топора над шеей, и падение будет не остановить, и всё станет хуже в сто раз, чем есть. Она боится даже представить, сколько денег потребуется, чтобы заменить вещи, которые Валак сломал, и сколько нужно будет проспать без пробуждения, чтобы наконец полноценно выспаться.       Кто знает, какие ещё ужасы эта тварь способна творить.       Узнавать не хочется. — Не бойся, малышка, и перестань трястись. Честное слово, ты такая тряпка, Джанет.       Валак поднимается с кровати и подходит к комоду, на котором стоит распятье, и Джанет уже знает, что последует — обнажив острые зубы в оскале, он берёт деревянную фигурку и переворачивает, довольно кивая. Так гораздо лучше, ему-то точно, а вот она зябко ёжится и бросает взгляд на дверь — может, кто-нибудь зайдёт проведать её?       Но дверь остаётся закрытой.       Остальные разговаривают внизу, что-то обсуждая, оставив её наедине с самой собой, и она не понимает, почему. Разве Лорейн не хочет поговорить с ней ещё чуть-чуть? — Хватит. Я ведь уже сказал тебе не рассчитывать на неё.       Яростно хлопнув ладонью по комоду, Валак рявкает на неё, искрене рассерженный, и Джанет подскакивает на месте, испуганно уставившись на Валака — под его ладонью расползается трещина. Очередная вещь, которую придётся отправить на свалку и на замену которой придётся потратить деньги, которых нет.       Как они вообще смогут выжить? Даже если они — она — продержутся и им дадут новый хороший дом, в этот дом нужна мебель и куча всяких мелочей, а вряд ли государство будет столь щедро и выплатит им какую-нибудь компенсацию или типа того.       Слышен громкий топот.       Это мама бежит. — Джанет? Джанет, милая, всё хорошо?       В голосе мамы чётко прослеживаются истеричные ноты, каких не было даже когда отец ушёл, и Джанет очень жаль. Мама забегает и крепко обнимает её, целует в висок и осматривает в поиске ран, но Джанет в порядке, она смотрит на Валака, снова закатившего глаза так сильно, что жёлтая раздужка полностью скрывается под веками. И чем его так бесит то, что мама беспокоится?       Мягко отстранив маму и виновато улыбнувшись, Джанет говорит, что в порядке, что всё хорошо, надеясь, что след на поверхности комода и перевёрнутое распятье останутся незамеченными — и её надежы сбываются, и мама облегчённо выдыхает и уходит, попросив спускаться ужинать через пятнадцать минут. Наверное, она так просто ушла, потому что Джанет не выглядит до безумия напуганной, как в начале, сейчас, после того, как место костлявого старика занял Валак в покорёженном образе монахини, стало легче. Почему-то легче, хотя ничего естественного в его виде нет, в отличие от старика Билла — злобных тощих стариков Джанет видела предостаточно, но почему-то он внушает больший ужас, чем разукрашенная высоченная монашка. — Ауч. Я и обидеться могу.       Но он не обидится, конечно. Наверное, он так и хотел. — Тук-тук. Можно?       Нежный тихий голос в этом доме может принадлежать только Лорейн, и Джанет не сдерживает робкой радостной улыбки — Лорейн заходит в комнату, наполняя воздух запахом жасминовых духов и атмосферой уютного спокойствия. Валаку она жутко не нравится, он кривится с таким отвращением, будто ему на обед положили в тарелку кусок гнилого вонючего мяса с грязью с обочины.       А Джанет она нравится. — Это потому что у тебя крайне хреновый вкус, Джанет.       На долю секунды вспыхивает надежда, что Лорейн услышит, почувствует, что здесь кто-то третий, но Лорейн не оборачивается и не замирает, её зрачки не расширяются, дыхание не перехватывает. Она садится на постель рядом и тепло понимающе улыбается.       Валак премерзко хихикает. — Что, святые глазки не помогают? Такой дар достался паршивой человеческой девке, что за растрата.       Цыкнув, Валак подходит к ним, едва слышно шелестя подолом по полу, и плюхается на постель на спиной Джанет, растягиваясь так, чтобы заглянуть ей в лицо. До чего же он длиннющий и гибкий, чёрт возьми.       Будто змея. — Спасибо за комплимент.       Ткнув пальцем в лоб, но осторожно, мягко, игриво, Валак переводит взгляд на Лорейн, морща нос, и жадно таращится в её глаза. — Джанет?       Дёрнувшись, она вспоминает, что они тут не вдвоём, и поднимает голову на Лорейн. Сложно вести разговор одновременно с двумя, учитывая, что один из участников не слышит второго. Главное не запутаться — или можно не переживать, ведь это Лорейн, которая тоже видит и слышит всякое?       Джанет не уверена, как лучше поступить. Она хочет помощи, освобождения, но отчаянно боится полностью раскрыться — Валак ясно дал понять, что нельзя рассказывать о нём, и она не решается ослушаться.       И вообще, про змею был не комплимент. Но у него всё наоборот, так что, чтобы его задеть, надо сказать, какой он добрый, заботливый, чуткий, похожий на плюшевого мишку или котёнка.       Скосив глаза на мраморно-белое лицо с чёрными губами и сверкающими жёлтыми радужками, она пытается придумать что-то милое, но на ум не приходит ничего, кроме хеллоуинских масок. — Я заметила перевёрнутое распятье.       Лорейн говорит осторожно, подбирая слова и не давя, но Джанет поджимает губы, не зная, что ответить. Свалить всё на Билла? Не говорить же правду или врать, что это сделала она — пытаясь избавиться от злобного духа, никто не станет переворачивать крест.       Но Лорейн будто бы и не совсем спрашивает, будто ей не нужен ответ, будто она прекрасно понимает, как это произошло и просто подталкивает её к откровенности. Вот только Валак явно против, шлёпает её по бедру, не давая забыть о своём присутствии, и Джанет молчит. — Не бойся. — «Не бойся», ха. А что ты можешь, ни себя защитить не можешь, ни мужа. Я ведь предупреждал, идиотка. Не хватило мозгов даже на то, чтобы это понять и не совать нос не в своё дело?       Боже, его ненависть к Лорейн невыносима. Когда она появляется рядом, то у него открывается рот и не закрывается очень долго, он превращается в настоящего болтуна и стреляет оскорблениями в невероятных количествах, отказываясь объяснять, что ему настолько сильно не нравится.       Секундочку.       О чём Валак предупреждал Лорейн и причём тут Эд?       Очень хочется спросить, но в открытую при посторонних с ним не поговорить, и почему-то именно сейчас, как на зло, он делает вид, что не читает её мысли, не отвечая на немой вопрос.       Вредная сволочь.       Снова опустив на него взгляд, Джанет убеждается, что он отлично понял её интерес, но намеренно игнорирует, ухмыляясь буквально до ушей, как не может ни один человек.       Может, ей из вредности рассказать что-то Лорейн? Не его имя, конечно, она не настолько рискованная, но хотя бы факт, что есть нечто помимо старика. — Я просто…       Договорить ей не позволяет широкая ладонь, закрывшая рот. Кожу обжигает холодом, не вымолвить ни слова, и Валак предупреждающе смещает мертвяцки ледяную руку и постукивает указательным пальцем по губам. Нельзя.       И даже когда ладонь пропадает, Джанет молчит, разглядывая складки на одеяле так, словно перед ней книга с великим знанием.       Поняв, что беседа не клеится и не двинется с точки, Лорейн ласково гладит её по голове и уходит, напоминая, что ужин будет вот-вот готов.       И уходит, не закрывая дверь, оставляя их наедине. — Семейный ужин, какая прелесть. Если бы у меня был желудок, меня бы стошнило.       Валак садится сзади, обнимает поперёк живота и прижимает к себе, вжимает в себя, не больно, не давяще, но крепко, и ей кажется, что он хочет слить их в целое, соединить в одно, поглотить её и раствориться.       В его объятиях холодно, но до странного надёжно, и то, что её держат вот так, не собираясь отпускать, обещая всегда быть рядом, не отворачиваться, выслушивать, внушает какое-то извращённое чувство умиротворения. От этого она ощущает себя по-настоящему сумасшедшей. Какому адекватному человеку будет спокойно, когда его обнимает потустороннее существо, кошмарящее всю семью?       Почему Валак вообще выбрал её? Почему не кого-то другого? Потому что она изначально, сама по себе, ненормальная, отличающаяся, немного чокнутая? — Почему, Джанет? Потому что ты была одинокой слабачкой.       О, так теперь он отвечает на её невысказанные вопросы.       Сволочь.       Почему-то, когда он позади и обнимает её, прижимаясь вплотную и давая опору как прочнейшая стена, она почти не боится, почти уверена, что ничего плохого не случится, что неважно, что она скажет или подумает, он не разозлится и не причинит вреда.       Действительно, она чокнулась.       Валак целует её в макушку, а затем прижимается щекой. Она не ощущает щекочущего волосы дыхания. — Но не волнуйся, малышка Джанет. Я сделаю тебя сильной.       С первого этажа раздаётся крик Маргарет, зовущей есть, и Валак недовольно цокает, выпуская из кольца рук и поднимаясь, с хрустом потягиваясь. Звук такой, как будто позвоночник сломался в нескольких местах. Может, так и есть, и короткая вспышка потребности размять мышцы быстро пропадает — вдруг Валак что-то сделает и её кости захрустят также? Она-то обычный человек и не сможет подобное пережить. — Ну что, малышка, пошли.       Протянутая ладонь приглашающе раскрыта, Джанет не очень хочется хвататься за неё, но это не выбор, лишь иллюзия, и она вкладывает руку в его, уже не вздрагивая от могильного холода. Как парочка, какое глупое нелепое сравнение, они спускаются вниз по лестнице, и Джанет надеется, что со стороны это не выглядит слишком странно — ведь для остальных Валак невидим, и она словно держится за воздух.